Глава 63. 25-28-06

      К началу марта я уже был в Румынии. Подача документов не заняла много времени — меня быстро распределили в дивизию СС «Рейх», где закрепили в полк «Дойчланд». Я служил помощником командира полка — штандартенфюрера СС Вильгельма Биттриха. Но всей дивизией «Рейх» заведовал группенфюрер Пауль Хауссер, которому мы все и отчитывались.       Нашу армию расположили в районе румынского города Тимишоары — это была наша отправная точка для наступления. Почти семьсот тысяч немецких солдат прибывали к границам, каждый день перегружая городские дороги, железнодорожные станции и прочие транспортные артерии страны. И вся логистика ложилась на мои плечи — нужно было максимально грамотно и быстро доставить сюда тонны горючего, сотни единиц военной техники и миллионы боеприпасов. Мои будни в реквизированном румынском доме представляли собой сплошные тонны рапортов, телефонных звонков и бесконечной ругани с тыловыми подразделениями. Все люди отчего-то меня раздражали. Я постоянно был без настроения. То кто-то неправильно распределил запасы, то грузовик с продовольствием не дошел до места или кто-то элементарно заболел. Эти мелкие проблемы все накапливались и накапливались, образуя неприятный ком. Но это спасало меня. Спасало от Берлина, от неприятных мыслей и тишины, что пожирала меня, стоило мне только остановиться и прекратить что-то делать. Я с раннего утра и до самого вечера был на ногах — «сходи туда», «найди того», «доложи этому» — это был бесконечный, изматывавший без по кругу.       Сара была здесь же, при батальонном лазарете. Мы прибыли в Румынию вместе. Правда, путь был не из легких. Я приехал к ней в Дрезден, откуда нам было легче всего отправляться.       Кстати, мне довелось даже познакомиться с ее сестрой Рейчел. Это произошло прямо на вокзале, когда я дожидался Сару. По моему первому и единственному на данный момент впечатлению сестры Доун показались мне немного разными. И ладно характер, это достаточно распространенное отличие. Рэйчел, в отличии от своей сестры, обладала более, как бы так сказать, ярким характером. Яркая, энергичная, бойкая почти что дерзкая девушка с ярко-рыжими волосами, она явно была с характером. Теперь, зато, мне стало чуть понятнее, в кого Сара такая. Конечно же я прекрасно понимал, что между нами с Сарой существуют правила жесткой субординации, которые часто не позволяют нам спокойно общаться.       В общем и целом, я могу сказать, что в нашем знакомстве с Рейчел Доун не было ничего примечательного. Она наконец-то увидела того кто, как она выразилась: «таскает ее сестру по всему свету». Да, именно это я и делаю. И именно с такой формулировкой, повисшей между нами, мы отправились в путь. На поезде мы за день добрались до Австрии, до города Грай, граничащем с Венгрией. Там мы с Сарой переночевали и дожидались следующего поезда. Я не сумел отказать фройляйн Доун в ее желании погулять по городу пару часов до отправки. Грац оказался приятным, тихим австрийским городком, с красивой Главной площадью в средневековом стиле. Вся архитектура была выполнена в элегантном стиле эпохи Возрождения и барокко.       Несколько часов Сара с крайне увлеченным видом бродила по тихим улочкам города, в то время как я молчаливой тенью следовал за ней, изредка перебрасываясь парой слов. Все мои мысли были заняты планами по предстоящей операции и девушка, как мы и «условились» во время нашего телефонного разговора, нисколько не возмущалась по поводу нашей с ней игры в молчанку. Это меня очень радовало. Наконец мы оказались специализированном военном поезде «Грац-Тимишоара/Австрия-Румыния». Нам предстояло проехать через всю Венгрию, чтобы наконец-то оказаться в нужном месте.       И уже здесь, в третьем по величине городе Румынии, мы оба занимались работой. Соблюдая про этом безупречную субординацию. Для всех вокруг мы были лишь «оберштурмбанфюрером Бауманом» и исполнительной медицинской работницей «фройляйн Доун». Все мои подчиненные знали — эта женщина закреплена за мной личной медсестрой, чтобы следить за состоянием здоровья, а высшее командование лишь закрывало на это глаза. Я был достаточно исполнительным, хорошим и опытным офицером, прошедшим через Польшу и Францию, так что списывать меня со счетов из-за моих прошлых ранений никто не собирался. И командованию, ровно как и медицинской комиссии в Берлине, было проще пойти мне на уступки, чем судорожно искать нового офицера.       С Сарой мы пересекались редко — чаще всего на виду у солдат и других офицеров — обмениваясь лишь короткими, сухими фразами исключительно по делу. Фройляйн Доун была слишком занята работой в лазарете — ровно как и фронту, медицинским частям требовалось больше количество материалов. Кучи инструментов, препаратов, средств, бинтов, нитей. И всего этого. Я, бывало, часами слушал эти доклады от главного врача пока составлял списки запросов. Но не смотря ни на что между нами с фройляйн Доун присутствовало нечто, что было скрыто от лишних глаз. В те дни, когда я — заваленный работой — не мог даже подняться из-за стола, Сара была рядом. Она могла заглянуть ко мне в перерыве между своей работой и принести мне что-нибудь — суп, паек, порцию жаркого с полевой кухни или просто поставить на стол чашку бодрящего кофе. Если во время работы она замечала, что я бывал слишком раздражителен, могла просто принести мне стакан с таблеткой от головной боли. Она — ровно как и я сам — прекрасно знала, что головная боль является следствием моего французского ранения. Сара не лезла ко мне с расспросами, не задавала вопросов. Она просто была рядом, как и обещала, а я защищал ее. Постоянно держал ее в поле своего зрения, интересовался, все ли есть в медицинских частях, передавал Саре лишние порции еды или давал ей отдых, когда видел, что девушка буквально валится с ног от усталости. Она могла возражать, могла перечить мне, но в итоге принимала мою помощь, потому что понимала, чего мне это стоило. Это было единственное, что удерживало меня на плаву.       Еще в самом начале марта — в ночь с 28 февраля на 1 марта — наши штабные радиоприемники зафиксировали первую крупную новость, способную переменить ход балканской операции. Болгария официально примкнула к Тройственному пакту. И буквально в тот же момент немецкие войска хлынули через Дунай из Румынии в Болгарию, чтобы занять стратегически важные позиции для дальнейшего нападения на Грецию в рамках операции «Мартин». Но наша дивизия оставалась на месте.       Слухи о том, что Югославия колеблется в принятии стороны, циркулировали по штабу несколько долгих недель. Офицер в столовой то и дело спорили, чуть ли не до ставок, уступит ли принц-регент Павел давлению со стороны Берлина. До нас доходили шепотки о том, что Гитлер собирается уломать Югославию, предложив им Салоники. Весь наш батальон в те дни буквально замер в ожидании решений с верхушки. Каждое утро начиналось с собрания офицеров штаба и перетекало в перепроверки накладных, прослушки радиоканалов, новостных сводок и ожидания приказов, которые менялись трижды на дню.       25 марта штабной радист примчался в оперативный отдел, едва не сбил с ног адъютанта, размахивая телеграммой, присланной прямо из Берлина. В Вене — в присутствии Гитлера и Риббентропа — был подписан протокол о присоединении Югославии к Тройственному пакту. Это было облегчение, которое ощутимой волной прошлось по всему лагерю. Солдаты заметно расслабились, кто-то даже шутил, что мол: «все, теперь все Балканы встретят нас не с пулями, а с молодым вином и парадным транзитом прямиком до греческих границ». Я, честно признаться, сам поймал себя на мысли, что напряжение, мучащее меня уже целый месяц, немного отпустило. Простой мирный проход. Это значило, что вся моя титаническая работа по логистике теперь попросту сведется к минимуму — графику движения, маршрутам и датам.       В тот вечер я впервые за три недели закончил работу раньше обычного. У меня вообще впервые в тот день появилось свободное время. Небо над Тимишоарой заволокло густыми тучами, накрапывал мелкий, ледяной дождь. В этой местности было два вида погоды — проливной ливень или то, что было после него. Солнце бывало, но оно просто не успевало согреть и высушить влажную землю.       Я шел по раскисшей глине — надвинув фуражку глубоко на глаза, чтобы вода не попадала в лицо — мимо палаток полевого госпиталя, когда из дверей перевязочной вышла Сара. На ходу она поправляла шерстяной платок, накинутый поверх форменной куртки. Я остановился. Между нами было шагов пять, повсюду шныряли солдаты, но я смотрел исключительно на фройляйн Доун.       — Вы сегодня рано, оберштурмбанфюрер, — тихо сказала она, делая шаг навстречу. Ее голос был тихим, спокойным, но в глазах я отчетливо видел ту же усталость, что и у меня.       — Как и вы, фройляйн Доун, — я склонил голову, чтобы лучше слышать ее, и прищурился от измороси, летящей в лицо. — Лазарет готов к маршу? Теперь, когда подписан пакт, нас могут снять с места в течении ближайших сорока восьми часов. Двинемся транзитом до Греции.       Сара посмотрела на меня долгим, пристальным взглядом и кивнула.       — Все готово, оберштурмбанфюрер. Я тщательно проверила запасы и медицинское оборудование. Но…— она запнулась, оглянувшись на ближайшие палатки чтобы убедиться, что нас никто не слушает. — Вы действительно верите, что все пройдет так гладко? Я понимаю, солдаты радуются мирной прогулке, офицеры рады, что дело обойдется без потерь. Но сербы…они ведь нас ненавидят. Наш капитан медицинской службы говорит, что население Югославии настроено достаточно враждебно по отношению к Германии.       Я почувствовал, как в моей голове, против моей воли, включился холодный аналитический расчет. Сара была права. Сербская армия и общество были крайне недовольны подписанным пактом.       — Даже если это так. Наше дело — выполнять приказы и обеспечивать продвижение армии, фройляйн Доун, — произнес я чуть резче, чем следовало. Конечно она была права, но я еще не свыкся со всей этой ситуацией. — Не стоит думать об этом. Лучше отдыхайте, пока есть возможность. У вас сегодня укороченный день. Вы свободны. Я уже отправил распоряжение о пополнении медицинских запасов, составленное на основе ваших требований.       — Хорошо, — она едва заметно улыбнулась уголками губ и сложила руки в замочек. — Благодарю, оберштурмбанфюрер. Постарайтесь тоже поспать. У вас снова дрожат пальцы от перенапряжения.       Она почтительно кивнула мне, как всегда делала на службе, и пошла в сторону своей палатки. Я проводил ее взглядом, неосознанно пряча правую руку в карман брюк. Пальцы действительно дрожали.       Уже через тридцать шесть часов — 27 марта — ситуация изменилась.       Группа высших офицеров ВВС во главе с генералом Душаном Симовичем совершили военный переворот в Белграде. Принц-регент свергнут, пакт недействителен, а на улицах Югославской столицы беснуются толпы с лозунгами «Болье гроб него роб!». В Берлине, как доносили из штаба корпуса, бушевала настоящая буря. Гитлер был в ярости.       Тем же числом, 27 марта, была издана «Директива №25»       «Военный путч в Югославии изменил политическую обстановку на Балканах. Югославию, даже если она на первых порах сделает заявление о своей лояльности, следует рассматривать как врага, а потому разгромить как можно скорее…Я намерен вторгнуться в Югославию…и нанести уничтожающий удар югославским вооруженным силам…»       На следующий день после издания Директивы дверь штабной комнаты резко отворилась. Когда я поднял голову от топографических листов, то увидел, что на пороге стоял оберштурмфюрер СС из оперативного отдела дивизии — уставший, запыхавшийся, в вечно промокшем от весенней измороси кожаном плаще. Он четко вскинул руку в приветствии, а затем положил на стол увесистую папку с потертыми краями. На титульном листе из плотной бумаги был выведен крупный штамп: SS-Division “Reich” (mot.) Abt. Ia - Az. 1a/Op. Nr 41/41 Geheime Kommandosache! ( Секретное дело командования!) Экз. №4       — Приказ о наступлении, господин штандартенфюрер, — негромко произнес офицер связи, обращаясь к сидевшему все это время у окна командиру полка. — Лично от группенфюрера Хауссера. Изъято из сейфа штаба дивизии два часа назад.       Штандартенфюрер Вильгельм Биттрих, не вынимая изо рта неизменной сигареты, лишь отрывисто кивнул и указал офицеру на дверь. Как только тот вышел, Биттрих повернулся ко мне. Его лицо с резкими чертами оставалось совершенно спокойным.       — Займись этим, Клаус, — Биттрих стряхнул пепел в набитую окурками консервную банку и кивнул на папку. — Разбери этот штабной мусор, присланный от Хауссера и изложи мне суть. Что там опять придумали наверху?       Я придвинул папку к себе и раскрыл. Внутри находился массивный машинописный текст — «Divisionsbefehl für den Angriff gegen Jugoslawien» (оперативный приказ по дивизии на наступление против Югославии). Мои глаза сразу же зацепились за жесткие, сухие военные формулировки первого пункта: 1. Lage (Обстановка): Ввиду враждебного акта со стороны Югославии и проведения там скрытой мобилизации, фюрер приказал уничтожить Югославское государство с беспощадной суровостью. 41-й моторизованный корпус развертывается в Банате (Румыния) с задачей нанести молниеносный удар, рассечь силы противника и овладеть Белградом до того, как сербская армия организует прочную оборону на речных рубежах.       За сухими штабными строчками приказа отчетливо угадывались настроения фюрера. Я перевернул страницу, пробежался по тексту, ища конкретные цели для нас: 3. Auftrag für das SS-Inf.Rgt. "Deutschland" (Задача для полка «Дойчланд»): Полку «Deutschland», скрытно сосредоточенному в районе Темешвара (Тимишоара), в день «Х» перейти государственную границу на заданном направлении. Задача: сформировать сильный передовой отряд на бронетехнике. Пробить приграничный заслон югославов. Не ввязываясь в затяжные бои за населенные пункты, развивать стремительное наступление по оси Тимишоара — Алибунар — Панчево. Конечная цель полка — выход к северному берегу Дуная напротив Белграда.       Вместе с текстом приказа на стол веером легло еще куча невероятно важной макулатуры: оперативная тактическая карта, разведсводка последних недель, гидрографический разбор — довольно красноречиво предупреждающий о весенней распутице и нестабильных переправах, — и план прилагаемых сил.       Биттрих подошел ближе, оперся ладонями о стол и внимательно всмотрелся в карту, над которой я уже разложил листы со схемами.       — Скорость... — Биттрих хмуро усмехнулся, разглядывая линию наступления. — Они там, в Берлине, не видели здешней грязи и оползней из-за постоянных ливней, — он ткнул пальцем прямо в карту, отчего пепел с его сигареты посыпался на бумагу. — Танки Клейста идут на Белград с юга, и OKW устроило между нами соревнование, кто первый займет столицу. Хауссер хочет, чтобы мы расшиблись, но успели раньше.       Он выпрямился и посмотрел мне прямо в глаза. Долго молчал, будто что-то прикидывал. После чего полковник сказал:       — Берешь под свое прямое командование второй батальон, саперов и роту бронетранспортеров. Задача уже поставлена. Если застрянешь в этой проклятой грязи — вытаскивай технику всеми силами. Если мосты взорваны — переправляйся на лодках, но темп не сбавляй. Действуй на месте жестко и по обстановке. Если увязнете в Банатских болотах — Хауссер снимет голову с меня, а я — с тебя. А из твоей фуражки сделаю себе новую пепельницу. Вопросы, оберштурмбанфюрер?       — Никаких, господин штандартенфюрер, — ответил я, слегка склонив голову в знак понимания, чувствуя, как внутри закипает чисто военный азарт. — Второй батальон готов. Мы выступим точно в срок. Будем готовы к 6 апреля.       — Выполняй, Бауман, — Биттрих вдруг смягчил тон и крепко хлопнул меня по плечу. — И помни — связь со мной по радио будет дрянной из-за всех этих холмов. Вся ответственность за передовой отряд на тебе.       Все приказы были отданы, все детали — сотню раз согласованы. Никаких отсрочек, никаких мирных переговоров или новых договоров от берлинского руководства не поступало. А это значило только одно — в моем распоряжении оставалось девять дней. С 27 марта по 5 апреля включительно. Девять дней на то, чтобы превратить разрозненную, едва знакомую друг с другом группу людей в едины, безупречно отлаженный военный механизм, который можно было бы без страха пустить в бой.       Эти девять дней стали для меня настоящим испытанием на прочность, выносливость и требовали от меня всех моих военных сил и знаний.       Сразу после доклада в штабе корпуса о новой боевой задаче наш лагерь снялся с места и передвинулся вплотную к югославской границе. Движение на новую точку осуществлялось строго под покровом темноты. Нельзя было использовать ни одного источника света, чтобы не быть замеченными противником. Пока колонны бронетехники и грузовиков медленно ползли по раскисшим путям — чтобы не разорвать строй и не потеряться — я часами стоял на обочинах дорог, вглядываясь в ночную тьму, и лично контролировал каждую заминку. Если кто-то каким-то образом нарушал условия светомаскировки — будь то огонек сигареты или ручной фонарь — я лично отстранял нарушителя.       Когда мы прибыли в обозначенный сектор Батана все машины были в строчном порядке рассредоточены по лесам и укрыты маскировкой, чтобы ни чем не выдать врагу свое присутствие. Вместе с командиром приданной нам саперной роты я пешком исходил десятки километров вдоль приграничной зоны. Мало того, что я стер ноги в кровь, так еще и замарал все сапоги грязью так, что менял пары несколько раз.       Мы досконально изучали многочисленные берега мелких речушек, чтобы знать куда все течет, откуда вытекает, куда втекает. Я требовал четких данных: сколько понтонных секций потребуется батальону, если сербы — следуя своей тактике выжженной земли — взорвут мосты на ключевом шоссе на Алибунар? В вопросах снабжения и логистики я не имел права на ошибку. Ошибка здесь означала застрявший в низине полк и сорванное наступление. Я понимал, что может произойти все, что угодно, поэтому старался подготовиться ко всему. Но главной моей задачей многие дни подряд оставались тренировки солдат и разработка их совместных действий.       Я не вылезал из окопов и тактических классов, часами отрабатывая с командирами рот слаженность действий. Я буквально вдалбливал им в головы схемы взаимодействия со всей боевой группой дивизии. В один из дней я лично пришел в расположение санитарного взвода Сары, чтобы проверить комплектацию медицинских машин. Фройляйн Доун проинструктировала меня по обстановке и их готовности. Игнорируя удивленные взгляды подчиненных, я приказал удвоить штатный запас перевязочных материалов и обезболивающих препаратов. Во время стремительного движения у нас попросту не будет возможности оставить где-то раненых. Нам придется везти их с собой.       В ночь на четвертое апреля мне были доставлены хорошие вести из разведки: посланные мною люди привели в лагерь двух сербских пограничников. Мне требовались свежие данные о обстановке на границе. Допрос устроили в ту же ночь. Я лично присутствовал — сидел в углу наспех реквизированной крестьянской избы, которая норовила вот-вот развалиться — и жестко фиксировал каждое слово, что этот серб выплевывал между тем, как его трясли. Сверяя их путанные, произносимые дрожащим голосом показания, я методично наносил свежо полученные данные на свою штабную карту. Из кучи неразборчивых и порой противоречащих слов я сумел выяснить главное: югославы догадывались о нашем наступлении. Более того, они спешно пытались минировать каждые подступы к стратегически важным мостам, по которым мы могли пустить свои войска. Мне приходилось тут же, чуть ли не на коленке, пересмотреть план атаки для нашего авангарда.       И вот наступило пятое апреля. Сутки до начала наступления. Весь этот день я провел на ногах, занимаясь последними, самыми дотошными приготовлениями. Я лично проверял комплектацию машин, заглядывал в баки, осматривал снаряжение солдат. Они должны были идти в бой сытыми, укомплектованными и уверенными в своей боевой задаче.       К вечеру, когда последние приготовления наконец-то были завершены, задачи определены, а солдаты направлены на отбой, вся суматоха внезапно прекратилась. Повсюду наступила тихая, ночная тишина, разбавляемая лишь тихим завыванием ветра. Но расслабляться было нельзя ведь до рассвета оставались считанные часы. Я все еще корпел над картами в своей штабной комнате, даже не собираясь укладываться спать. Мне нужно было в последний раз проверить все.       Именно поэтому я не сразу заметил, как скрипнула дверь, как в комнату вошла Сара. Ее шаги были абсолютно бесшумными — так она всегда передвигалась, чтобы не тревожить пациентов в госпитальных палатах.       И только когда на стол с тихим стуком опустились тарелки — прямо поверх моих карт, которые я с таким трудом чуть ли не от руки рисовал, докладов и оперативных сводок — я сумел вернуться в реальность. Тарелка была самым обычным военным «корытцем», но от нее поднимался душистый, скручивающий желудок аромат. Это был настоящий, горячий и сочный гуляш, обильно приправленный паприкой. Следом опустилась и кружечка горячего чая и небольшое блюдце. А на нем своего рода попытка сделать тортик — пара галет, со всех сторон перемазанных сгущеным молоком и посыпанный шоколадной крошкой. Именно тогда я узнал, как может выглядеть тортик, сделанный из лагерных пайков.       Я замер, непонимающе глядя на этот набор, и попросту отказывался понимать, что происходит. Я лишь почувствовал, как начинаю злиться — меня только что отвлекли от работы, которая может стоить сотни жизней.       Я поднял на Сару непонимающий, раздраженный взгляд.       — Сара? Что это такое, позволь спросить? — я прищурился, говоря тихо. — Разве ты не видишь, что я работаю? Нам выступать уже через пару минут, и мне нужно закончить с графиком выхода на завтра.       Но Сара даже не шелохнулась. Даже не попыталась извиниться, объясниться или забрать все это. Она просто спокойно стояла передо мной, сложив руки перед собой, и пристально смотрела мне в глаза. Ее губы тронула едва заметная, теплая улыбка.       — С днем рождения, Клаус, — тихо произнесла она.       Я почувствовал, как моя рука с карандашом замерла на полпути к столу. Я нахмурился еще сильнее. Что? Какой день рождения?…       В голове будто что-то заклинило. С 27 марта я не следовал датам — лишь отсчитывал девять дней до начала наступления.       Я забегал глазами по сторонам, ища на заваленном рабочем столе свой кожаный блокнот. Страницы были раскрыты на текущей неделе. Сощурившись, я пробежался глазами по строчкам записей, мыслей, дат, пока не остановился на сегодняшней субботе.       Календарная строка гласила: Суббота. 5 апреля 1941 года. Мой день рождения.       Сегодня был мой день рождения. Мне исполнилось двадцать восемь лет. Юбилей, знаете ли. Полных десять лет с того дня, как я — будучи восемнадцатилетним мальчиком — переступил порог военной казармы и намертво решил связать свою жизнь с военной службой. Десять чертовых лет. И уже почти два года изнурительной войны. Времени, за которое изменилось слишком многое. Где тот мальчик, который рвался служить? Где этот офицер, который радовался форме и военной службе?       Их больше не было. Не в прежнем виде, по крайней мере.       Я медленно опустил карандаш на блокнот. Злость и раздражение внезапно испарились, уступив место какой-то пустоте, оцепенению, непониманию. Я перевел взгляд на Сару, которая по-прежнему стояла рядом, и вдруг отчетливо осознал, что совсем забыл про этот день. Забыл про себя. Да, прекрасно помнил о количество техники, качестве подготовке, километраже и о жизнях всех тех солдат, которым завтра предстояло пойти в бой. Я думал обо всем и обо всех кроме самого себя.       Но помнила Сара. Именно поэтому она пришла сюда — чтобы напомнить и мне об этом, чтобы я мог посвятить хотя бы эти скудные пару часов самому себе. Чтобы просто побыл человеком.       Вдруг фройляйн Доун сделала еще один шаг в мою сторону, ее руки на мгновение спрятались в кармане куртки.       — Я привезла это еще из Дрездена, Клаус. Увидела во время прогулки с сестрой и поняла, что тебе это может быть полезно, — тихо сказала она, протягивая мне небольшой, обернутый в картонную упаковочную бумагу и перемотанный тонкой ленточкой, продолговатый сверток.       Я принял из ее рук сверток и бережно развернул бумагу. На мою ладонь легли перчатки. Плотная, безупречно выделанная черная кожа, еще пахнущая характерной для нее глубокой смесью натуральных масел, древесной корой и обработкой. Просто качественная вещь, сделанная мастером со знанием своего дела. Возможно, у дорогого мастера.       Поразительно было еще и то, что как раз на днях моя предыдущая пара пришла в полную негодность из-за всех этих безумных девяти дней непрерывных работ. Кожа протерлась, кое-где разошлась по шву или напрочь испачкалась в солярке. Я собирался выкинуть их, но в суматохе последних дел так и не успел найти замену в интендантских ящиках.       Сара, разумеется, заметила это.       — На дорогах ночью слишком сыро, Клаус. Особенно после дождя, — полушепотом добавила она, и в ее глазах промелькнула та самая тихая, упрямая забота, которую она попыталась прикрыть едва заметной, мягкой иронией: — Оберштурмбанфюрер СС не гоже руководить солдатами с голыми руками. Твои руки должны быть в тепле.       Я молча смотрел на эти перчатки, ощущая, как где-то глубоко в груди разливается ощущение настоящего удовольствия, благодарности и покоя. Сара будто вернула мне нечто очень важное, чтобы я мог продолжать жить и работать. Дополнила мою броню перед выходом на бой.       — Спасибо, Сара, — тихо проговорил я. Из моего голоса пропала всякая резкость и злоба, оставив после себя лишь приятное ощущение покоя. — Спасибо за все.       Фройляйн Доун лишь удовлетворено кивнула, улыбнувшись. Кажется, ей было очень важно увидеть именно мою конкретную реакцию на этот подарок.       — Ну а теперь, герр оберштурмбанфюрер, — ее взгляд оставался прежним, мягким, глубоким и понимающим, — вам действительно пора поесть и хотя бы немного поспать. До рассвета остались считанные часы, а вы так ни разу и не легли спать. Чем яснее утром будет ваша голова, тем вам будет легче работать. Вы и знаете все лучше любого другого командира в этом лагере.       Я лишь усмехнулся, но наконец-то не стал спорить. Вместо этого поднялся на ноги, прошелся к стене, откуда взял второй стул и приставил его к столу. Увидев недоумение на лице фройляйн Доун, я пригласил ее сесть.       — Прошу, составьте мне компанию, — я сел рядом с ней, достал приборы на двоих и поставил тарелку с аппетитным ужином между нами. — Отпразднуем этот праздник и насладимся этим вечером вместе. Не пристало вам так долго работать сегодня вечером. Девушка лишь улыбнулась, но от моей компании не отказалась.       И пока на часах шли последние мирные часы, я действительно позволил себе подумать о себе. О том, что мне исполнилось двадцать восемь лет. О том, что я вообще дожил до этого возраста. И о том, что я, кажется, впервые за долгое время справил свой день рождения в прекрасной компании.