6. Тоска и забвение

Время растянулось, как тёплый воск на солнце, капая медленно, оставляя после себя лишь тонкие следы, которые никто не заметит. Ни в этот день, ни в другой. --- Хрисанфия сидела у стены, прислонившись плечом к грубой глине. Пальцы тихо гладили шероховатую поверхность, словно она искала смысл в этой шершавости, в трещинах, которые со временем ползли всё дальше, как трещины в её собственной душе. Алкей давно ушёл на гончарный круг. Его шаги по утру были тяжёлыми, но быстрыми, как будто он бежал от неё, от тени некогда гордой царевны, которая теперь прятала лицо в темноте их убогого жилища. День начинался одинаково. Она просыпалась от звука далеких криков чаек. Иногда слышала, как шуршали вдали лавры и кипарисы, но ей казалось, что даже деревья отстраняются. Тёплый ветер с моря больше не приносил утешения — он пах солёной пылью, которая забивалась в трещины хижины и в её лёгкие. --- Она пыталась вспомнить лицо отца. Когда-то он водил её в сад, брал за руку, указывал пальцем на плоды граната. — «Они красны, как кровь, дочь. Но внутри они полны сладости. Такова жизнь правителя.» Она пыталась вспомнить голос матери, который был нежным и прохладным, как прикосновение крошечной звезды ночью: — «Ты была рождена для великого. Слушай свою душу.» Но образы расплывались, как краска на влажной штукатурке. Чем крепче она сжимала воспоминания, тем легче они исчезали. --- Каждый день был одинаков. Она мыла посуду. Лепила хлеб. Подметала пол из глины, откуда всё равно поднималась пыль. Стирала ткань Алкея, пропитанную потом и запахом его труда. И снова. Каждое утро она наливала воду в кувшин, как будто это могло наполнить её самой. Но вода казалась тяжелее, чем прежде. Руки дрожали сильнее. --- Она пыталась писать стихи. Когда-то слова приходили легко. Летели к ней, как птицы на кормёжку. Теперь же она сидела с острым камнем в руке и царапала на дощечке буквы, пытаясь сложить их в строки. "…ночь опустилась… море молчит… сердце…" Она перечитывала. Плевала. Бросала камень на пол. Слова исчезали. Они больше не хотели быть с ней. --- Вечером, когда небо становилось пурпурным, она сидела у входа в хижину и смотрела, как падает свет на землю. Когда-то, в детстве, она верила, что лучи богов касаются её волос и делают их золотыми. Теперь лучи богов её не замечали. --- Алкей возвращался, швырял на стол пару драхм и мимоходом смотрел на неё. Иногда говорил: — «Ты целый день сидишь, ничего не делаешь.» Иногда: — «Тебе следует благодарить меня за крышу над головой.» Она не отвечала. В её груди уже не было голоса. --- По ночам, когда он спал, Хрисанфия прижимала руки к животу. Он был пуст. Как и весь этот дом. Она шептала себе самой: — «Ты помнишь, как пахли лилии в саду?» И не могла ответить. — «Ты помнишь мраморные колонны, что возвышались к небу, как белые кости великанов?» И образ колонн стирался. --- Шли дни. Она начала забывать своё имя. Вскоре она уже не была Хрисанфией. Она была просто "женой Алкея", той, что продаёт кувшины на рынке, той, что приносит воду. --- Иногда, проходя мимо зеркального осколка бронзы, оставшегося от прежних времён, она видела лицо. Высохшее, с потемневшей кожей. Глаза — тусклые, без искры. Когда-то её взгляд называли взором соколицы. Теперь же даже мухи садились на её руку, и она не прогоняла их. --- В храмах больше не говорили её имени. Жрецы Афины, некогда ждущие её прихода, молились за других. Её отец, говорили, умер на войне. Мать ушла в монастырь Артемиды. И никто не звал её обратно. --- Она забыла вкус вина. Забыла прикосновение шёлковых тканей. Забыла звук своих собственных шагов по мрамору. Она забыла, кем была. --- Однажды вечером Алкей сказал ей: — «Ты стала молчалива, как статуя.» Она посмотрела на него впервые за много дней. — «А ты всегда хотел, чтобы я была немой статуей, не так ли?» Он ударил её. И она ничего не почувствовала. --- Тоска стала её богом. Забвение — её домом. --- Но в глубине, под слоями пыли и молчания, маленькая искра ещё жила. Она не знала, зачем. Но знала, что однажды… она снова заговорит.