Часть 4

Данте пил. Не беспробудно, не запойно, не до потери пульса — ему еще нужна была трезвая голова, — но так, чтобы кончики пальцев начало покалывать от лихорадочного возбуждения, чтобы в груди горело и пьяная эйфория самым краем задевала разум. Такие симптомы мгновенно решались одним стимулятором, или быстрым метаболизмом, или хорошим имплантом печени, поэтому Данте, под завязку забитый хромом, мог очень долго находиться на грани между ясностью и беспамятством. Был ли у него повод пить? Да. Десятки поводов, сотни причин нажраться в слюни и пускать пузыри на барную стойку, уткнувшись в нее лицом, они копились так долго, что успели из небольшого снежного кома превратиться в огромную лавину, опрокинувшую Данте в кювет. Но попробуй он сейчас сформулировать внятно мысли, попытаться описать проблему, что терзает его сильнее всех, и на языке у Данте будет крутиться только одно имя: Вергилий. Его идеальный со всех сторон брат, человек, который давно превзошел всё человеческое, недосягаемый король, восседающий на холодном троне со взглядом, исполненным благородного одиночества. Так же, как Данте жаждал блаженного забвения, Вергилий жаждал полной отрешенности ума, отсечения всего, что могло нарушить его планы. Это злило Данте. Зачем мстить за погибшую семью, если всё равно собираешься от нее отказаться? Зачем собирать вокруг себя верных подчиненных, если их верность для тебя не более чем случайный звук? У Данте было много подобных вопросов, но в последнее время он перестал задавать их вслух. Наверное, скоро в нем умрет и желание произносить их даже мысленно, потому что Вергилий — это Вергилий. Никто не способен переубедить его, исправить, столкнуть с намеченного пути. Да, Вергилий теперь — лед и камень. Данте делает еще глоток, зубами звонко ударяясь о стекло. Стакан под его пальцами практический пустой, бутылка зияет оголенным дном, и Данте устало смотрит на бармена. Он чувствует, как взгляд сам собой уходит в сторону и картинка теряет четкость, если на секунду отпустить контроль. Подходящий момент для того, чтобы закончить вечер. — Мне уже хватит, — говорит он и добавляет сверху сотню эдди в качестве чаевых. Лишняя щедрость, но Данте уверен, что еще не раз зайдет в этот скромный полуподвальный бар. Бармен кивает ему, принимая оплату, и убирает бутылку прочь. Данте больше не смотрит на него, занятый своими собственными делами. Проверяет оружие в кобуре и ключи от байка — просто глупый брелок, мотоцикл всё равно обладает встроенной системой распознавания, — застегивает до горла куртку и выходит на свежий воздух. Особой разницы между пропитанным запахом дешевых сигарет залом и пропахшим дерьмом и индустриализацией мегаполисом Данте не видит, просто сплевывает на землю и шагает прочь, возвращаясь на большую улицу. До парковки идти минуты две, но район здесь вполне приличный, и Данте сворачивает в сторону, чтобы прогуляться. Мысли рассеянно соскальзывают с одной темы на другую, превращаются в размеренный тихий шелест, даже шум ветра в каменных джунглях кажется громче погребенных в глубине разума слов. Данте не думает о Вергилии. Зачем ему? Эти мысли не принесут ничего, кроме разочарования и лишнего беспокойства. Вергилий же, наверное, не думает о брате, занятый управлением целой корпорацией, поэтому и Данте не будет думать о Вергилии. Нет, не будет. Влияние алкоголя проходит слишком быстро. Данте еще чувствует слабость в мышцах и вполне обоснованное желание прогуляться до туалета, но эйфории и легкости в теле больше не осталось. Нет лихорадочного возбуждения, взгляд не плывет, пальцы не промахиваются мимо кнопки на светофоре. Загорается зеленый, и Данте без труда передвигает ноги, не рискуя запутаться в многообразии конечностей. Вместо алкоголя у Данте остается только непроходящая усталость, и всё это так бессмысленно, если честно. Данте опускается на скамейку в парке. От деревьев здесь только одно название, в огороженных кадках посреди асфальта растут скрюченные палки, и листья грязно-зеленого цвета слабо дрожат на ветру. Городской шум заполняет уши, превращает намек на идиллию в насмешку, и Данте хочет выключить себя хотя бы на секунду. Закрыть глаза, погрузиться в воспоминания, когда мир казался ярче и светлее. Данте пытается, прикрывает веки, ныряя в черноту, но останавливает себя на середине мысли. Еще один шаг в блаженную тьму, и это означало бы нарушенное обещание не думать, не вспоминать о том, о ком на самом деле Данте забыть не может. Это глупо. Данте глупый, такой потерянный и жалкий, такой запутавшийся и измученный всем вокруг него, что в итоге даже эта мысль вспыхивает и пропадает. Данте смотрит на деревья перед ним, рассматривает сморщенную кору, редкие проблески травы в грязно-серой земле, трепетание листьев, пронизанных изящными прожилками, и воображаемый им ток воды внутри деревьев напоминает угасающее биение пульса. На улице медленно темнеет, и Данте, освободившись от остатков опьянения, возвращается на парковку. Верный своему обещанию, он больше не думает о Вергилии.