5. Жизнь в хижине

В утро после свадьбы, Хрисанфия впервые ступила босой ногой на землю за пределами дворца. Мягкий мрамор сменился пыльной глиной, неровной и грубой, как сама жизнь за стенами её прошлого мира. Кожа ступней, привыкшая к гладкому, сразу ощутила холод земли. Это было как прикосновение к чему-то древнему и чуждому. Перед ней стояла хижина Алкея — маленькая, скособоченная, с крышей из высохших листьев пальмы и плетёных ветвей. Стены из обожжённой глины потрескались от солнца. Дверь, накосо висящая на петлях из верёвок, казалась, скорее, символом уединения, чем защитой. Хрисанфия шагнула внутрь. Запах сырости, пыли и горелого дерева ударил в лицо. Свет проникал сквозь щели в стенах, рисуя полосы на полу из уплотнённой земли. Она молчала. Пыталась дышать глубже, как если бы могла втянуть в себя эту реальность и перестроить её на свой лад. Алкей улыбнулся — его улыбка была такой же кривой, как балка под потолком. — «Это наш дом теперь», — сказал он. Она кивнула. — «Наш дом», — повторила, словно пробуя вкус этих слов. --- Первые дни она пыталась научиться быту. Плела верёвки из сухих стеблей, чтобы чинить корзины. Носила воду с колодца — сама, без рабынь. Руки быстро покрылись ссадинами. Плечи ныли к вечеру. Она не жаловалась. Но готовить еду оказалось испытанием иного рода. --- — «Смотри», — сказал Алкей на третий день, когда её попытка испечь лепёшки закончилась дымом и куском угля. — «Ты должна чувствовать глину под пальцами так же, как тесто. Они похожи.» Он пытался учить её. Смешивал муку с водой, добавлял щепотку соли. Его движения были точны, но не торопливы. Она попыталась повторить. Тесто прилипло к её пальцам, к столу, к её волосам. Она злилась, но молча. --- Однажды он вернулся позже обычного. В глазах — раздражение. — «Почему в хижине холодно?» Она пожала плечами. — «Дрова мокрые.» Он резко схватил её за запястье и потащил к дверному проёму. — «Ты теперь хозяйка этого дома! Ты должна уметь согреть его!» Его голос резал, как осколок амфоры. Она молчала. Только потом, ночью, её пальцы долго теребили край своего одеяла, и она шептала в пустоту: — «Я учусь… я учусь…» --- Прошло три месяца. Её волосы больше не были заплетены. Они висели тусклыми прядями. Кожа потемнела от солнца. Платья из белого льна давно были заменены грубой тканью. Когда-то изящные пальцы стали грубыми и натруженными. Но этого было мало. Алкей стал чаще смотреть на неё с презрением. — «Ты великая Хрисанфия из Коринфа», — говорил он с горькой усмешкой. — «Где же твои знания и благородство? Не можешь даже испечь хлеб!» Она опускала голову. Но внутри — что-то хрустело, как ломаемая ветка. --- Гости перестали приходить. В начале их жизни в хижине ещё были соседи, что приносили лепёшки и оливки, что расспрашивали её о жизни во дворце. Но их взгляды были всё более скользящими, а слова — осторожными. Потом они вовсе перестали заглядывать. Из дворца больше не было вестей. Никто не звал её обратно. Однажды она подошла к рынку, надеясь увидеть хоть кого-то из прежних знакомых. Но женщины отвернулись. Жрица Геба, бывшая когда-то её наставницей, прошла мимо, не глядя. Клеон стоял у входа в храм Ареса, его глаза прищурились, когда он увидел её, и губы скривились. Но он не сказал ни слова. --- Ночами она лежала на узком ложе из соломы. Алкей спал рядом, тяжело дыша. Его запах был крепким — смесь вина, глины и усталости. Она вспоминала дворцовые сады. Вспоминала, как учителя читали ей Гомера, как флейты звенели в зале, как отец водил её в храм Афины. И думала: — «Я сама выбрала это.» И добавляла: — «Но я не знала, что выбор — это капкан.» --- Алкей стал требовать, чтобы она продавала кувшины на рынке сама. Он говорил, что люди скорее купят их из рук падшей царевны, чем из его грубых ладоней. Она стояла часами у прилавка, продавая чужие мечты за драхмы. К ней подходили. Смотрели. Кто-то плевал в её сторону. Кто-то предлагал больше драхм за её тело, чем за кувшины. Она всё стерпела. --- Вечером она принесла деньги домой. Алкей пересчитывал монеты, кидая ей взгляды, в которых была смесь ревности и страха. — «Ты слишком долго задержалась на рынке», — сказал он однажды. Она ничего не ответила. --- Шло время. Она всё чаще сидела молча у окна, глядя на узкий двор хижины, где ничего не росло. Тень от её тела была худой и длинной. Пальцы тёрли край одежды до дыр. Губы шептали слова, которых никто не понимал. --- Однажды утром она встала раньше него. Взяла кувшин. Налила в него воду. Поставила на огонь. Сделала хлеб. Он вышел ровный, золотистый. Алкей проснулся, почувствовав запах. Подошёл молча. Отломил кусок. Жевал долго. Потом кивнул, но ничего не сказал. Это был её первый хлеб. Но вкус его был горьким, как зола. --- Она больше не вспоминала дворец. Она больше не вспоминала, как её звали Лилией Коринфа. Теперь она была женой гончара. Хозяйкой хижины. Той, что умеет печь хлеб. Но в её глазах больше не отражалось ничего, кроме пустоты.