В Могильнике

      Будь здесь занавески, они бы легко надувались, будто дыша свежим, пока холодным воздухом марта. Снег ещё укрывал Домовскую крышу. Ослепительно голубое небо, предвещающее тёплую весну, а за ней и скорое лето, не радовало её. Да ещё и горло побаливало из-за сквозняка, залетавшего через открытую всю ночь форточку (которую закрыть было невероятно лень), — гадость.       Девушка подросткового возраста, с длинными, неряшливыми светло-русыми косами, разбросанными вокруг неё, и глуповатой короткой чёлкой, лежала одна в палате на шестерых, в очередной раз пробегая усталым, скучающим взглядом по комнате. Её окружали ещё пять таких же коек — две по бокам и три у противоположной стены — пустых, чистых, мёртвых, находиться среди которых ощущалось немного чудны́м. Разве у них не было палат поменьше? Например, на двоих, или, хотя бы, на четверых. С другой стороны, как считала она, такое большое пространство приятно обволакивало и успокаивало, давая достаточно места для размышлений.       Тихо. В голове тоже нет ни единой мысли, которая бы роилась, тревожила, порождая множество других себе подобных. Хотя, может, так только казалось.       Впервые можно расслабиться, не думать, что разочаруешь других, что не оправдаешь своих ожиданий. Но по телу всё ещё гуляло по старой привычке напряжение. Одно из желаний было исполнено. Порой возникал вопрос, далеко, призрачно, где-то на периферии сознания: а стоило ли оно того. Это останется загадкой прошлого, о которой не должно волноваться будущее.       Лежишь целыми днями, рассматриваешь потолок, пускай он был лишь гигантским сероватым пятном, более светлую кляксу голубого цвета, под которой подразумевалось окно, и идти никуда не надо. Как минимум потому, что не можешь. Можно о многом подумать, что откладывал или о чём не хотел думать. Просили заниматься, просили ходить, но мысли будут поинтереснее и помогут упокоить душу.       В коридоре что-то звонко разбилось, совсем не навязчиво выдернув девушку из глубокого болота мыслей. Порой забывается, что за дверью всё ещё течёт жизнь: немало событий, взрослых людей и таких же детей, как она. К ней никогда не заглядывали. Может, потому что её палата расположена почти в конце коридора. Может, они чувствовали, что здесь нет жизни. Такой, к которой они привыкли. Может, Дом считал, что ей ещё рано знакомиться с ним.       Неожиданно девушка слышит, как дверь её палаты тихо приоткрыли. Аккуратно, чтобы она — не дай бог — не услышала. Но не заходили. Значит, вторженцы точно не врачи: доктор Айсберг, как он себя называет, обычно, не церемонясь, открывал дверь ногой или головой, потому что руки часто были заняты какими-нибудь бумагами, а мадам Пузырку (ещё один непонятный для девушки псевдоним) было слышно за километр, и, когда она входила в палату, дверь жалобно скрипела, словно вскрикивала, а голос женщины становился громче раза в три. Её было во всех смыслах много. Сейчас же из-за двери доносился оживлённый шёпот двух мальчишек: "Как думаешь, она жива?" — "Я не думаю, что её бы держали здесь, будь она мёртвой." — "Ну ты глянь! Трупная кожа, буэ!" — "Но запаха-то нет!" — "А может, мы просто далеко стоим?!"       Послышалось многозначное "Хм". Наверное, парниша решил пересмотреть свою точку зрения.       Это позабавило девушку, но внешне в ней ничего не изменилось, она только моргнула.       — Ой, живая, — в ступоре проговорил один, видимо, заметив, что девочка моргнула.       — Что? — переспросил второй.       — Живая, говорю!       — С чего бы?       — Я видел, она моргнула!       — Не верю! — ох, какой упёртый малый!       — Ну так сам посмотри!       И они уставились на единственную обитательницу палаты. Девушка замерла, будто почти не дышит. Теперь комната выглядела более живой, чем её обитательница. Пустующие койки напоминали редкое стадо овечек, спокойно щиплющих травку в тени. Любопытный сквозняк пытался дотянуться шторами до всего, что мог, иногда поглаживая одну из ближайших коек-овечек.       — Врёшь ты всё! Мёртвая! — не выдержав, вспылил один из пацанят.       — Я же говорю тебе! — не унимался друг.       В этот момент девушка перевела взгляд туда, где переговаривались ребята, авось разглядит наглецов.       — Мить... — проблеял один.       — Чего тебе? — раздражённо отозвался второй.       В этот момент оба мальчика на пару секунд затихли.       Мёртвая смотрела на них.       После этого послышалось копошение. Тот, что с голосочком повыше, тихо ойкнул и под руководством чужой, нервно пляшущей руки ударился головой о дверь, шикнув. Второй мальчик глупо то открывал, то закрывал рот. Так ничего и не произнеся, он закричал. Даже, правильнее будет сказать, заорал. Сначала его голосок заверещал высоко-высоко, пускай и грубо, по-мальчишески, потом резко опустился на низкие ноты, и снова взлетел, вырисовывая причудливую косинусоиду. Это было так уморительно! Настоящий хаски! Пускай окружающие так не считали: по коридору сразу разлился беспокойный гам.       — М-Мёртвая! — кое-как выговорил хаски и помчался прочь.       Под стать своему другу забавно взвизгнув, второй мальчишка хвостиком за первым убежал в глубь Дома.       На лице девушки впервые за долгое время расцвела широкая, счастливая улыбка.