Глава 64. Врщац, Югославия

      Начало операции было назначено на шестое апреля 1941 года. На рассвете наши армии превосходящими силами начали наступление на Югославию и Грецию со стороны Болгарии, Венгрии, и самой Германии. Но пока 12-я армия Вермахта и танки Клейста стремительно сминали слабо вооруженных югославов, наша дивизия СС «Рейх» стояла на месте. Спросите, что же нам помешало начать наступление? Операция с красноречивым названием «Наказание», которую Гитлер назначил Люфтваффе.       Сотни бомбардировщиков заполонили все небо над Югославией в первые дни наступления. Три дня и три ночи самолеты Люфтваффе свирепствовали в небе над Белградом. Стратегический расчет этой операции был логичен: нам надлежало дождаться, пока авиация превратит Белград в руины и парализует их армию, после чего мы могли бы бросить все наши моторизованные дивизии в прорыв до столицы.       Для меня эти три дня — с шестого по девятое апреля — не стали отдыхом или передышкой, когда можно ничего не делать. Все время до этого солдаты были заняты одной единственной мыслью — нам предстоит наступление. Все были на взводе, нервные, взволнованные и полностью готовые сорваться в бой. А когда им вдруг сообщили, что наступление конкретно их армии приостановлено, это подействовало на людей разрушительно. Им будто плюнули в лицо, я это понимал. Но также я прекрасно осознавал, что батальон, оставленный без дела, стремительно терял терпение и дисциплину.       Моя работа по снабжению продолжалась — наш простой на одном месте тоже сжирал наше продовольствие, еду и ресурсы. Поэтому я продолжал стягивать войска к нашим позициям, выбивал дополнительные цистерны с бензином, лично проверял посты и разведку. Когда среди солдат развелось мародерство — многие желали поживиться чем-нибудь вкусным, что можно было достать в ближайших деревнях — я без всякой жалости отправлял под арест или на штрафные работы любого провинившегося солдата. Нужно было держать дисциплину в армии. Мне не нужны были в строю солдаты-грабители или насильники.       Вечерами же, когда вся работа заканчивалась, а новых приказов командования не поступало, я оставался в штабной палатке, настраивал радиоприемник и слушал сводки: Белград горел, авиация Геринга разрушила его до основания. Тысячи убитыми, еще больше ранеными, югославская армия разрозненна и спасается бегством. И пока другие дивизии с ошеломляющей скоростью продвигались вглубь страны, мы топтались у самых границ, дожидаясь чуда. Это были изнурительные три дня, которые изматывали своей монотонностью не хуже боев. Я понимал, что это необходимо, знал стратегическую пользу этой задержки, но я не мог успокоить всеобщую нервозность.       Десятое апреля началось точно также, как и предыдущие дни — в томительном ожидании. Утро выдалось пасмурным, серым и прохладным. Солнце едва-едва пробивалось сквозь плотные тучи, не принося ни солнца, ни достаточного тепла. Было влажно после дождей. Все вокруг были какие-то заторможенные, сонные, вялые. Солдаты сновали без дела, водители грузовиков спорили между собой, в который раз проверяя технику.       Я сидел за своим столом, скучающе подперев голову кулаком и пытался взбодриться второй чашкой кофе. Передо мной лежали развернутые штабные карты, сверху донизу изрисованные синими и красными стрелками. Я уже не сверял цифры или тактики — просто изучал ход операции, пытаясь собрать слухи, сводки Главного командования и радиодоклады в одну схему военных действий. Самолеты Люфтваффе вчера прекратили бомбардировку Белграда. А это означало только одно — зачистка прошла успешно. Теперь дело оставалось за малым — довести пехоту до города и занять столицу. Я пытался прикинуть когда нам могут наконец-то отдать приказ.       Вдруг тяжелая дубовая дверь распахнулась, оторвав меня от всех мыслей. На пороге объявился адъютант полка — молодой гауптштурмфюрер. Кажется, его звали Пауль Роде. Он служил адьютантом III батальона полка «Дойчланд». Мне доводилось пересекаться с ним пару раз во время штабной работы. Паренек был весьма сообразительным, опытным и исполнительным. Сейчас же он стоял передо мной, чуть запыхавшийся, но прямой как струна, с папкой в руках.       — Господин оберштурмбанфюрер! — выкрикнул он, вытягиваясь в военном приветствии, которое я попустил. Меня волновала только информация, которую Роде принес. — Приказ из штаба дивизии. Только что пришел по каналам связи и, вот, расходится по подразделениям.       Я не шелохнулся, хотя внутри все мгновенно подобралось, сжалось в тугой узел от нетерпения. Я бы не вынес еще одного дня на месте. Медленно, ничем не выдавая своего волнения, я протянул руку, обтянутую перчаткой, и забрал пакет. Сорвал печать, развернул бланк.       Внутри меня ждало буквально пару напечатанных строк, подписанных лично командиром дивизии Хауссором. Никаких лишних слов, все по делу: «41-му моторизованному корпусу, всем его дивизиям и полкам…Начать выдвижение к исходным рубежам. Время начала марша — 11:00».       Сон как рукой сняло. Вялость, преследующая меня все эти дни, испарилась. Мозг мгновенно пришел в действие, настраиваясь на работу. Мое внимание мгновенно сконцентрировалось на наших боевых задачах. Ожидание подошло к концу. Я моментально поднялся со стула, схватил фуражку, попутно одним резким движением сгребая карты в планшет.       — Гауптштурмфюрер, — мой голос прозвучал резко, отрывисто. Стоящий рядом со мной Пауль тут же подобрался. Я надвинул фуражку на глаза, поправил перчатки, направляясь к выходу из комнаты: — Объявить общую тревогу по батальону. Командиров рот — чтобы были у меня через пять минут. Связистам — проверить походные радиостанции и следить за готовностью других батальонов. Быть на связи с командирами, — я говорил прямо на ходу, собирая вещи, накидывая на плечи плащ, пока Роде семенил за мной по пятам, запоминая приказ. — Машинам начать прогрев двигателей. Никаких задержек. У нас есть три часа до старта. Выполнять.       Уже через считанные минуты после того, как адьютант исчез, лагерь начал в спешном порядке просыпаться. Сирена завыла над головой, объявляя о начале сборов. Стоя на крыльце, я мог видеть, как солдаты лихорадочно мечутся между своими палатками, собирают инвентарь и разбирают оружие. Механики один за другим попрыгали в свои машины, заводя моторы.       Я медленно спустился со ступеней прямо в вязкую грязь, которая тут же запачкала мне сапоги. Но я не подал виду — выпрямил спину, заложив руки за спину. Китель сидел безупречно, воротник-стойка привычно стягивал шею, а новые перчатки, подаренные Сарой, отлично смотрелись. Но погода отнюдь не радовала. Стоило нам только приступить к сборам, как с неба начал накрапывать мелкий, холодный дождь — обычное дело для этой местности. Но это означало, что все дороги размоет. Дождь неприятно барабанил по козырьку моей фуражки, капли отскакивали в глаза и пропитывали сукно формы, но я будто бы не обращал на это внимание. Мой взгляд внимательно сканировал пространство вокруг. Я и мой батальон готовились к этому моменту больше месяца. Все было готово. И мы должны были сделать свое дело безупречно.       Краем глаза я заметил кресты медицинских грузовиков. Между прочими санитарами мелькнула знакомая стройная фигура в форменной куртке и чепце. Сара координировала погрузку лазарета. Санитары по ее указаниям заносили внутрь машин носилки и ящики со штампами красного креста. Осматриваясь по сторонам, фройляйн Доун заметила меня. Я стоял, выпрямившись, и смотрел в ее сторону. Мы поймали взгляды друг друга через весь плац. Я заметил, как Сара на мгновение замерла. В ее глазах не было страха или суеты — лишь собранность профессионала, который знает свое дело. Она хорошо справлялась. Держалась молодцом. Продолжая смотреть на Сару, я едва заметно склонил голову, улыбнувшись ей уголками губ. Сара, кажется, усмехнулась, но склонила голову в ответ. Ее уверенность и поддержка сработали лучше всяких мотивационных речей. Она верила в меня, а я был уверен в ней.       Весь остаток десятого апреля и ночь на одиннадцатое мы провели в движении. Перегруженная колонна нашей дивизии шла по узким дорогам черезвычайно медленно, то и дело вставая из-за увязших в грязи мотоциклов, грузовиков или иных машин. В воздухе не прозвучало ни одной пули, но мы уже умудрились столкнуться со сложностями. Эта кампания разительно отличалась от той же самой Польши или Франции. Здесь понятие фронтовой войны практически не существовало.       Ливень, что не заканчивался с самого утра, и таявший снег размывали дороги, превращая наше продвижение в натуральное барахтание в грязи. Мне вместе с остальными унтер-офицерами приходилось лично координировать и разгребать эти проблемы. Распределять тягачи, устранять заторы и внимательно следить, чтобы идущие сзади эшелоны с горючим и продовольствием не растянулись на километры. Наше продвижение на юг было встречено яростным протестом самой природы: ночью было очень темно, а мелкая морось поднимала над равнинами туман, который портил и без того малую видимость. Но останавливаться было нельзя.       Поэтому уже одиннадцатого апреля, одолев природу, на самом рассвете, передовые части дивизии «Рейх» наконец пересекли границу Югославии. Это был как глоток свежего воздуха, но я понимал, что так просто нам не отделаться. И вправду.       Едва мы оставили Румынию позади, как рация в моей машине затрещала, звоня неожиданно громко, нарушая царившую прежде в машине гробовую тишину. Я взял трубку. Докладывал начальник мотоциклетного разведывательного корпуса, который мы отправили вперед колонны для проверки местности. Новости были не радостные. Прямо по курсу нашего движения, обороняя ключевые подступы к городу Вршац, закрепился югославский пограничный батальон. Все надежды и иллюзии о легкой прогулке — которая ободряюще витала в воздухе из-за стремительных наступлений других армий — мгновенно исчезли. Югославия не собиралась бросать оружие и сдаваться — ни во время политических интриг в марте, ни сейчас, когда мы шли на них всей своей военной громадой. Никто не собирался открывать нам дорогу вглубь страны и пускать транзитом до самой Греции. Напротив — разведка четко докладывала, что противник уже успел оборудовать огневые точки, заблокировать шоссе и уже был готов к обороне. Нам предстояло повоевать.       Не медля больше ни секунды я перешел на канал связи с другими офицерами и машинами.       — Всей колонне! Стоять! — мой голос прозвучал резко, громко. — Заглушить двигатели! Всем машинам снабжения — рассредоточиться и ждать дальнейших указаний!       Приказ ушел по цепочке в хвост колонны и я отчетливо мог слышать, как глохнут ревущие моторы. Колонна — нагруженная снаряжением, боеприпасами, горючим и медикаментами представляла собой легкую мишень. Стоит ей только попасть под обстрел на открытой местности — пиши пропало. А я прекрасно понимал цену каждой застрявшей или подбитой машины. Поэтому моим решением было отвести хвост колонны в низину, укрыв их лесным массивом, а всю боевую технику — подразделения и штурмовые войска — сконцентрировать на подступах к противнику.       Не имея времени на то, чтобы более сидеть сложа руки, я распахнул дверцу штабного автомобиля и вышел на улицу. Мои сапоги моментально залипли в грязи, а когда я поднял голову, ко мне уже со всех ног мчался командир разведывательной группы. Он буквально сдернул водительские очки и наспех протер заляпанное грязью лицо.       — Господин оберштурмбанфюрер, продвижение дальше невозможно! — доложил он громко, перекрикивая гул техники. — Югославы не просто окопались. Их пограничный батальон засел в бетонных артиллерийских дотах, которые стояли здесь еще давно. Позиция хорошо оборудована, подступы к дороге, что за этим поворотом, хорошо пристреливается. Скорее всего их там немного человек, но любую нашу попытку пройти дальше по шоссе они встретят огнем.       Я со всем вниманием слушал доклад, на ходу анализируя ситуацию. ДОТы не могли появиться здесь за одну ночь. Но у меня не было времени искать виноватого в некачественной разведке — нужно было подавить сопротивление и взять город. Не было смысла брать бетонное сооружение пистолетами и набегами, это знал любой офицер. Нужно было действовать с математической точностью, хладнокровием и всеобщими усилиями. Такое укрепление при удачном прорыве могло стать могилой для всех, кто находился внутри.       Я развернул карту прямо на капоте машины, прижав края руками, чтобы ее не сгибал ветер. Вокруг меня постепенно собрались офицеры рот, дожидаясь моих приказов.       — В лоб штурмовать не будем, — сразу отсек я, обращая внимание на командира саперной роты, с которым мы всего пару дней назад изучали приграничные рельефы. — Твои люди изучили те берега последние пару дней, так?       — Так точно, господин оберштурмбанфюрер, — отчитался мне командир, — земля там вязкая, размыта сошедшим снегом, но не груженые бронетранспортеры на гусеницах пройдут.       — Тогда выводите штурмовые группы в обход дотов, через низину. Саперам — подготовить взрывчатку для бетонных укреплений.       Как только саперный командир убежал к своим солдатам его место рядом со мной занял артиллерийский офицер. Я продолжал говорить, не поднимая головы от карты:       — Развернуть батарею прямо здесь, у поворота. Не снимаясь с колес. У нас не хватит калибра расколоть бетон, но мы должны отвлечь их прямым огнем и ослепить. Дать солдатам зайти с флангов. Ваша задача — обеспечить плотную дымовую завесу прямо перед амбразурой дота и одновременно с этим — открыть огонь по подступам осколочными снарядами. Даже если там мало народу, пехота должна оборонять подступы к позициям.       Я внимательно обвел взглядом собравшихся офицеров. Дождь усиливался, заливая глаза, но это была самая малая из всех возможных проблем.       — Начинаем через пять минут, — заключил я, сворачивая карту и жестом разгоняя офицеров по точкам. — Пробиваем коридор, бьем их в упор, подавляем огневые точки и молниеносно зажимаем в тиски. Времени на раскачку у нас нет. Работаем.       Мирная тишина дня была прервана первыми выстрелами, когда наши тяжелые минометы выпустили первую серию прямо к югославским укреплениям. Оглушительный грохот мгновенно заполонил все вокруг, оглушая меня на секунду. Дымовая завеса взвилась стеной перед дотом, мешая обзору противника.       Стоило войскам только уйти в бой, к низине, как рация в моем штабном автомобиле заново начала верещать, переходя от одной линии на другую, откуда были слышны крики лейтенантов. Я ни на секунду не отходил от блока связи, держа карту прямо на коленях.       — Первая рота, доклад! — приказал я, перекрикивая шум снарядных разрывов, которые один за другим сотрясали землю. — Как продвижение?! Что с левым флангом?!       — Увязли в ручье, Герр оберштурмбанфюрер! — услышал я с того конца провода сорванный голос. Эти новости меня не радовали. — Вода поднялась из-за дождя. Грязь размыло по самые ступицы! Бронетранспортеры буксуют в жиже, пехота идет по колено в воде! Но доты мы обошли! Саперы вот-вот заложат взрывчатку!       — Не сбавлять темп! У вас есть время подавить их пока мы держим завесу! Продолжаем! — отдал я приказ и тут же вышел на вторую линию, чтобы скоординировать действия остальных: — Подтянуть пулеметы ближе к насыпи! Отрезать противнику пути к отходу! Живо! Они не должны уйти в город!       Капли дождя нещадно хлестали по лицу, заливая глаза. Форма промокла и противно липла к коже, но мне было не до этого. Нужно было сосредоточиться на боевой задаче. Мне приходилось быть в сотне местах одновременно: вылезать из машины, пробиваться под обстрелами к минометчикам, чтобы скорректировать расход дымовых мин, а затем возвращаться обратно к рации, вызывая подкрепление из резервных групп туда, где югославы сражались особенно яростно. Хотя мое последнее сражение и было во Франции, хватку я не растерял. Но, должен сказать, ярость югославов не давала нам никакого отдыха.       Пули свистели повсюду, разрезая воздух, рикошетили от металлических пластин или вязли в грязи практически у моих ног. Я весь запачкался в этом месиве, у меня то и дело звенело в ушах от взрывов, но мозг работал на чистом адреналине и понимании тактики. Я был почти что поражен тем, как отчаянно югославы — при всей своей малочисленности и явном превосходстве нашей армии — продолжали держать оборону, отвечая яростным огнем на каждый наш шаг. Скоро появились первые раненые. Вода начала окрашиваться кровью. Мимо меня, спотыкаясь в вязком грунте, чуть ли не падая, санитары протащили первые носилки. Это был молодой парень, совсем еще мальчишка. Видимо, из резервов. Его ранило в руку — он хрипел и кричал, отчаянно зажимая рукой разорванную кожу, пока под его пальцами проступало алое пятно крови. Где-то еще закричал солдат.       — Санитарную машину ближе к позиции! Живо! — крикнул я, помогая перетащить еще одного раненого за импровизированное укрытие из машины. Человек подо мной орал как резаный, что-то лепетал и отчаянно хватался за мои плечи, будто я был его единственным спасением. Мои еще недавно новые перчатки и начищенная форма мгновенно пропитались липкой, темной грязью вперемешку с кровью. Стоило мне только уложить парня на сухой участок земли, как я с ужасом понял, что солдат не дышит. Совсем. Его руки ослабли, выпустив мой китель, а глаза застыли, обращенные к небу. Из его нагрудного кармана выглядывал кусочек фотографии — он рядом с какой-то девушкой. Возможно, сестра или возлюбленная. Это уже не столько важно. Вместо героя к ней вернется похоронка. На секунду я позволил себе закрыть глаза, чуть склонившись над телом погибшего, чтобы унять дрожь в теле. Внезапно стало паршиво, до тошноты отвратительно. Не уберег. Потерял человека. Опять. И таких — сотни.       Ты всегда знаешь, что на войне будут потери, но никогда и ничто не может подготовить тебя к этому. Я выдохнул, выпустил его куртку, стряхнул кровь и на негнущихся ногах поднялся. Нужно было продолжать.       Бой не длился долго. У пограничников, наспех собранных и оснащенных, просто не было шансов против нашего тяжелого вооружения. Но эти полтора часа ожесточенного боя высосали из людей все силы. Земля вокруг дотов была перепахана снарядами и превращена в сплошную кашу из грязи, мертвецов и гильз. Саперам удалось заложить бомбы и уничтожить крышу главного бетонного блока, обвал которого убил практически всех, кто находился внутри. Некоторых солдат мы взяли в плен. Но рассиживаться на одном месте времени не было — впереди нас ждал Врщац.       К середине дня, пресекая последние попытки югославов к сопротивлению, наши части без задержки вошли в город Врщац. Это было странное, удручающее зрелище: узкие безлюдные улицы, тихие дома с наглухо закрытыми ставнями, брошенные машины и абсолютная мертвенная тишина. Нас никто не встречал, никто не ликовал и не бросался к нам с цветами как это было, допустим, в Рейнской области. После всего пережитого за день, правда, я не хотел никого видеть.       Батальон закрепился на окраинах и в центре города. Нам жизненно необходима была эта передышка — зачистить улицы, выставить посты, перегруппировать солдат, распределить боеприпасы и, конечно, оказать полноценную помощь раненым людям. Посчитать умерших…       К вечеру, удивительно, но суровая погода Батана решила быть милосерднее к нам. Неприятный дождь, что преследовал нас весь день, прекратился также внезапно, как и начался. Небо вдруг очистилось перед самыми сумерками, и теперь можно было разглядеть мерцающие на небе звезды. Воздух стал свежим, прохладным, пахло мокрым асфальтом, гарью и сырой зеленью.       Я шел по пустынной темной улице к зданию местной школы, где наш батальон временно развернул лазарет для медицинского корпуса. Это было единственное хорошее общественное здание, защищенное от ветра и дождя. Мои сапоги отбивали ритм по булыжной мостовой и это был, кажется, единственный звук во всем городе. Я чувствовал себя вывернутым наизнанку. Моя офицерская выправка была единственным, что спасало меня от того, чтобы просто не свалиться прямо на улице от усталости. Мне нужно было лично проверить списки раненых, убедиться, что медики обеспечены медикаментами, и своими глазами увидеть, как идут дела у раненых.       Лазарет занял просторные классы первого этажа — сюда было легче всего доставить все оборудование, не тратя времени на лестницы и коридоры. Это место хоть и не предназначено для лазарета, но это было всяко лучше, чем резать людей или накладывать швы на грязной земле под проливным дождем.       Я медленно шел по коридору, стараясь не шуметь сапогами, и прислушивался к тишине. Уже через пару минут я нашел Сару в бывшем кабинете естествознания. Судя по всему, она героически вызвалась остаться дежурить на ночь, распустив остальных уставших санитаров отдохнуть часок другой перед следующим выходом. В комнате стояла относительная тишина, нарушаемая лишь дыханием раненых и скрипом кроватей под ними.       Удивительно, но она меня даже не заметила. Сара сидела на низком табурете у одной из дальних кроватей. Кажется, я мог разглядеть в раненом того мальчишку, которого при мне уносили с поля боя на носилках. Парень метался в бреду, его бледное, худое от пережитого стресса лицо было влажным от пота, волосы слиплись, а руки судорожно сжимали края одеяла.       Я мог бы зайти, нарушить тишину, призвать к субординации, но вместо этого я замер, приковав все свое внимание к девушке. Сара сидела перед раненым — в своем сереньком платье, с аккуратной прической — и мягко держала парня за руку, пока другая ее ладонь осторожно гладила его по мокрым волосам. Она шептала ему что-то совсем тихо, ласково, буквально убаюкивая своим певучим голосом, стараясь отогнать прочь все ужасы сегодняшнего боя. В каждом ее движении, слове, взгляде чувствовалась такая невероятная нежность, такая забота, какая бывает у матери к своему самому дорогому ребенку, которого она стремится успокоить и уберечь от кошмаров. И горькая правда заключалась в том, что сейчас, вдали от дома, в этом аду, для этого умирающего от страха мальчишки она и вправду была как мама. То единственное светлое и живое, что держит от погружения в полную темноту и бездну страха.       Постепенно тело солдата начало расслабляться, успокаиваться, пока окончательно не ослабло на кровати. Его дыхание выровнялось, пальцы разжались и вскоре он наконец-то погрузился в долгожданный сон.       Только тогда Сара медленно отняла руки. И вся ее прежняя энергия, нежность и любовь исчезли. Девушка просто осталась сидеть на табурете, словно привязанная. Ее плечи безвольно опустились, голова тяжело упала на руки. В тусклом свете лампы я наконец-то сумел разглядеть как же она устала. Исчезнувшая маска сестры милосердия обнажила всю ее бледность лица, темные круги под глазами и совершенно поникший взгляд. Ее руки, лежащие на коленях, мелко дрожали от пережитого телом напряжения. Она была выжата как лимон и держалась из последних сил.       Стук моих сапог нарушил тишину, но я сделал это намеренно, чтобы привлечь внимание. Сара вздрогнула всем телом и моментально подняла голову, наконец встретившись со мной глазами. Я стоял в дверях кабинета, в абсолютной тишине, и ждал ее движений, слов, чего угодно. Она не сдвинулась с места, явно не зная как себя вести. По всем военным правилам ей надлежало тут же встать, выпрямиться и начать докладывать. А может я был ранен? Или пришел с приказом? Все эти вопросы были написаны на ее лице, но Сара лишь неотрывно наблюдала за тем, как я тихими шагами, стараясь не создавать лишнего шума, подхожу к ней.       Я остановился рядом. Снова окинул ее внимательным взглядом и, ничего не говоря, просто протянул ей запечатанный сухой паек, что мне удалось достать с продовольственного склада при разгрузке. Сара смотрела то на меня, то на паек, стараясь понять, что это все значит. В конце концов она попыталась протестовать, замотав головой:       — Нет, что вы, Клаус. Я не могу это принять…Мне еще нужно вымыть и простерилизовать медицинское оборудование после всех операций, — она коротко кивнула в сторону тазика с горой инструментов. — Врачи и их ассистенты валятся с ног после работы, они отдыхают. А если я не закончу работу сегодня, то утром…       — То утром вы не сможете даже встать от усталости, не то что продолжить работать, — перебил девушку я, недовольно хмуря брови. — Это мой вам приказ, фройляйн Доун, — отрезал я, не принимая возражений. Сара продолжала смотреть на меня в полном непонимании. — Я отвечаю за снабжение и боеспособность этого батальона. И истощенный медицинский персонал мне ничем не поможет. Поэтому, пожалуйста, сядьте и спокойно покушайте.       Сара уже было хотела снова что-то сказать, но слова так и не сорвались с ее губ. Она понимала, что спорить со мной бесполезно, а усталость брала верх. Поэтому, чуть помедлив, девушка протянула руку и все-таки приняла у меня этот несчастный сверток с едой. Проследив за этим движением я, удовлетворенный, развернулся и подошел к старой раковине, которая находилась в углу кабинета, и где сейчас сгрудились тазики с окровавленными зажимами, скальпелями и пинцетами. Я снял фуражку, расстегнул портупею с оружием, положил это все на стул рядом. Затем подвернул рукава своего запачканного мундира по самые предплечья, и последним делом снял заляпанные кровью и глиной новые кожаные перчатки. Я делал это все с такой сосредоточенностью, что даже не сразу понял, что вокруг необычно тихо.       Обернувшись через плечо, я увидел Сару, что по прежнему сидела на своем месте с пайком в руках. Она даже не по шевелилась, а в ее глазах застыло неподдельное удивление. Что было закономерно ведь вся ситуация складывалась крайне необычно. Высокопоставленный офицер СС, сам только недавно вернувшийся с боя, уставший и измотанный, добровольно собирается мыть гору окровавленных инструментов только для того, чтобы медсестра — которой это дело и поручено — могла поесть. Звучит безумно, соглашусь.       Но тем не менее шок длился недолго. Сара не была бы Сарой если бы не постаралась упрямствовать со мной.       — Что вы делаете? — спросила она, обретя дар речи.       — Собираюсь помыть инструменты, — спокойно отозвался я, вернувшись к раковине. — А по мне не видно?       — А ты разве умеешь это делать? — в ее голосе проскользнула так хорошо мне знакомая усмешка, которую я не увидел, но точно мог услышать. Значит, из нее еще не все силы ушли.       — Представь себе, — ответил я беззлобно, открывая кран.       Какое-то время мы провели в тишине — где-то за моей спиной слышался шорох разворачиваемой упаковки и хруст галет. Но это идиллическое счастье длилось недолго — вскоре Сара заговорила, видимо, придя в себя. А лучшим ее способом разбавить атмосферу были либо разговоры по душам либо колкости. Первого она уже получила сполна с солдатами, а вот во втором решила отыграться на мне.       — Потрясающе, просто невероятно, — раздался за моей спиной ее ироничный, все еще недовольный голос. — Оберштурмбанфюрер Бауман у раковины. Моет инструменты вместо того, чтобы отдыхать. Чтобы сказало командование, увидев это? Не думали о том, что Гиммлера хватит паралич? Хотя лучше бы ударил разок другой.       — И это мне говорит медсестра, — бросил я, не оборачиваясь, с силой оттирая заляпанный скальпель. — Меньше разговоров, больше дела, Сара. Так что жуй пока еда не испортилась.       — Я жую, жую, господин офицер, — не унималась она, но я наконец-то начал слышать похрустывание галет. — Просто пытаюсь понять, в какой момент в уставе СС появился пункт помощи санитарам.       — С тех самых пор, как ты валишься с ног от усталости и голода.       — Кто бы говорил. Я готова поспорить на несколько марок, что ты и крошки в рот не взял с момента нашей остановки. И ни разу не присел.       Она была права. Это вызвало у меня усмешку, которую она, к счастью, не увидела.       — Но ты это никак не можешь проверить.       — Я просто хорошо тебя знаю, Клаус Бауман, — сказала Сара, прежде чем заняться тушенкой. Продержалась она от силы минуту. Видимо, вид моей совершенно инородной широкой спины в темном мундире у раковины и моя неаккуратность с приборами окончательно ее доканали. Сара резко поднялась и в несколько шагов оказалась рядом, упрямо стараясь вклиниться между мной и тазиком, чтобы я не мог дотянуться до инструментов. Ее тонкие пальцы вдруг потянулись к зажиму, который я только собирался мыть.       — Все, хватит этого балагана, отдай, — упрямо потребовала она, пытаясь дотянуться до инструмента, который я завел над собой. — Ты как слон в посудной лавке. Ты понятия не имеешь, как правильно отрабатывать инструменты и сколько стирального раствора нужно для дезинфекции. Просто время зря тратишь.       Буду честен, мне не составило никакого труда аккуратно перехватить тонкое женское запястье, останавливая всякие попытки к борьбе. Мягко, но уверенно, всем корпусом, чтобы не причинить вреда, я деликатно постарался отодвинуть хрупкую фигуру Сары обратно, прочь от раковины. Вес моего тела все-таки заставил ее сделать шаг назад.       — Угомонись, Сара, — произнес я спокойно, выпуская ее запястье и возвращаясь к делу. — Садись обратно и нормально поешь пока галеты окончательно не отсырели. У тебя впереди еще целая ночь дежурства. Я в состоянии домыть инструменты сам.       Сара замерла рядом со мной, скрестив руки на груди. Краем глаза я видел, как меняются эмоции на ее лице — от искреннего возмущения моей «деспотичностью» до немого раздражения на то, что ее так легко отстранили от дел.       — Невероятно, — проворчала она, закатывая глаза в своем репертуаре. — Смотри не порежься, не думаю, что тебе льстит идея о том, чтобы умереть в лазарете от заражения крови, нежели геройски погибнуть на поле боя, — вскоре она вернулась к своему месту и я отчетливо услышал, как она с карикатурным вздохом села на табурет, принявшись доедать еду. — К слову о еде, раз уж ты так на нее сетуешь. Твой паек — редкостная гадость. Галеты пересоленные, а тушенку будто достали из запасов времен Великой войны.       Я положил очередной сухой пинцет в чистый лоток и усмехнулся, бросив на девушку быстрый взгляд через плечо.       — Приношу свои глубочайшие извинения, фройляйн Доун. В следующий раз я лично прикажу доставить к линии фронта парижские круассаны и фарфоровый сервиз для чая.       — С нетерпением буду ждать этого, Герр Бауман, — подыграла мне Сара, доедая галету с тушенкой.       — Потерпи до Белграда, там кухня будет получше здешней пресной отравы.       Когда последние приборы были домыты и отложены сушиться и еще некоторое время стоял, оперевшись руками о раковину. Силы вдруг стремительно начали покидать меня — напряженный день давал о себе знать. Поэтому я, под немигающим взглядом Сары, подошел к нашему с ней небольшому столику, пододвинул стул и тяжело опустился на него. Тело ломило, мышцы ныли, а ноги в сапогах были стерты до кровавых мавзолей. Откинув голову назад, на спинку стула, я позволил себе немного расслабиться и закрыть глаза. Вся моя сила, на которой я держался весь день, испарилась, стоило мне прекратить работать.       Сара молчала. Она сидела напротив, отодвинув коробку из-под пайка в сторону, и пристально изучала меня. В тусклом мерцающем свете мое лицо, должно быть, представляло собой ужасное зрелище. Я на смотрелся в зеркало с вечера десятого апреля потому что мне просто было не до этого. Но что-то мне подсказывало, что вся моя кожа измазана засохшей грязью, кровью и глиной.       — Ну и зрелище, — без прежнего яда, скорее с какой-то грустью заговорила она. — Ты сейчас похож на чумазого мальчишку, которого только что достали из канавы. На щеке ссадина, все лицо в крови и засохшей грязи.       Я даже не открыл глаза, слишком тяжело было двигаться. Лишь уголки губ изогнулись в неком подобии вымученной улыбки.       — По ощущениям днем так и было, Сара. Некоторых из наших солдат действительно пришлось вытаскивать из канав, где они застряли с техникой из-за оползней.       Сара тяжело, устало вздохнула, кажется, окончательно убедившись в моем упрямстве. Послышался шорох ее форменной юбки, скрип крана, после чего — тихий всплеск воды. Я уловил ее приближение еще с закрытыми глазами: от нее пахло легким, едва уловимым ароматом лавандового мыла. Она встала прямо передо мной, держа в руках влажную, чуть теплую тряпку. Я уже было потянулся, чтобы забрать ткань и сделать все самому, но фройляйн Доун с неожиданной силой перехватила мое запястье, опуская руку обратно на стол.       — Сиди уже, хватит с тебя на сегодня работы, — прошептала она. — У тебя руки дрожат от напряжения. Уверена, ваше офицерское величество не пострадает, если я сделаю это.       У меня действительно не осталось сил к сопротивлению. Поэтому я покорно замер, ощущая, как теплая ткань коснулась виска, прямо у волос, где был шрам.       — Шрам больше не тревожит? — спросила девушка тихо, осторожно счищая налипшую грязь с моих коротких волос.       — Иногда пульсирует когда голова болит. Но сам по себе боли вроде не вызывает.       Сара понимающе промычала, бережно, аккуратными движениями стирая с моей щеки пыль, копоть и ту самую запекшуюся кровь. Ее теплые пальцы едва касались моей кожи, но это действовало невероятно успокаивающе и я мог ощутить, как напряжение последних часов медленно отступает.       Когда тряпка внезапно коснулась ссадины на щеке, я невольно поморщился. Сара на секунду прекратила оттирать мою кожу, склонившись над красной отметиной. Удивительно было наблюдать за тем, как быстро наши шутки и колкость исчезли, и на их место пришло неизбежное понимание того, что мы так пытались забыть хоть на пару минут. Война, которая окружала нас, в которой мы жили и которая не отпускала даже здесь, в лазарете.       — Сербы и югославы дрались яростно и отчаянно, — тихо сказал я, глядя на ее сосредоточенное лицо, склонившееся так близко к моему. — Нам в командовании с пеной у рта обещали, что югославская армия развалится сама, стоит нам просто появиться на их территории. Но те, с кем мы сегодня столкнулись…Они ведь знали, что обречены. Что им не выстоять против нашей армии. И все равно они сражались до последнего, пока мы не разнесли их доты по кирпичику.       Сара на секунду замерла, отняв руку от моего лица. Она грустным взглядом окинула всех солдат, лежащих сейчас в кроватях.       — Я видела сегодня всех парней, которых привезли с насыпи, Клаус. Их не так уж много, но от этого легче не становится. Много молодых, которые впервые воевали всерьез. Они кричали. Те, кто постарше, молчали и смотрели в потолок. А…тот мальчишк, которого я успокаивала, звал мать. Это не Франция, где все кончилось красивыми парадами по Елисейским полям. Здесь люди действительно защищают свои дома. И пусть их не много, пусть они слабы, но бороться они будут до последнего…       Я вымученно прикрыл глаза, внезапно вспоминая того мальчишку, что сегодня умер у меня на руках. Грудь сдавило от досады, боли, грусти и всеобщего чувства несправедливости. Жизнь за жизнь.       — Я знаю, — я мягко забрал из ее пальцев потемневшее от грязи полотенце и отложил его на край стола, не выпуская ее руки. — Это только начало, Сара. Впереди нас ждет Алибунар, а за ним — переправы через Дунай. Дальше будет только хуже. И мне нужно, чтобы ты была готова к этому. И физически и морально. Поэтому прекращай дежурить ночами.       Сара долго и вдумчиво смотрела на наши сплетенные руки — мои, большие и мозолистые от оружия, и свои, тонкие, аккуратные. Я не задумывался ни о чем, мне просто хотелось почувствовать тепло человеческой кожи.       — Я готова, Клаус. Ты прекрасно знаешь, что из Дрездена я уезжала не для того, чтобы сдаваться на первом же бою.       Она коснулась второй руки моего плеча и осторожно толкнула, чтобы я встал. — Иди спать. Тебе через два часа поднимать батальон.       Это стоило мне колоссальных усилий, но в конечном итоге я выпрямился, собирая с собой свои вещи. Уже у самого выхода я остановился, обернувшись на Сару. Она по-прежнему стояла у столика, глядя мне в след с мягкой, хоть и усталой улыбкой.       — Спасибо, Сара. За…все. И за то, что решилась поехать со мной.       — Мне страшно даже представить, чтобы ты тут без меня делал, мальчишка из канавы, — бросила она мне, улыбнувшись шире, после чего, помедлив, добавила: — Тебе спасибо, Клаус. За еду и за то что…пришел..       Я улыбнулся, надвинув на глаза фуражку.       — Я не мог не прийти.