***

Печка сыто потрескивает дровами. Где-то далеко хлопает на ветру калитка. Туда-сюда, туда-сюда. А может, это не ветер, а просто кто-то идёт нескончаемой чередой через эту калитку. Кто-то, кого не видно. Ваня ёжится и снова берётся за рожки антенны. Он крутит их так и эдак, но телевизор всё равно показывает только снег. Правда, иногда посреди снега мелькают полосы — но и только. В очередной раз хлопает калитка — как-то по-другому, мягко и окончательно. Ваня оглядывается. Мама спешит по тропинке, придерживая одной рукой платок. В другой — тяжёлая сумка. За маминой спиной виднеется запертая калитка. Ваня выключает телевизор, расправляет лежащую сверху салфетку, аккуратно ставит на место антенну и юркает на кровать, задёргивает занавеску, укрывается одеялом. Звякают щеколды и крючки, хлопает дверь, в дом врывается холодный воздух. Стучат по крашеному полу мамины галоши. Шуршит повешенный на плечики плащ — мама расправляет пелерину, стряхивает мелкие капельки дождя, аккуратно застёгивает пуговицы. Вещи нужно беречь, чтобы прослужили дольше. Шагает из сеней в комнату. Ваня жмурится. — Уф-ф, еле успела, — выдыхает мама и плюхает на стол сумку. — Конфет вон зато аж три кило отхватила — «Белочку» и «Ромашку». Включай скорее, сейчас начнётся! Вань? Ваня с головой прячется под одеяло. — Вань! — Мама решительно отдёргивает занавеску. — Ты что, заболел? — Нет, — бормочет Ваня. Мама идёт к телевизору, Ваня слышит, как он включается, слышит шорох снега. — Что за ерунда, — озадаченно говорит мама. — Ваня! Это она антенну разглядела. — Иван, это что такое?! Ваня поплотнее заматывается в одеяло, но мама его оттуда в два счёта вытряхивает и грозно тычет под нос двурогую антенну: — Это кто сделал? — Я просто подпаять хотел, чтобы мультики ловить, — шепчет Ваня. — А она работать перестала совсем. Мама замахивается, будто этой антенной Ваню по голове треснуть собирается, но так и замирает, каменеет. — Иди, — говорит безразлично, — к деду, пускай тебя выдерет. — Мам! Не надо, мам! — пугается Ваня. — Давай лучше ты, давай я… Мам, я сейчас сам розги нарежу, хочешь? — Шагом марш к деду! — шипит мама. — Мам… — Или к деду, или на все четыре стороны. Мама идёт в сени, широко распахивает дверь. Ваня всхлипывает. Он бы что угодно сейчас отдал, чтобы всего этого не было, да разве сделанное воротишь? Он тащится в сени, надевает телогрейку, влезает в резиновые сапоги, пробует ещё раз: — Мам, ну прости! — Выпорет — прощу. Ваня горестно шмыгает носом. — Деду поклониться не забудь, — говорит мама и губы поджимает. — Мам!.. — Иди. И Ваня выскакивает за дверь, тащится по двору до калитки, с трудом поднимает петлю. Калитка натужно скрипит и норовит вырваться из рук. Ваня запирает её за собой, оглядывается. Мама уже закрыла дверь и задёрнула шторы. Ваня бредёт по тёмной улице. Ветер свищет в ушах, норовит продраться под телогрейку. За забором лают собаки. Во всех домах горит свет. Люди ужинают, смотрят телевизор, громко смеются. От их радости Ванино горе будто глубже становится. Обидно-то как! И страшно, чего уж там. Дома редеют, шум смолкает. Ваня старается смотреть только под ноги, на подсвеченную лунным светом дорогу. Изредка ухают совы. Прямо над головой грохает церковный колокол, и Ваня спешит дальше. Колокол звонит ему вслед, будто хочет догнать. Ваня торопится, резиновые сапоги хлюпают на ногах. Пришёл. Дед смотрит строго и немигающе, и Ваня бормочет: — Мама велела кланяться. Дед молчит. — И ещё мама велела… — Ваня запинается, поправляет сам себя: — Мама просила. Мама просила меня выдрать. Я антенну от телевизора сломал. — Ну, укладывайся, — скрипит дед. — Сорок розог тебе выдам, уж так и быть. Ваня дрожит нижней губой, но всё же снимает телогрейку, стелет её на поросшую мокрой травой землю, расстёгивает брюки и ложится. — Ты заголись, заголись, — посмеивается дед. — По штанам-то какая наука… Ваня ёрзает, вытряхиваясь из брюк. Ветер жадно облизывает голую кожу. Ухают совы. — Р-раз! — говорит дед, и Ваню обжигает резкой болью. — Ровненько, ровненько лежи, а то добавлю! Ваня через силу выпрямляется, подставляется снова под дедову розгу. — Два-а, — радостно скрипит дед. — Ты держись за меня, ежели так легче, Ванюш. Ваня вытягивает вперёд руки и хватается за посеребрённый крест. — Тр-ри-и! Четы-ыре! — нараспев считает дед и хлещет розгой. Ваня изо всех сил держится за крест. Могильный холод пробирает сквозь подстеленную телогрейку, и даже жар розги тут не помогает. — Со-орок, — говорит наконец дед. Ваня с трудом поднимается, хватается за горячие взбухшие полосы. Дед аккуратно сечёт, никогда кожу не пробивает, а больно — хоть волком вой! — Ну как, живой? Ваня пожимает плечами, и дед подмигивает ему с эмалированной карточки: — Живо-ой. Ты матери-то передай, чтобы меня не забывала. Пускай завтра приходит, ей тоже кое-чего причитается. Ваня кивает, неловкими пальцами пытается застегнуть брюки. — Телогрейку надевай, не то простудишься, — строго говорит дед. — Ну, ступай. Ваня поднимает телогрейку, бережно расправляет траву на дедовой могиле, на секунду прижимается щекой к кресту — и бегом с кладбища. — Ва-а-ань! — несётся ему вслед. — Антенну-то я тебе починю, не пережива-а-ай!