Часть XIII. Глава 61. В полной темноте

      Я не двигался.       Мари ушла. Тихо притворила за собой дверь и исчезла. Я не помнил, когда это точно произошло — час, два назад? Отец был на службе — очередное совещание, которое затянулось допоздна. Фрау Шнайдер ушла к сестре еще утром и обещала вернуться только завтра. Я был один в пустом доме.       В комнате было очень холодно — камин практически потух — и я ощущал, как заледенели руки. Но я не двигался. Просто сидел на диване у камина и смотрел на огонь. А точнее на его отсутствие. Дрова прогорели до углей, но я не стал подбрасывать новых. Мне было все равно. Пусть гаснет. Пусть выгорит дотла. За окном стемнело, но я не отправился спать. Я не мог спать. Не мог есть. Не мог сдвинуться с места.       Вокруг стояла тяжелая, звенящая, удушливая тишина. Не та приятная и легкая, какая бывает от счастья или любви. А такая, перед которой тебе сообщили о смерти дорогого человека и оставили с этими оглушительными мыслями. Мысли.       В моей голове бессвязной кучей крутились мысли — слова, образы, звуки. Ее голос. Голос Мари. Я…не чувствую.       Ее лицо, когда она это говорила — почти спокойное, неожиданно чужое. Я не чувствую того, что чувствовала раньше.       Ее рука, которая больше не тянулась, чтобы сжать мою. Кольцо на ее пальце — то самое неофициальное, которое я надел ей еще давно и она носила его как напоминание — больше не блестело. Конечно, ведь она его сняла. А заметил я это только сейчас. Возможно, она не носила его уже давно. Откуда мне было знать? Мы же виделись дай бог раз в год. Это означает конец нашей главы. Конец главы. Конец главы. Конец. Главы.       Слова стучали в висках снова и снова. Они повторялись с той же периодичностью, с какой солдат втыкает штык во врага, чтобы наконец добить его. Чтобы уничтожить. Я сжал глаза — и под веками вспыхнуло ее лицо. Не то, что было в последний раз — бледное, сосредоточенное, напряженное. Другое. Из прошлого. Далекого и счастливого прошлого. Когда мы с ней сидели летним вечером на лавке у реки и она впервые сказала: «Мы можем дать друг другу шанс». Ее глаза сияли. Рука взволнованно сжимала мою. Она была счастлива. Она сияла. Она любила. Я тебя не люблю.       Я распахнул глаза так резко, что мое зрение исказилось. И снова, где-то под веками, возник ее образ. Ее глаза. Я всегда любил ее глаза.       Мари была не просто женщиной, которую я любил. Она была символом. Тем самым человеком, к которому можно было прийти и просто быть с ним. Без страха, без сомнения. Она была домом, который ждал меня, куда бы я не уехал. Тем местом, куда я мог вернуться. Человеком, который обещал мне счастливую жизнь. Где не было войны. Только Мари — ее смех, ее рассказы, ее мечты и желания. Я возвращался домой ради нее. Я ждал встречи с ней, планировал, мечтал. Мечтал вернуться домой. В безопасность.       Но вот я приехал, а дом оказался пустым. Опустошенным. Холодным. Чужим. Время вышло. Ты не успел. Ты больше не нужен. Я тебя не люблю.       Я сжал кулаки. Ногти впились в ладони, а суставы хрустнули. Мое тело — всегда державшееся прямо — вдруг ссутулилось. Я сжался, как эмбрион, припав лбом к коленям. Во мне что-то бурлило. Какая-то жгучая смесь, готовая вот-вот выплеснуться наружу. Не то грусть, не то обида. Ярость. Чистая, разрывающая ярость раненого человека.       Я злился на Мари.       За то, что она ушла сейчас, когда я этого меньше всего ожидал. Когда я был на самом дне. За то, что не дождалась. За то, что сдалась. За то, что воткнула нож и оставила истекать кровью. За то, что, несмотря ни на что, ей хватило смелости сказать правду, а мне — нет. Она отняла у меня эту иллюзию безопасности — взяла и вырвала ее у меня прямо из-под ребер. Но она сделала все правильно. Чем дальше мы с ней заходили в иллюзию того, что все будет хорошо, тем сильнее мы мучали друг друга.       Но я злился и на себя.       За то, что не смог ее сохранить. За то, что молчал, когда нужно было говорить. За то, что не слышал, когда нужно было слушать. За то, что закрывал глаза, когда нужно было смотреть. За то, что не сумел преодолеть эту свою проклятую привычку отстраняться от всех и вся. И я ведь отстранялся от нее. Постепенно. А потом начала отстраняться и она. Реальность победила. Реальный мир, реальные отношения, реальные люди. А не человек, который находится за сотни тысяч километров от дома и даже сам не знает, когда вернется. Вернется ли? Конечно, я ее понимаю. Мы пытались. Я пытался. Она пыталась. Но в конце выбрала реальность. И ушла. А я остался. Я не смог. Я не справился. Я сделал недостаточно.       А еще я злился на войну.       На эту бессмысленную, бесконечную, разрушающую, пожирающую все живое войну. Войну, которая разделила нас, поместила в разные уголки карты и придумала испытание расстоянием и временем. И мы это испытание не прошли. Это означает конец нашей главы. Да заткнись ты. Заткнись. Заткнись!       От понимания не становилось легче. Понимание не отрезвляло. Мозг не мог прекратить душевную боль.       Я зажмурился сильнее — и снова ее лицо. Уже другое. С жалостью в глазах. Ее образ приходил ко мне как непрошеный гость. Такой знакомый и родной, но в одночасье ставший сущим кошмаром и пыткой. И гость этот не собирался уходить так просто.       А мой мозг — раненый, совсем недавно еще покалеченный французской пулей, встревоженный — уже воспринимал это лицо как угрозу. Как то, что причинило боль и может причинить снова. Как то, от чего нужно защищаться. Нужно бежать. Но тот же самый мозг не давал мне запихнуть эти мысли куда подальше. Это был замкнутый круг. Я тебя не люблю.       Мое тело дернулось как от удара током. Как будто мне дали пощечину.       Я вдруг отчетливо почувствовал, как задыхаюсь. Воздух, проходивший сквозь стиснутые зубы, будто не достигал легких. В горле образовался ком, готовый вот-вот вырваться наружу вместе с криком, слезами и яростью. В висках запульсировало — тупая, знакомая боль, которая теперь всегда возвращалась в моменты сильного стресса или перенапряжения. Эта пульсация будет вечно напоминать мне о пуле. О пуле, которая должна была меня убить. Но не убила. Оставила жить. Ради чего? Ради этого?       Война. Мари. Война. Мари. Все смешалось в один тугой клубок боли.       Я вскочил с места. И почти тут же пожалел об этом. Больная нога отозвалась вспышкой боли — прострелила от бедра до колена — и я пошатнулся, едва не упав. Из моей груди вырвался нечеловеческий, сдавленный крик. Я схватился побелевшими пальцами за каминную полку, стиснул зубы до хруста.       Вдох. Выдох. Нужно отвлечься. Нужно подумать о чем-то другом. О хорошем.       Ничего хорошего не было.       Я попытался взять себя в руки. Собрать все эмоции и убрать в дальний ящик, как учил отец. Офицер должен держать лицо. Офицер должен контролировать ситуацию. Офицер должен быть сильным.       В следующую секунду мой кулак с силой впечатался в стену. Боль была мгновенной и отрезвляющей. Костяшки больно хрустнули. Кожа зацепилась за грубое покрытие. Штукатурка осыпалась на пол. Я ударил еще раз. И еще. И еще, не чувствуя, как кожа на пальцах лопается, а пятна крови на обоях разрастаются. Где-то на краю моего сознания промелькнула здравая мысль — отец и фрау Шнайдер будут крайне недовольны подобной порчей имущества. Но мне было все равно.       Слезы текли по моему лицу — горячие, быстрые, неотвратимые, — смешиваясь с кровью из разбитых костяшек. Я не помнил, когда так плакал в последний раз. Кажется, никогда. Но сейчас меня трясло. Крупной, неконтролируемой дрожью. Я рыдал, как не рыдал даже в детстве — беззвучно, только плечи вздрагивали, а из горла вырывались какие-то животные звуки, не похожие на человеческую речь.       — Черт! — вскрикнул я, не прекращая сбивать руки в кровь. — Черт! Черт! Черт!       Я схватил с каминной полки первый попавшийся мне под руку предмет — фарфоровую статуэтку, одну из тех, которые фрау Шнайдер собирала — и с силой швырнул ее в стену. Она разлетелась на множество мелких осколков, подобно тому, как разрывается граната, но звон осыпающегося фарфора потонул в моем истошном крике:       — Что мне теперь делать?! Что?!       Я закрыл глаза, прижал руки к лицу и надавил на глазницы. Мне хотелось выдавить эту боль, перестать чувствовать, перестать существовать. Перестать видеть ее лицо и слышать ее голос в своей голове. Я не чувствую того, что чувствовала раньше.       Нет. Нет, нет, нет. Я зажмурился сильнее, до цветных кругов под веками, но голос не исчезал. Он звучал снова и снова, как заевшая пластинка, как пуля, которая всё летит и летит, чтобы в конечном итоге разорвать сердце в клочья. Ты был мне дорог, Клаус.       Был. Был — в прошлом. Как дом, в котором ты вырос и в который больше никогда не вернешься. Как детство, которое кончилось и оставило после себя только старые фотографии и запах выпечки по воскресеньям. Это означает конец нашей главы.       Я закричал. Глухо, сдавленно, согнувшись пополам. Крик вышел не столько громким — на него просто не осталось сил — сколько разрывающим. Он шёл откуда-то из самой глубины, из той чёрной дыры, которая образовалась внутри меня, когда Мари закрыла за собой дверь. Я кричал, сжимая руками волосы, и крик разрывал мне горло.       В стену полетела книга.       — Будь все проклято! Ненавижу! Ненавижу!       Под руку попалась пепельница. Моя собственная фуражка — которая лежала на столике перед диваном, где совсем недавно сидела Мари — улетела куда-то в сторону полок. Прощай, Клаус.       — Чертова война!       Я снова ударил о стену. Я больше не мог выносить это — эту пустоту, эту несправедливость, эту тишину и осознание того, что все, через что я прошел, было зря.       Мари ушла. Она была теплом в холодной комнате, голосом в телефонной трубке, который я хотел услышать.       Война не кончается. Она никуда не делась. Она по-прежнему здесь, еще не добралась до нашего дома, но уже стоит на пороге. И она ждет, когда я вернусь. Она ждет меня, чтобы наконец показать, что не осталось ничего. И я просто не понимаю, что мне делать.       Когда я остановился, тяжело дыша, мои руки мелко дрожали. Кровь с разбитых костяшек капала на паркет. Я ощутил как боль в ноге снова прошила колено, и оперся здоровым плечом о стену, чтобы не рухнуть. Сполз по стене на пол. Прижал колени к груди, уткнулся лбом в ноги, обхватил голову руками. И замер.       В доме было тихо. Так тихо, что я слышал собственное быстрое дыхание и глухое биение сердца в висках. И в этой тишине я вдруг отчетливо понял: я устал. Не просто устал — выжжен дотла. Физически — от недосыпа, от боли, от ранений. Ментально — от постоянного напряжения, от необходимости контролировать все и всех. От страха. От одиночества. Я устал быть сильным. Ради чего мне идти дальше?       Ради себя? Я давно перестал ощущать себя как человек, который имеет какую-то ценность. Я был офицером. Сыном своего отца. Женихом Мари. Инструментом, функцией. Но я никогда не был просто Клаусом — человеком, который чего-то хочет, у которого есть свои цели, свои мечты; который имеет право на жизнь, а не на бесконечную службу. Может стоит стараться ради этого? Чтобы однажды — когда война кончится и если она кончится — увидеть мир? Услышать тишину природы и увидеть ее красоту.       Ради Мари? Я все еще был зол. Зол до скрежета зубов и натянутых нервов. Но я не мог ее возненавидеть. Я понимал ее. И ценил за силу духа и честность. Она не предала меня. Но обескровила мое сердце. Она не была плохой. Никогда не была. Она была слишком большой частью моей жизни, чтобы я мог вот так вычеркнуть ее. Человек, с которым я вырос. Я знал ее смех, родинку у носа, ее милое смущение, ее привычку оборачивать чайный пакетик вокруг ручки кружки.       Я не мог обещать, что прощу ее прямо сейчас. Но я мог дать себе слово, что не отвернусь от нее, если она будет нуждаться во мне. Что я приду, если она позовет. Что я приму любое ее решение — даже это. Даже то, которое разбило мне сердце. И я буду защищать ее, если понадобится, как защищал все эти годы.       И еще…Сара.       Сара, которая была в Дрездене со своей сестрой и даже не догадывалась о том, что происходит здесь. Которая верила в меня, даже когда я сам в себя не верил. Которая держала меня, когда я не мог видеть. Которая сидела рядом и терпеливо принимала меня таким, какой я есть. Я не знаю, заслужил ли я такую веру. Но я точно знаю, что не хочу потерять ее и подвести.       И я встану. Я пойду дальше. Ради тех, кто мне дорог. Ради тех, кому я еще нужен.       Я медленно, опираясь о стену, поднялся на ноги. Тело сопротивлялось. Постоял. Потом подошел к камину и бросил в него несколько поленьев. Через время — показавшееся вечностью — огонь снова разгорелся. Стало чуть теплее.