Сегодня за окном ни намека на солнце. По обыкновению, в подобные дни радует встреча с друзьями в стенах учебного заведения (либо же поход в гости к кому-то из них), либо обед в столовой. Можно всего и сразу.
Шота слабо улыбается мысли о скорой встрече: несмотря на чрезмерную вычурность идей Оборо и раздражающую заносчивость Ямады, он ничуть не огорчен своим присутствием в кругу вечной компании, за которой уж как полгода закрепилось звание «раздолбаев из класса А». Шота снова улыбается, но чуть шире.
Сегодня за окном ни намека на солнце. По обыкновению, в подобные дни мотивирует лишь встреча с другом в стенах учебного заведения (либо же поход в гости к нему), либо обед в столовой. Можно всего и сразу.
Шота вымученно улыбается мысли о скорой встрече: несмотря на непредсказуемость характера Ямады, он ничуть не огорчен своим присутствием в кругу вечной компании, за которой уж как пару недель закрепилось звание «ботана с петушком». С лица Шоты сползает слабая улыбка. Он минуту смотрит пустым взглядом на раскрытый рюкзак, обтертый и испачканный, и через вселенскую лень нагинается, чтобы его застегнуть и закинуть за спину, ничего не говоря на прощание матери, стоящей на проходе.
– Давно стоишь?
– И тебе приветик, овцепас, – бодро отзывается на его вопрос Ямада, поджидающий возле дома.
– А почему овцепас?
– Слово смешное, все утро о нем думаю.
– Давно стоишь?
– А? Да не, – с промедлением отзывается на его вопрос Ямада, поджидающий возле дома, – летс гоу. Скоро автобус.
Айзава молча кивает мимо друга, и они вдвоем удаляются в сторону остановки. От Хизаши, как и всегда, каждую секунду раздаются непонятные и совершенно разные по содержанию звуки: в основном, это насвистывание какой-то случайно натыканной мелодии, раздражающие щелчки пальцев, которые Шота все время требует унять. Кроме того, в последнее время сын Человека-Оркестра совсем не смотрит на то, как выглядит со стороны. Об этом говорят криво торчащие из прически волосы и пыльные пятна на невыглаженном пиджаке, а также то, как громко шаркают по шершавой земле его ботинки.
– Фальшивишь, – без цели обидеть кинуто в никуда.
– Ай ноу, – цыкает собеседник и нехарактерно для себя сердито кривится, – певчих птичек можешь искать через пару кварталов от академии, чувак. Там музыкалка, если не в курсе.
Шота горбится и стыдливо опускает голову, и его глаза снова прорезают вмятины в ровном покрытии асфальта.
Вот и остановка.
– Сколько до занятия? Кто у нас сейчас, вообще?
Повседневный вопрос, на удивление, становится единственным спасением в гнетущей тишине.
– Файв минит-з, – Ямада безэмоционально показывает пятерню и тут же ее настороженно прячет, оглядывается, убеждаясь, что чужой взгляд ничего необычного не зацепило, – та черт его знает. Инглиш сейчас. Дэзэшку учил? Или как всегда?
– Аналогичный вопрос тебе.
– А-а! Делать мне нечего. Нет, конечно. Я и так все знаю.
– Ну, удачи тебе... инглишмэн, – последнее слово Айзава хмуро смакует, по-дружески высмеивая манеру Хизаши. Первый подкол.
– Чего руки прячешь?
Вопрос застает Хизаши врасплох. Он заминается.
– Поцапался с каким-то лохом.
Он ловит подозрительный взгляд.
– А если серьезно?
– Да ну серьёзно и говорю. Прилипли ко мне, я и... того. Ya kno.
– Ямада...
– Отстань.
Тоска... дело даже не в отсутствии третьего, а в том, что никто из остатков компании не может с ним смириться. Айзава – с тем, что не уберег. Ямада – с тем, что его не было рядом, чтобы уберечь, и вообще, фуфлыжный друг из него выходит. Так и busy noise коридоров застыл за толстым стеклянным барьером, за гранью которого отсиживают свое горе Шота с Хизаши. Да и друг друга они слышат не всегда. Ругаются...
– Не ври мне.
Ему ничего не отвечают. Хизаши старательно делает вид, что не понимает, о чем речь.
– И хватит делать вид, что не понимаешь, о чем речь.
– Че пристал?
– То и пристал. Сок будешь?
– О. Gimme.
«В классе теперь так тихо»
«И то хорошо»
Шота безразлично шикает на тихие перешептывания где-то рядом. Ямада беззвучно скалит зубы и злобно фыркает. «Делать нам нечего, а... у нас есть проблемы похуже, Ямада» – «Да-да...»
- Уймись уже. Мне тоже не круто сейчас. Имей совесть.
Капли дождя стекают по грязной кожанке на мокрый пол. Тишину вечернего помещения разрывают высокогласные истерические рыдания.
– Знал бы, что так будет, – протяжное завывание, – сам бы кинулся под эту хрень!
– Издеваешься, – Шота грубо (но неуверенно) пихает друга в плечо и нервно сглатывает, – думай хоть иногда, что говоришь...
И опять виснет молчание, полное пустого презрения и тягучего страха за товарища. Хизаши не может помочь Айзаве и твердо сказать, что все будет на все сто процентов (на его диалекте это звучит «чики-пики»); а Айзава не может подставить плечо для Хизаши, чтобы тот вдоволь выругался на все, что наболело. Может быть, они друг другу помогают тем, что просто вместе сидят в темном кабинете своей аудитории и делят непростую долю, какую никто больше не поймет, на двоих. На тех местах, где раньше строили башни из стульев.
– Все?
– Мейби...
На улице стемнело, как ночью. Двери академии закрыли до утра, и друзьям пришлось искать себе другое место для душевных разговоров. Таким местом стал дом Шоты, куда их обоих без пререканий пустили, завидев их такой себе настрой. Дождь все еще барабанит по карнизам, окнам, подоконникам. Неохотно, утомленно, но с той же зловещей назойливостью, как и часом раньше, и тремя часами раньше, и полдня раньше. Слышать его – невыносимо больно теперь.
– Капли возьми. Вроде остались, на донышке, надо новые купить...
– Спасибо, чел, – Ямада не спешит поднимать взгляд на протянутую руку помощи, – если б я умел ими пользоваться, heh.
«Серьезно?» – лохматая бровь дергается кверху, побуждая Айзаву единственный раз за весь вечер измениться в лице. Тот молча забирает пузырек и без единого слова подходит ближе; подрагивающая рука укладывается на плечо и толкает вперед, обеспечивая затылку Хизаши мягкое приземление на край матраса. Последний на мгновение принимает удивленную форму и тотчас же теряет смысл сопротивления.
– Глаза раскрой. И не моргай. Сейчас все сделаю.
И в этой комнате темно. Как ночью. Не ноябрьской – суровой и жестокой, а теплой и ласковой. С укоризной, которой преисполнен слишком взрослый Айзава... друг Айзава. Все тот же, какой был до этого, только взрослее.
– Хизаши.
– Ye?
Ямада недовольно моргает от того, как прохладная жидкость щипает сухие глаза. На него пристально смотрит пара маленьких бликов из-под неаккуратной чёлки, обладатель которой как-то успел приблизиться.
– Дай мне одно обещание. Ну, как друг...
– Э... Fine. Какое?
Оболочка времени сменяется то ли резко, то ли постепенно; сознание обоих друзей покрывает мягкий туман; Шота не понимает, когда и зачем его рука коснулась руки Ямады, а Ямада не вспомнит, как ответил на прикосновение.
– Настали тяжёлые времена, правда?
«Обещай мне не вредить себе. А я не буду обижать себя. Мне и самому погано... Давай переживать вместе?»
Хизаши кивнул.
Несколько минут темные точки не сводили взгляда с полторы зелёного глаза. Про руки благополучно забыли.
В тот вечер не произошло больше ничего.
Учитель важной походкой смеряет классную комнату и рассказывает материал, избитый еще в школе. «’et suckz! Одно и то же каждый год. Презент симплы да континиусы...»
Для Айзавы и Ямады сейчас никого нет. Но совесть давит обоих, и учебу бросить никак нельзя. И то... Шота то и дело что поглядывает на друга, а друг с мольбой в глазах смотрит на него и слушает его дыхание. В этот день оно громче любой речи.
Механические движения трясущейся тонкой руки наспех списывают текст упражнения. А переписанное даже на текст не смахивает. Черточки да штришки чисто для того, чтобы казалось, будто Ямада чем-то занят.
– Ямада, ты куда? – Шоту из расплывчатых мыслей вырывает строгий голос учителя.
Секундой ранее Хизаши подорвался со своего места и спешно последовал к выходу из кабинета. В ответ он невнятно бросил что-то непонятное и удалился.
– Учитель, – Айзава опережает еще больше возмущения, – у него сегодня... у него сегодня, ммм, обострение... обострение болезни его голосовых связок... повредил на стажировке, – мысленный подзатыльник прилетает по темной физиономии за такую идиотскую ложь.
Учитель вскидывает бровь, готовый возразить ученику.
– Знаете, я думаю, ему нужна помощь, – он срывается с места и направляется вслед за другом, – я ему покажу, где медкабинет, – разгоняясь до бега, Сотриголова вылетает в коридор, за углом которого на миг мелькает светлая макушка.
– Ямада, – эхо окатывает длинный коридор, и Айзава сжимается до микроскопических размеров с непривычки, – куда пропал?
Он краем глаза замечает коричневый ботинок, выглядывающий из-за прикрытой двери мужского санузла.
– Ты и здесь решил меня достать, чувак.
Темный силуэт злобно зыркает то на друга, то в никуда за окном, прислонившись к стенке кабинки.
«Ага... прогулять за компанию захотелось».
Шота бы сказал честно: я твой друг, и я боюсь, что ты что-то с собой сделаешь, вот и пристаю. И стою я здесь, потому что тебе плохо, а мне плохо, потому что тебе плохо, и потому же, почему тебе плохо.
Но угрюмое лицо не выдает ничего из того. Ну, Айзава так считает. По нему видно все. Впрочем, Хизаши на него не смотрит...
На лице последнего красуется уродливо-притворная улыбка. Такая обычно появляется, когда он пытается не напрягать собеседника своим плохим настроением.
И это ужасно оскорбляет Шоту.
– У тебя руки не в карманах.
– Спасибо за заботу, бро. Я заметил.
– Велл-дан, – второй подкол.
Айзава раздражённо вздыхает и потирает переносицу. Его физиономия принимает нейтральную форму. На вид, разумеется. И тут же ее теряет. Он встаёт напротив друга, восседающего на единственном месте в кабинке, на которое можно сесть.
– Если не скажешь честно...
– Хах, – истерическая улыбка налезает на измученное лицо, – ты так и заставишь меня это сказать, да?..
– Да.
Безумный смешок теряется в лишенном кислорода горле.
– Не дрался я ни с кем.
– Да я сразу понял. Кому ты нужен вообще, – третий подкол, но не про английский, – сюда иди...
Хизаши понимает, что больше лгать не сможет. Он потерянно слушается товарища, который настойчиво тянет его к тусклому окну.
– Рукава... а впрочем, я сам...
Айзава грубо засучивает рукава чужого пиджака. Перед ним открывается плачевная картина тонких дрожащих рук, усеянных множеством синяков разных размеров. Парень сглатывает при виде этого. Друг смотрит в пол.
– Ты, должно быть, прикалываешься, да...
– Все окей... они не болят, – тот пытается усмирить пыл Сотриголовы и улыбается без сил и веры.
– Хватит улыбаться... все плохо, понимаешь? Ты это с собой сделал? – вопрос не требует ответа. Айзава просто убеждается в своей же мысли.
Улыбка предательски висит на чужом лице.
– Если ты не перестанешь улыбаться, я, э... ударю тебя, например.
Бедняга хрипло смеется. «Больно уж смешно это звучит». Он слушается и сдирает с себя прилипшую гадость.
– Ты же обещал мне! И я тебе обещал...
«Я знаю»
«Я помню»
«Я не смог»
«Фуфлыжный друг из меня, всё-таки»
Хизаши виновато поднимает испуганные и раздосадованные глаза, в которых видно, как сильно тот пытается показаться невидимым, несуществующим, а кажется лишь жалким. Суженная радужка правого глаза бегает по белку, сплетенному красными капиллярами по бокам. Очки не могут скрыть весь ужас последнего времени, навсегда застывший за их зеркальными стеклышками.
Но холодная ладонь Шоты обхватывает болезненно ноющее запястье. Это, наверное, успокаивает.
– Твой отец видел?
– Он в Америке сейчас...
– Мать?
– Она с ним уехала.
«Да что ж это такое»
– Зачем ты это сделал, Ямада?
Ямада не знает, что ответить.
– Ай донт ноу...
Он бил себя не зачем-то, а почему-то. Было больно, но боль меркла под громоздким камнем дьявольской ненависти к своей беспомощности. Он не плакал, но очень хотел. Досталось и его очкам, тем, что обычные. Отец явно не обрадуется очередной трещине на линзе.
– Ты мог позвонить мне, и я бы пришел!.. Понимаешь? – ладонь левой руки обессиленно вплетается пальцами в лохматые волосы.
– Понимаю.
Он не знал, как успокоиться, а рядом никого не было. Его вывело из себя что-то незначительное, кажется, то, как тоскливо и приветливо смотрело на него осеннее небо, сырое после дождя. Оно напомнило Хизаши о том, какой он жалкий. Он занавесил шторки и лег на кровать. А яркий свет его преследовал. И преследовал слишком долго.
Ямада приподнимает запотевшие очки и трет влажные глаза. В коридорах рисуются шум и группки из учеников и учениц первых курсов.
– Извини... Я не должен был.
– Черт со мной, ладно тебе... больше не делай так. Пожалуйста, – строгое выражение лица в этот раз не держится долго.
– Не могу обещать, man. Как видишь, – друг ничего не говорит, но его лицо выражает горькое понимание причины такого недоверия к себе со стороны Хизаши, – я буду стараться.
– Файн, – пятый подкол, – пойдем отсюда? Ты никакой.
– А ты?
– А я, вот, смотреть буду. Чтоб никто не решил с тобой... подраться.
Ямада улыбается. Честно улыбается, так, как может – печально и с сожалением за все.
– Так а... нас же накажут, нет? Фиалка наша баснословная.
– Ну и пусть. Сам подумай, есть ли различие между тем, чтобы сидеть на занятиях и трястись, и тем, чтобы пойти домой и трястись там...