9.Самовыпил на утёсе

Вечер настиг её, как догоняет охотничья собака загнанного оленя. Солнце опустилось за горы, и последние алые полосы медленно угасали на горизонте, словно кровь на холодном мраморе. Она шла босиком по пыльной дороге, и земля была твёрже, чем ей запомнилось. Пальцы ног знобило от холода, но она не замечала. Всё было так, как должно. Она выбрала дорогу ещё утром, когда смотрела на линию горизонта из окна своей нищей хижины. Алкей спал в том углу, где валялись остатки вчерашнего вина и глиняные черепки, которые он разбил в гневе. Хрисанфия молча поднялась тогда, оделась в белую тунику, почти истёршуюся, но когда-то шитую золотыми нитями. Повязала пояс, некогда подаренный матерью, и вышла в рассвет. Сейчас было уже поздно. --- Она добралась до утёса. Того самого. Где отец в детстве поднимал её на руки и показывал море. Говорил тогда: — Ты смотришь вниз — видишь смерть. Ты смотришь вдаль — видишь путь. А если поднимешь голову, увидишь богов. Тогда она смеялась, думая, что отец шутит. Теперь она молчала. Ветер бил её в лицо, поднимая тонкие пряди тёмных волос, разбивая их в хаос. Его порывы были почти ласковыми, как последние прикосновения любящего, которого она сама отвергла. --- Она остановилась у самого края. Камни под ногами были гладкие, отполированные веком ветров и шагами тех, кто приходил сюда до неё. Те, кто уже смотрел в бездну и выбрал молчание. --- Она вспомнила. Всё сразу. Мраморные залы отцовского дома, свет факелов, запах ладана, поднимавшийся к потолку, где в золоте и бирюзе были изображены сцены подвигов богов. Помнила, как, сидя у колен матери, слушала стихи Гомера, и ей казалось: жизнь — это бесконечный пир, где сама она — звезда, венок на челе Афины. Она слышала голос матери так ясно, будто та стояла сейчас за спиной: — Ты была дарована миру, а не себе, дитя моё. Когда-то эти слова казались ей благословением. Теперь — проклятием. --- Хрисанфия шагнула ближе к краю. Внизу билось море. Тёмное, тяжёлое, как расплавленный свинец. Пена на его поверхности была белой, как саван. Она прищурилась. — В этом нет страха, — подумала она. — Есть только конец. --- Она развернулась на миг, чтобы увидеть город. Коринф светился слабым огнём лампад и очагов. Её больше никто не звал по имени. Её имя забыл даже её муж, превратив в жену, в тварь, в молчание. Отец мёртв. Мать давно ушла вслед за ним. Её подруги отвернулись, когда она променяла дом Клеона на хижину гончара. И теперь она одна. Не человек — пустая форма. Не женщина — голос без песни. --- Хрисанфия подняла руки. На ладони лежала маленькая раковина. Она подобрала её ещё утром на берегу. Её полоски были, как линии на её собственных руках. Она сжала раковину и бросила в море. Потом прикрыла глаза. --- Она сделала вдох. Впервые за долгое время — полный. Воздух был холодным и чистым, будто первый после ливня. На сердце стало легко. Не больно. Не страшно. Легко. --- Она шагнула вперёд. Тело её наклонилось, и мир пополз вверх. Небо стало морем, море — небом. Потом она летела. --- Ветер рвал её тунику. Волосы хлестали по лицу. Она не чувствовала ничего, кроме этой скорости. Свобода была в этом падении. Свобода, которая отказалась прийти при жизни. --- Вода ударила, как каменная плита. Тишина накрыла её, как шёлковый саван. Ни боли. Ни мысли. --- Тело опустилось ко дну. Волосы распустились, окружив лицо тёмным облаком. Глаза её были открыты, и в них уже не было ни гордости, ни страха. --- Волны смывали следы на скале. --- --- И где-то, может быть, Афина отвернулась. А может, склонилась над водой и шепнула: — Теперь ты — свободна.