8. Ревность и ярость

Ночь, как чёрная вуаль вдовы, легла на город. Узкие улочки Коринфа наполнились запахами: горелого масла из таверн, рыбных чешуек с рынка, дымом от лампад, дрожащих в проёмах домов. Над морем клубился густой туман. В тумане скользили огни кораблей, будто призрачные глаза чудовищ, охотящихся в бездне. В хижине Хрисанфии было душно, хотя окно оставалось распахнутым. Лунный свет резал пол полосами. Она сидела на деревянной скамье, облокотившись на колени, сплетя руки в замок. Волосы свисали, скрывая лицо. В очаге не горел огонь. Тишина тянулась долгими часами. Алкей ушёл утром, и она ждала его возвращения без мысли, без надежды. Только с тупой привычкой, как ждут конца зимы те, кто не верит, что весна вообще бывает. Но он вернулся. --- Дверь распахнулась с такой силой, что сбила кувшин с полки. Раздался глухой стук черепка о пол, плеск воды. Алкей вошёл, шаги его были тяжёлыми, как удары кузнечного молота по бронзовому щиту. Он был пьян. По глазам — пьянее обычного. Запах вина бил в нос, но хуже был запах ярости, что стлался от него, как зловоние от гнилой раны. — Ты где была?! — его голос был низким, как гул в скалах перед штормом. Хрисанфия не ответила. Она знала, что слова ничего не изменят. Она сидела, уставившись в пол. Её дыхание стало частым, но тихим, как у пойманной птицы. — Я видел вас. У храма. Его ладонь ударила по столу, опрокинув миску с холодными зёрнами ячменя. — Философ. Он говорил с тобой. Смотрел так… как будто ты его! Он шагнул к ней. Хрисанфия подняла голову. Глаза её были пустыми, как чаша, из которой испили до дна. — Он лишь говорил о душе. О том, что душа — птица, ищущая свет. Она произнесла это почти шёпотом. Алкей рассмеялся. Смех его был, как скрежет ржавого меча по кости. — О душе?! Он наклонился, и она почувствовала, как его горячее дыхание пахло кислым вином и медом. — Ты ложилась с ним?! На камнях храма?! Он ударил её тыльной стороной ладони. Щека вспыхнула болью. Она качнулась, но не упала. Руки её не дрожали. — Нет. Ответ был простой, как разрубленный узел. --- Но его уже не слушали. Он схватил её за плечи. — Ты моя жена! Ты — моя собственность, как эта глиняная чаша! Он толкнул её в стену. Камни были холодные, и лопатки стукнулись о них, будто о плиту жертвенника. Его руки сомкнулись на её горле. Она не кричала. Даже когда ногтями цеплялась за его запястья. Она молчала, как камень, из которого высекают статую. — Ты была дочерью Клеона. А теперь ты… ничто! Ты живёшь потому, что я позволяю! Его голос сорвался на хрип. Он отпустил её горло только тогда, когда она начала терять сознание. --- Она упала на колени. Дышала тяжело, как загнанный зверь. Он стоял над ней, и его тень падала на её лицо. — Ты не выйдешь отсюда. Никогда. Если снова уйдёшь — я разобью тебе голову о порог! Он подошёл к двери. Схватил тяжёлую балку и запер вход изнутри. Потом ушёл в угол, кувыркаясь, будто моряк на палубе во время шторма. Упал в солому, где обычно спал. Она слышала его храп, но это был не сон. Это была ярость, что перешла в забытьё. --- Хрисанфия сидела долго. Руки тряслись. Её тело болело, но душа болела сильнее. Она вспомнила философа. Евпатид. Старик с добрыми глазами и голосом, как журчание родника. Он говорил о душе. О птице. Она не предала мужа с ним. Но в душе мечтала, чтобы кто-то увёл её отсюда. И за это мечтание Алкей едва не убил её. --- Она поднялась. Пошла к двери. Пальцами ощупала деревянную балку. Потянула на себя. Он не закрепил её крепко. Она сползла вниз. Он храпел всё так же громко. --- Она открыла дверь. Холод ночи ударил в лицо, будто ладонь богини Немезиды. Но она шагнула за порог. --- --- Её ноги несли её сами. Она шла по улицам Коринфа, мимо таверн, мимо рынков, где гнили остатки фруктов и хныли рыбы на камнях. Вокруг не было никого. Только море шумело вдали. --- Она дошла до обрыва. Там, где волны бились о скалы. Где когда-то её отец держал её на руках и показывал закат. — Смотри, дочь моя. Это дорога к богам. Так он говорил. Теперь дорога была чёрной, как смола. --- Она стояла над морем. Волны били в камни. Соль оседала на губах. Она подняла руки к небу. — Афина, Промахос, Златошлемая! Ты слышишь меня? Ты видишь меня? Небо молчало. — Ты дала мне гордость, но забрала дом! Ты дала мне ум, но отняла надежду! Тишина. Она опустила руки. --- И вдруг закричала. Крик был рваным, как парус в шторм. Он вышел из самой глубины её нутра. Она кричала о боли. О ненависти. О предательстве. О себе. О том, что она умерла ещё в храме, когда Афина не ответила. --- Крик угас. Она стояла на краю. Внизу было море. --- Она сделала шаг вперёд. Но волна отступила. Скалы остались голыми, как ребра мёртвого зверя. Она сделала шаг назад. --- — Нет. Голос её был тихим. — Я не дам тебе, Алкей. Я не дам тебе своей смерти. Она повернулась. И ушла обратно в город. --- --- Её шаги были лёгкими. Она шла туда, где дымились лампы. Где философы говорили о душе. Где кто-то, возможно, вспомнит, что звали её Хрисанфия. --- И в глазах её появилась искра. Едва заметная. Но это было начало .