Глава 2. Малакай

Я подъезжаю к галерее на своей Audi RS7 цвета мокрого асфальта. Она не кричит о себе — просто стоит, как дорогая угроза на колёсах. Никаких крыльев, неоновых огней и «посмотрите, какой я крутой». Вывеска над входом: «Контраст». Хрен знает, что здесь контрастного, если не считать контраста между моим настроением и идиотским светом, льющимся изнутри. Погода за окном промозглая, влажный воздух стекает по кузову. В зеркале заднего вида мелькает отблеск фонаря, и я ухмыляюсь: «Контраст», мать его. Отстёгиваю ремень, глушу двигатель. Ауди приглушённо урчит, словно недовольна тем, что я бросаю её в этой вычурной локации. Выставка. Открытие. Небольшое, без фанфар. Нейтан затащил. Сказал: «Приходи, поболтаем, выпьем. Один знакомый из высшего общества устраивает своё арт-дерьмо. Там будет пара людей, которых тебе стоит увидеть. Ну и, конечно, ради меня, мать твою». Я не против поболтать. Не против выпить. Но, честно говоря, мне плевать на фотографии, инсталляции и прочую визуальную хрень, которой пытаются прикрыть пустоту. Я пришёл, потому что мне скучно. А скука — опасная штука, если умеешь делать плохие вещи красиво. Выхожу из машины, выпрямляюсь, щёлкаю ключом. Слышу, как центральный замок удовлетворённо щёлкает. Галерея снаружи выглядит как белая коробка со стеклом, мимикрия под минимализм. Несколько человек топчутся у входа, где-то в глубине пространства блуждает приглушённый свет. Я надеваю на себя лёгкую улыбку — ту, которой приветствую весь этот богемный сброд. При входе я чувствую, как на меня накатывает тепло и сладковатый запах дешёвого вина. Пара человек щекочут друг другу нервы фальшивыми комплиментами. Не «хай-арт», а сборище, где все делают вид, что понимают, зачем здесь висят чёрные квадраты и куски металла. «Контраст», мать их… Я оглядываюсь и вижу в глубине зала Нейтана. Он стоит у стойки, красуясь в своём костюме, который выглядит так, будто его всю ночь жевала собака, — или это его стиль, чёрт его знает. Замечаю, как он машет мне бокалом, словно мы не виделись годами, а не вчера бухали у него в квартире, усыпанной финансовыми сводками и сушёными апельсинами. Нейтан Мейсон — брокер, кокаиновый гений с гиперактивным ртом. Мы знакомы сто лет, с тех пор, как я уберёг его от собственной наглости и чужого пистолета. С тех пор он считает меня своим личным «талисманом на случай пиздеца». Он тонет в сделках — я вытаскиваю, если приспичит. Иногда мне кажется, что он держит меня рядом только потому, что я единственный, кто не боится сказать ему в лицо, что он долбоёб. На вид Нейтан — высокий, стройный, даже худощавый. Он несколько бледен для жителя большого города, а волосы у него рыжевато-русые, противоречивый оттенок, который не может решить, быть ли ему эффектным рыжим или оставаться сдержанно русым. Чаще всего он зачёсывает их наверх или вбок, так что выбившиеся пряди придают ему вид дёрганого интеллигента под кайфом. Глаза — серые, с лихорадочным блеском, который выдают его вечное беспокойство или, возможно, остатки кокаина в крови. Нейтан часто напрашивается в мои дела, когда мне нужен напарник. У него мало мышц, зато острый ум и неплохое владение оружием — вдобавок он умудряется слегка заниматься торговлей пушками, совмещая это с брокерской деятельностью, дабы «диверсифицировать риски». Гениальный по-своему. Я медленно иду к нему, скользя взглядом по стенам, увешанным странными фотографиями: размытые лица, серые пятна, как будто автор не справился ни с фокусом, ни с жизнью. Мне плевать. Я умею делать вид, будто интересуюсь искусством, но внутри зеваю Несколько человек кивают, я отвечаю коротким движением подбородка. Пара лиц знакомы мне по предыдущим «мероприятиям», но мне не хочется играть в вежливость. Как только Нейтан оказывается в пределах слышимости, я слышу его голос: — Мал, мать твою, наконец-то приполз! — орёт он, как будто мы на стадионе. Я закатываю глаза, но подхожу, перешагивая через чью-то дизайнерскую инсталляцию на полу, которая выглядит как груда металлолома. Скука — опасная штука, повторяю я про себя. А я дьявольски хорошо умею убивать время. Надеюсь, здесь будет хоть пара минут, когда мой мозг проснётся от этого унылого «искусства» и вспомнит, что делать плохие вещи — тоже своего рода развлечение. Тихо ухмыляюсь, замечая в углу зала ещё парочку «арт-критиков», которые вроде бы узнают меня, но держатся в стороне: видимо, помнят, как мы расстались на прошлой вечеринке. Что ж, пусть держатся. Я пришёл, потому что мне скучно, и это чувство может привести к непредсказуемым последствиям. Останавливаюсь у первой работы. На фото — просто старая дверь, облупленная краска, размытый фокус. Как у мамы в кладовке, если бы мама была ещё более неаккуратной. Ничего особенного, и в этом, чёрт возьми, что-то есть. Меня передёргивает от мысли, что я вдруг задумался о фотографии всерьёз. Ну-ну. Лучше бы выпить. Нейтан возникает у меня за спиной, шурша своим костюмом. Перевожу взгляд на него. — Я думал, ты всё-таки свалишь в последний момент, — говорит он, кивая на меня. Я ухмыляюсь: — Я тоже. Но мне стало скучно убивать время в одиночку. Решил попробовать убивать его здесь. — Арт-убийство? — он фыркает, отхлёбывая что-то, что, судя по запаху, смахивает на дешевое красное. — Пожалуй, да. Красиво, медленно и без свидетелей, — я прикидываю, что галерея не столь людна. Пятнадцать, двадцать человек, все притворяются, что тут есть «глубокий смысл». Впрочем, чего я ждал? Нейтан протягивает мне бокал. Красное. Пахнет сносно — не уксус, не «кровушка девственницы», а что-то среднее. Можно пить, можно плеваться — зависит от настроения. Я решаю пить. Крошу на языке вкус, пытаясь понять, куда меня ведёт этот вечер. — Всё ради искусства, брат, — Нейтан делает глоток, чуть корчит гримасу. — Или ради вина. — Или ради тебя, — я ухмыляюсь. Подтекст — мы оба знаем, что я здесь, потому что он позвал, но я не дам ему этого триумфа. — А ты не иронизируй, — он замечает, отпивая ещё глоток. — Я тебя сюда не для поэзии позвал. Я медленно перевожу взгляд на следующую работу — какой-то слепок лиц, выглядящий как глиняный ужас из детского сада. Я морщусь, мысленно придумывая эпитафии для подобных поделок. Нейтан фыркает. — Так что, — продолжает он, наклоняясь ко мне поближе, — всё-таки ради вина или ради меня? — Ради скуки, — резюмирую я. Нейтан ухмыляется: — Тогда не разочаруй меня. Эта «арт-тусовка» меня бесит своей надуманностью. Надеюсь, ты немного оживишь обстановку… хоть чем-нибудь. Я отвечаю кривоватой улыбкой, приподнимаю бокал. — Чем? Устроить лекцию о том, что их «Контраст» — полная чушь? Или утащить парочку самодовольных арт-директоров в подсобку? Нейтан смеётся, откидывая голову: — Звучит заманчиво. Но, может, начнём с простого — выпьем и посмотрим, не появится ли что-то интересное. Пару людей надо увидеть, познакомиться. Поговорить о деньгах, конечно. Я одобрительно киваю и делаю ещё глоток вина. Внутри зреет холодная волна адреналина: скука уже шевелится, значит, я на пороге решения — заняться чем-то действительно страшным или просто обозвать их всех «творческим мусором». В любом случае, этот вечер обещает быть забавным. Ведь если нет реального развлечения, я могу его создать. Мы стоим у стены, держась чуть в тени, чтобы не мешать эстетам «смаковать» глупый перфоманс посреди зала. Нейтан успел рассказать мне, как в его жизни всё так же «прекрасно и безумно», а я лениво киваю, проверяю, не слишком ли кислое вино в бокале. К нам подходит третий — Джонни Бишоп. Невысокий, в своей фирменной розовой рубашке, которая подчёркивает его склонность к вызывающей одежде. Волосы у него коротко стрижены, но тщательно уложены, словно он каждое утро проводит сорок минут перед зеркалом. На лице — тот самый насмешливо-циничный прищур, будто он в любой момент готов отпустить колкую реплику или ухмылку. Мы пересекаемся по делам, когда нужно кого-то «убедить» или вывести из сделки тихо и без шума. Пару месяцев назад мы вдвоём вывозили одного «умника» в багажнике «Тойоты», ночью. Тогда Джонни забивал тишину подробностями о том, как устроен чёрный рынок живописи. Он вообще обожает показывать, что в курсе всего — будто у него есть собственная разведсеть в каждом закоулке криминала. У него есть такая особенность: когда говорит, карие глаза буквально блестят, словно он всегда знает на пару ходов больше, чем любой другой. При этом, в отличие от Нейтана, Джонни не стремится светить своими навыками в обращении с оружием — он скорее про деньги и «интеллектуальные» схемы. Часто выглядит так, словно приехал из офиса рекламного агентства, но за душой несёт серию опасных сделок, о которых никто не спросит. Для него любая схема — это возможность заработать и блеснуть связями. Но я не доверяю ему на сто процентов. Скорее, доверяю ровно настолько, чтобы он никогда не узнал, что я не доверяю ему на сто процентов. В отношениях со мной он держится весело и по-дружески, зная, что я — тот, кто может быстро пресечь его наглость или прикрыть в случае провала. Такая у нас странная дружба: на взаимной выгоде и чувстве, что мы оба друг другу нужны, но не более. Он подходит ближе, сканируя меня с головы до ног, и поправляет манжеты на своей розовой рубашке: — Нихуя себе, — бросает Джонни, натянуто усмехаясь. — Малакай собственной персоной. Давно не виделись. — И прекрасно себя чувствовали, да? — отвечаю я, кивнув в знак приветствия. — Не то слово, — ухмыляется он и слегка качает головой. — Слышал, ты в Портленде кого-то “убедил”. — Я просто разговаривал, — пожимаю плечами, притворяясь, что не понимаю, о чём он. — Ага. С мешком на голове, да? — он поднимает бровь. Я чуть ухмыляюсь: — Убедительно, не так ли? — Ты всегда был артистом, брат. — Джонни отпивает из бокала, как будто подтверждает свою мысль. — Из тех, кто умеет говорить с людьми, не говоря ни слова. Нейтан фыркает, поправляя воротник: — Хватит этих ласковых воспоминаний, я тут чувствую себя третьим лишним. — О, Нейт, — Джонни касательно смотрит на него, — ты как всегда во флёре своих дел, да? Отлично выглядишь: лицо не побито, значит, живёшь. Нейтан пожимает плечами и глотает вино: — Живу, и рад вас видеть вместе после того, как вы почти «похоронили» одного парня в багажнике. Джонни хохочет коротко. Я отвожу взгляд в сторону стенда с очередной «инсталляцией» — вероятно, мусор, который кто-то назвал «концептуальным собранием». — Слушай, Мал, — Джонни наклоняется ближе, понижая голос, — у тебя же всё под контролем в Портленде? Меня тут спрашивали люди, надо ли опасаться, что ты вернёшься в те края? Я тихо усмехаюсь, переводя взгляд на него: — Нет, Джонни. Вопрос решён. Если кто-то решит переспросить, скажи им, что всё чисто. — Хорошо, — он кивает. — Потому что я не хочу, чтобы кто-то ломился ко мне ночью и узнавал всё через мои рёбра. — Только если ты не заслужишь, — я чуть приподнимаю бокал, делая вид, что шучу. Он смеётся, но в его глазах мелькает колючий блеск. Нейтан переводит тему, фыркая: — Ну, господа, оставим угрюмые истории. Пьём за искусство, которое не даёт нам уснуть. Как там говорится: «Вино, женщины, и…» — он тянет паузу, — «и пару набитых морд, да?» — заканчивает он смешком. Я закатываю глаза и чокаюсь с ними обоими. Чувствую лёгкую волну мрачного юмора, которая смывает скуку. Джонни довольно ухмыляется, словно доволен, что мы на одной волне. Нейтан отрывает бокал от губ и оглядывается: — Ну что, пойдём? Или есть ещё какая-то «программа»? Джонни приподнимает бровь: — Да, есть пара человек, с которыми мне не помешало бы вас познакомить. Полезные знакомства, знаете ли. По крайней мере, потенциально. — Что за люди? — спрашиваю я, мгновенно насторожившись. Скука — это одно, но если есть шанс поднять что-то интересное, я не против немного поболтать. — Не перебивай, — фыркает Джонни. — Это мистер Альварес и мадам Кроуфорд. У них своё «дело» — иногда им могут понадобиться... скажем, исполнители. Я сказал им, что у меня есть знакомства на примете. Нейтан ухмыляется: — Исполнители? Надеюсь, речь не о светских музыкантах. — Вот и узнай сам, — Джонни пожимает плечами, глядя куда-то за моё плечо. — Вон они, у картины с колосьями. Если повезёт, это может вылиться в пару выгодных заказов. Конечно, если вам не лень пообщаться. Я коротко переглядываюсь с Нейтаном, и мы молча киваем: в нашем мире нет лишних связей — особенно тех, с помощью которых можно провернуть что-то «полезное». Джонни ведёт нас в дальний угол галереи, где висит странная фотография «пшеничного поля при лунном свете» — по крайней мере, она выглядит менее вызывающе, чем всё остальное. Там стоят двое: мужчина средних лет в дорогом костюме и женщина в возрасте, с пепельными локонами, которая обмахивается программкой выставки, видимо, от жары. Джонни улыбается и вмешивается в их разговор: — Прошу прощения, мистер Альварес, мадам Кроуфорд. Позвольте представить: это Малакай Эшвейл и Нейтан Мейсон. Они... — он немного мнётся, подбирая слова, — люди, с которыми стоит познакомиться, если у вас вдруг появятся... хм... более деликатные задачи. Альварес оценивающе смотрит на нас, кивает: — Рад встрече. Я кое-что слышал о вас, джентльмены. Мадам Кроуфорд слегка улыбается, отчего у неё появляются аккуратные морщинки у глаз: — Очень приятно. Вы друзья Джонни — значит, люди с определёнными способностями? Нейтан кривит губы в улыбке: — Нас так часто называют. «Способности» — звучит почти как комплимент. Я просто киваю, без лишних слов. Пусть сами решают, на кого мы похожи. Джонни делает паузу, затем коротко бросает: — Разве что вам понадобится что-то решить незаметно. Малакай — специалист по… устранению, скажем так, препятствий. Нейтан — проверенный брокер и может быть полезен в других задачах. И все мы здесь… любим, когда жизнь налаживается без лишнего шума. Альварес на мгновение опускает взгляд, затем снова смотрит на меня: — Я понимаю. Бывают дела, в которых официальный путь затянут, а неофициальный — быстрее. Рад узнать, что есть кому доверить деликатные дела. Мадам Кроуфорд вздыхает: — Честно говоря, эта выставка меня разочаровала, кроме того, есть идеи, которые нужно реализовать как можно скорее. Но поговорим об этом потом? Нейтан: — Конечно, не обязательно здесь, среди всего этого авангарда. Мы делаем вежливые улыбки, обмениваемся короткими взглядами. Джонни успокаивающе хлопает Альвареса по плечу: — Я ещё найду вас, когда закончится пафос. Парни не разбегутся… пока. «Прекрасно,» — бормочет Альварес, и они с мадам Кроуфорд переходят к следующей картине. Остаёмся втроём. Нейтан криво улыбается: — Ну и публика, чёрт возьми. Джонни пожимает плечами: — Я же говорил, что они «интересные люди». Может, им понадобится ваша помощь… кто знает, в чём. Я осматриваюсь: — Всё лучше, чем просто топтаться на месте и пить дешёвое вино. Нейтан поднимает бокал: — Да. А пока — мы ещё не уходим? Джонни цокает языком: — Подождите, могут быть и другие, кто-нибудь ещё пожалует. Помните, мы ещё не при деле. Зачем упускать возможность? — Чёрт, — вздыхаю я, — и чем мне заняться, пока эти «возможности» бродят, любуясь ископаемыми картинами? Нейтан смеётся: — Можем пойти посмотреть «инсталляцию» в виде огромного куска ржавого железа. Или поболтать с ещё одним «гением современности». Я ухмыляюсь, крутя бокал в руках: — Ладно, пошли… В конце концов, если придётся ещё кого-то впечатлять, лучше быть на виду. А уйти мы всегда успеем. Джонни насмешливо фыркает: — Вот именно, не теряйте меня из виду. Кто знает, может, я ещё поймаю миллионера-любителя «решать вопросы»… Прогуляемся, посмотрим. Мы с Нейтаном коротко переглядываемся и идём вглубь галереи. Притворяемся, что ищем какие-то интересные работы, хотя, если честно, мы просто скользим взглядом по этим нелепым инсталляциям, не находя ни вдохновения, ни смысла. И тут сзади раздается женский голос: — О, Господи Иисусе. Что это за вино? — тянет она презрительно, лениво. Я не поворачиваюсь сразу, но внутри что-то дёргается — ощущение, что этот голос нельзя пропустить. Нейтан бросает короткий взгляд через плечо, хмыкает, но тоже не проявляет особого любопытства. Мы делаем вид, что рассматриваем фотографию на стене, и слушаем. — Я осуждаю тебя, Илай, этот вечер приобрёл… коричневый оттенок, — добавляет она, понижая голос, насмешливо. Я чувствую в её тоне лёгкую высокомерную усталость, как будто происходящее её раздражает. Я слегка поворачиваюсь, стараясь не выглядеть слишком заметно. Женщина стоит рядом с каким-то парнем в тёмной расстёгнутой рубашке, кудрявым, весь такой «академический секс», будто сошёл с обложки каталога женских фантазий об интеллектуалах. Он смотрит на неё с видом человека, который уже привык к её выходкам, как на кошку, которая принесла мышь к порогу. Её лица я пока не вижу. Только волосы — серебристо-белые, волнистые, струятся по плечам. Это не та седина, которая бывает с возрастом, а скорее намеренная — как дерзкое решение выделиться из толпы. На ней чёрная вельветовая куртка и облегающие джинсы. Выглядит… непросто. Будто она специально хотела показать, что ей плевать на весь этот «арт» вокруг. Она не поворачивается, и я вдруг осознаю, что жду, когда она повернётся. Жду, чтобы увидеть её лицо. Почему? Понятия не имею. Что-то в её манере, в голосе, в тембре насмешки цепляет. Нейтан делает вид, что рассматривает следующую фотографию — очередной чёрно-белый кадр с облупившимися стенами. Я молча киваю, хотя всё моё внимание приковано к этой незнакомке. Краем глаза замечаю, что парень в рубашке, по всей видимости, Илай слегка наклоняется к ней и что-то тихо отвечает, но из-за шума галереи и чужих голосов ничего не слышно. Я слышу лишь её короткий смешок: пренебрежительный, почти ленивый. Внутри меня вспыхивает искра интереса. Скользнув взглядом по ней ещё раз, я замечаю, как она приподнимает локон и заправляет его за ухо. И я не могу понять, почему это выглядит… притягательно. — Кай, — Нейтан толкает меня локтем, чтобы привлечь моё внимание. — Ты пожираешь их глазами, а мы вроде как стоим здесь… — Я? — я фыркаю, стараясь взять себя в руки. — Не преувеличивай. Он ухмыляется, но не продолжает разговор. Вместо этого он отпивает вина и заметно кривится: — Ладно, это вино… ужасное. Но не настолько, как эта галерея. Я киваю, бросая взгляд на девушку в чёрной вельветовой куртке. Не поворачивается. Я чувствую досаду, почти смехотворную. Ну и ладно, — шепчу я мысленно. Секунду стоит лёгкая тишина — по крайней мере, между мной и Нейтаном. Мы идём дальше по залу, но я периодически поглядываю в ту сторону. Понятия не имею, почему она меня так зацепила… Наверное, это просто один из тех моментов, когда тебе показывают что-то незаконченное, и мозг требует продолжения. Через минуту, я снова фиксирую взгляд на ней. Она повернулась чуть сильнее, и я, наконец, вижу профиль: мягкий, интересный, с лёгкой горбинкой на носу. Угол рта едва приподнят, но это не улыбка, а скорее насмешливое замечание миру вокруг. Она морщится от вина, рассматривая фотографию с силуэтами людей — в этом движении сквозит недовольство, будто сам факт «неудачного» вина ставит под сомнение весь вечер. И тут раздаётся мужской голос, слишком воодушевлённый, почти торжественный: — О, Морин! Не ожидал увидеть тебя здесь! Она разворачивается. Наконец-то. Я не отвожу глаз. Теперь я вижу её целиком. Морин. Имя звучит, как похмелье в роскошной постели — шальные ассоциации проскакивают в голове. Необычное, кажется, будто я в свои двадцать девять, никогда не слышал такого имени. С виду ей примерно лет двадцать, может больше. Бледная кожа, высокие скулы, губы красивые, чуть изогнутые в вежливой улыбке. А глаза — серо-голубые, но усталые, как будто она по умолчанию считает всех идиотами, но иногда готова простить их идиотизм на время. Подходит тип в сером пиджаке, с очками, надвинутыми на лоб, и лицом, словно он преподаёт сразу эстетику, самопрезентацию и бальную хореографию. Она не особенно ждала его, судя по мгновенной реакции: Морин улыбается, легко, но чуть натянуто. Как будто не радостно, а скорее из вежливости, подавая знак: «Да, я тебя помню, но это не значит, что я рада тебя видеть». Я отмечаю каждую деталь: выражение её лица, положение рук, лёгкую нервозность в кончиках пальцев — или я выдумываю? — и ощущаю, как внутри что-то щёлкает. Как если я подглядел чужую тайну, а она сама пока не знает, что её тайна уже начинает принадлежать мне. Пару секунд я остаюсь застывшим, просто наблюдая, как она говорит с этим парнем в сером пиджаке. Голос у неё звучит ровно, без особых ноток дружелюбия, но и без отчуждения — скорее высокомерно, будто она заранее уверена, что всё вокруг не дотягивает до её уровня. Она словно балансирует между «я тут по нужде» и «мне всё это неинтересно». И именно это завораживает: женщины, которые относятся к миру с холодной иронией, всегда цепляют. Парень усмехается, бросая на неё взгляд. — Майкл, — кивает она. — Вечно ты появляешься там, где тебя не ждут. — Уж извини, — он приподнимает бровь, — Морин, ты как всегда… — Циничная? Усталая? Прекрасная? — уточняет она, произнося каждый вариант так, будто сама решает, какой ярлык повесить. Рядом с ней Илай, тот кучерявый тип, берёт бокал со стола, явно не желая вмешиваться. Держит себя так, будто боится спугнуть зверя своими словами. — Я слышал, ты теперь преподаёшь, — Майкл делает глоток вина, брезгливо морщится, но продолжает говорить. — Фотографию? — Ага, уже года два как, — Морин не спешит с ответом, смотрит то на него, то на бокал, словно прикидывает, чего она больше презирает. — Университет. Пытаюсь научить новеньких смотреть глазами, а не жопой. — И как успехи? — он чуть усмехается. — Примерно, как у Иисуса, когда он пытался донести что-то до римлян, — парирует она, пожимая плечом, с усталым смешком. Я допиваю свой бокал до дна, вслушиваясь в этот диалог. Значит, она преподаёт фотографию в университете. Возможно, недалеко отсюда. Наверное, не тащилась бы сюда издалека. Нейтан, стоящий у меня за спиной, осекается от какой-то шутки, но замечает мой вид, как я впитываю каждое слово Морин. Её манера бросать колкие замечания заставляет меня пристальнее присмотреться к ней: дерзкая, порой язвительная, но это не бравада — скорее защита от всех, кого она считает недалёкими. Майкл фыркает, искоса глядя на Илая: — Ну, университет. Кто бы мог подумать, что ты станешь частью системы. Морин коротко ухмыляется: — Я не часть системы, я её троянский конь, Майкл. Или у тебя по-другому? Он хочет что-то ответить, но оглядывается на Илая, который стоит безмолвно. Вокруг шумят чужие голоса, кто-то расхваливает очередную чёрно-белую фотографию. Я тем временем фиксирую взгляд на её лице: высокие скулы, уставшие серо-голубые глаза. Она выглядит как человек, который устал от всего этого мира, но при этом не может просто раствориться в тени. В апатии, смешанной с лёгким презрением, есть что-то магнетическое, зажигающее во мне интерес. В голове крутится мысль: она — преподаватель. Университет — скорее всего, рядом. Значит, доступнее, чем я сначала думал. И, судя по резкой манере речи, она не особо любит толпу идиотов вокруг. Может, в этом мы похожи? Я снова посматриваю на Морин, пропуская мимо ушей комментарий Нейтана. Её знакомый, Майкл, уходит, оставляя её рядом с тем кучерявым типом — Илаем. Кто он ей? Парень? Друг? Неясно. Я смотрю как её серебристые волосы мягкими волнами спадают на спину; она маленькая, ростом явно ниже большинства, но от этого в ней нет ощущения хрупкости. Напротив, она словно несёт в себе холодную уверенность. У стены она живо что-то говорит Илаю, время от времени жестикулирует левой рукой. В этих движениях есть что-то непринуждённое, что заставляет меня отвести взгляд от скучного окружения и сосредоточиться на ней. Она выглядит иначе, чем все женщины, которых я привык видеть. Нет этой нарочитой глянцевости или вымученной кокетливости. Морин — небрежная, будто ей плевать на все эти «правила хорошего тона» и желание «произвести впечатление». Внешне — прохладна и отстранённа. Я не могу понять, откуда именно этот холод в её образе, но он меня завораживает. Я думаю: подойти? Подойти — и что? Сказать: «Привет, я тот парень, который исчезает после поцелуя и может закопать труп в лесу, не запачкав рубашку»? Чушь. Я вообще не из тех, кто умеет знакомиться «по-людски». Моя работа — быть небезопасным человеком. Это моя суть. Женщины в моей жизни — как сквозняк: я не рассказываю, кто я, не объясняю, где был, они не спрашивают, и все довольны. Я не пишу смайлики, не делаю откровенных признаний. Но почему-то точно знаю: с ней так не выйдет. Смотрю на неё — и понимаю, что если подойду, я уже не отстану. А если не подойду, буду думать о ней дальше, пока не увижу снова. Хочется понять, что у неё внутри. Увидеть, как она устроена, разобрать её на части, разобраться в этом взгляде. Не объяснить, не «брать на вечер», а разобраться. Чёрт, это не только про трах. Она не просто «красотка на один раз». И тем более не очередная женщина, которой я на минуту подыграю. Нет. Она вызывает что-то другое. Сука, Малакай, не начинай. Молчи, не думай. Но внутри всё гудит от несостыковки. Я стою здесь, и меня разрывает: между тем, кем я был до этого вечера, и тем, кем я вдруг хочу быть сейчас — когда увидел её. И что? Я не могу подойти. И не могу не подойти. Не могу даже понять, что сильнее бесит: моя фантазия о том, как она будет пахнуть рано утром, или само осознание, что я позволил себе желать это. Ты в порядке, Малакай? — спрашиваю я себя, без ответа. Пока что остаюсь на месте, проклинаю собственную скуку и проклятое любопытство, которые вместе превращаются в нечто гораздо более опасное. Нейтан смотрит на меня поверх бокала, прищуривается: — Кай, ты меня пугаешь. Ты что, влюбился? Видел, как он пялился? — при этом он кивает в сторону Джонни, который возник из ниоткуда, словно мастер теневых появлений. Я хмыкаю, делая вид, что не понял, о чём он. Но в груди покалывает остаток мысли о Морин, которая уже куда-то исчезла. Пара человек машут Нейтану на прощание, он в ответ кивает, как папа на утреннике в детском саду. Джонни подходит вплотную, поправляет рукав своей розовой рубашки: — Ну что, я оставил ваши контакты Альваресу и Кроуфорд. Они позвонят на днях. Может, что-то интересное выплывет, ага? А мы с вами, парни, сваливаем или как? — Поехали в бар, — тянется Нейтан, поставив бокал на стойку и оглядевшись с плохо скрытым презрением к «арт-движению». — Звучит многообещающе, — замечаю я, коротко кивая. Я ставлю пустой бокал на край стойки. Слышу, как вокруг ещё бродят остатки гостей, как кто-то пытается обсудить концепцию «контраста цвета и формы», но мне плевать. Мы разворачиваемся и идём к выходу, оставляя позади «Контраст» и его невыносимый свет. И я ухмыляюсь, понимая, что вечер ещё не закончен. Мы выходим из галереи: тяжёлая стеклянная дверь хлопает за нашими спинами, и прохладный ночной воздух обдувает лицо. Нейтан первым оглядывается на ряд машин, припаркованных вдоль тротуара, — моя «Ауди», его «БМВ», да и у Джонни где-то рядом стоит неизменная «Тойота». Но он, по привычке, смотрит на меня: — Кай, берём тачку или…? Я качаю головой: — Давайте прогуляемся. Хочется размяться после этого «искусства». Бар всё равно недалеко. Джонни хмыкает, затягивая манжеты розовой рубашки: — Ноги есть, будем ходить. Пара кварталов пройдёмся. Мы молча сворачиваем за угол, идём по потрескавшемуся асфальту. На фасадах домов мигают блёклые неоновые вывески, улица полупустая, кто-то из прохожих торопится мимо, стараясь не задерживать взгляд. Я и мои друзья — не та компания, с которой хочется случайно столкнуться в тёмном переулке. — В какой бар пойдём? — спрашивает Нейтан. — «Гаранд», — отвечает Джонни, морщась, словно пытаясь что-то вспомнить. — Помнишь, где к тебе пристали двое с пушками, и сказали, что им не нравится твой красивый галстук? Нейтан кривит губы: — Ох, надеюсь, там не слишком многолюдно. Не хочу сейчас толкаться локтями с чужими амбициями. — Думаю, всё будет нормально, — отвечаю я, машинально. Мы идём ещё квартал в тишине. Свет фонарей отбрасывает косые тени, под ногами хрустят осколки бутылок. Джонни косится на меня: — Надеюсь, у тебя нет романтических мыслей?.. — поддразнивает он, явно намекая на мои взгляды в галерее. — Чёрта с два, — отмахиваюсь я. — У меня нет никаких мыслей, кроме работы. Нейтан ухмыляется, но молчит. Ладно. Пусть эти шуточки повисают в воздухе. Я всё равно мыслями где-то далеко, в объятиях новой неизвестности. Наконец на углу улицы появляется зелёная вывеска «Гаранд». Мы спускаемся вниз, за дверью пара крепких вышибал. Приземистый парень с татуировкой на шее и второй, чьё лицо давно «знакомо» со шрамами. Они сразу узнают нас: — О, Джонни, Нейтан, Малакай, — бормочет татуированный, поднимая брови. — Давненько не заходили. — Ага, — бросает Нейтан. — Мы уже скучаем по вашему «доброму» приёму. Секунду они обмениваются мрачными ухмылками, и мы видим, как боец со шрамами приоткрывает вторую дверь. Изнутри вырывается запах крепкого алкоголя, смешанного с табачным дымом. — Проходите, — коротко разрешает он, приоткрывая проход. Мы переглядываемся, и Джонни ухмыляется: — Дом, милый дом. Внутри приглушённый свет, музыка не слишком громкая, и пара столиков у стены уже заняты какими-то типами, которые, видимо, занимаются тем же, чем и мы. Барная стойка освещается едва заметным светом ламп над полками с алкоголем. Атмосфера шёпотом кричит: «Опасно, но уютно». Мы проходим в уголок, бросаем взгляды на знакомые лица, кое-кто кивает в знак уважения. Бармен, высокий и худой, издалека машет бутылкой виски: — Малакай, давненько тебя не было. То же самое? — спрашивает он громко. Я сглатываю, чувствуя, как скука отступает вместе с дурацкими воспоминаниями о бесцветной выставке. — То же самое, — я вынимаю сигареты и устраиваюсь на привычном месте. — И сделай покрепче. Нейтан кивает, упираясь локтем в стойку: — И что-нибудь на закуску. Нам предстоит долгая ночь. Джонни уже оглядывается по сторонам, выискивая, кто ещё из «наших» здесь. Но кажется, что в этой полутьме все свои — проверенные или хотя бы нейтральные. Я ухмыляюсь, принимая от бармена стакан с тёмной жидкостью. Здесь всё просто: никаких дешёвых комплиментов и «контрастных» фотографий. Только прямой диалог, хороший алкоголь и люди, которые понимают, что добро и зло — понятия растяжимые. — Ну что, парни, — говорю я, поднимая стакан, — выставка закончилась, жизнь продолжается. Давайте выпьем за то, чтобы скука пошла к чёрту. Нейтан с Джонни коротко смеются, чокаясь. Из динамиков доносится старая блюзовая гитара, кто-то за соседним столиком вполголоса ругается из-за денег. Я чувствую, что вечер принимает нужный оборот — тот, где каждый может стать угрозой, но и каждый может стать союзником. Мы уже успели опустошить по два стакана виски – тёмный, насыщенный, с дымным послевкусием – когда к нашему столику приближаются двое. Один из них – Люк, высокий, с татуировкой черепа на шее, второй – некий Ральф, более низкий, но с повадками прожжённого воротилы. Мы знакомы шапочно, но, судя по улыбкам, ребята явно не против перекинуться парой слов. Ральф показывает на свободные стулья: — Парни, можно к вам? Здесь всякие «туристы» на подходе, мы лучше к своим заскочим. Нейтан, по привычке приподняв бровь: — Садитесь. К столу всегда место найдётся. Ральф ухмыляется: — Сегодня как-то всё спокойнее. Почти… Только разговорами развлекаемся. Они оседают за наш столик, перехватывают жестом бармена, намекая принести ещё пару стаканов. Джонни первым оживлённо встревает в беседу: — Ну что, ребята, есть новости? Люк смотрит на меня, мерцая каким-то смешком в глазах: — Слышал я, Малакай, ты в последнее время неплохо «повеселился»? Уж не про бриллиант ли речь шла? Нейтан кивает, переадресовывая Люку взгляд: — Ну-ка, ну-ка... Джонни поднимает руку, останавливая Нейтана: — Да-да, поясни! Чё за бриллиант? Почему мы ничего не знаем? Я хмыкаю, прикуриваю сигарету и с полуприкрытыми глазами оглядываю собрание: — Ладно, слушайте. Бриллиант – здоровый, размером чуть ли не с голубиное яйцо. Его сперва спиздили у одного богатенького англичанина. А потом перехватили какие-то «ребята», которые думали, что это их билет в счастливую жизнь… Нейтан коротко смеётся, жестом просит бармена подлить виски всем, кто хочет. Я продолжаю: — Англичанин этот нанял меня и ещё парочку шустрых мужиков, чтобы вернуть камень. Но камень уже успел перейти из рук в руки, и многие решили, что сорвут куш. Только в итоге он «уплыл» к особо глупым бандитам, которые держали одну пушку на всю команду, но пыжились так, будто у них ракеты за пазухой. Люк фыркает, приподняв бровь: — Классика. И что дальше? — А дальше они умудрились просрать этот бриллиант самым нелепым образом. Псина его схомячила. Точнее, это была бродячая собака, которую те недобандиты подкармливали возле своего склада. Ну и… камень оказался внутри неё. Мой заказчик, англичанин, хотел, чтобы я пристрелил собаку, прямо там вырезал из неё бриллиант. Я, конечно, отказался — не зверь же. Джонни давится смешком: — Вот это да. И как вы вообще её… вернее, бриллиант из неё…? — Долго, — пожимаю плечами. — Никакого настоящего хозяина у неё не было, бандиты лишь пытались казаться «владельцами». Англичанин же орал, что камень должен быть извлечён срочно. Но я убедил его ждать «естественного» пути. А собака, понятное дело, не спешила «отдавать» добычу. Плюс эти недоумки ещё по началу пытались настаивать, что «вообще-то это наша собака», а значит, и камень их. Нейтан хлопает ладонью по столу, откинувшись назад: — Да ладно! То есть вы пять дней ждали, пока собака… да? Я закатываю глаза: — Почти. На второй день эти недобандиты попытались устроить бунт. Но у них, кроме одной пукалки на всю компанию, ничего не было. Я естественно, забрал у них пистолет, и они сдулись. Медленно потягиваю виски, смакуя на языке тёплую горечь: — Короче говоря, я не собирался проводить «аутопсию» бродячей собаки на месте, — нельзя же совсем терять человечность. В итоге прождали достаточно, чтобы камень вышел естественным образом. Тогда я его забрал, припугнул придурков, ну и всё. Главное, что камень нашли — собака выплюнула его быстрее, чем он окончательно потерял терпение. В общем, всё тихо уладили, а англичанин уехал в своё Лондон-сити, довольный, что вернул себе «несчастье», которое слишком долго блуждало по рукам. Ральф и Люк ржут. Нейтан хмыкает, качая головой: — Ох, Кай, ты всегда умудряешься влипнуть в самую дикую херню. Это определённо веселее, чем выслушивать «высокое искусство» на галерее. Джонни сдерживает рвущийся смех: — Чёрт, Малакай, почему ты ничего не рассказал? Это ж анекдот года! Я коротко улыбаюсь: — Да пустяки. Просто ещё один день, ещё один заказ. Главное, бриллиант вернулся к «законному» владельцу. А собака жива — что для меня, как ни странно, существенный плюс. Мы все коротко смеёмся, чокаясь стаканами. Атмосфера бара как будто разряжается, становится теплее: наши истории — вот истинное искусство выживания. За соседним столиком кто-то продолжает ругаться о деньгах, но теперь нам наплевать: здесь мы ощущаем себя в своей тарелке. Я делаю глоток, скользя взглядом по лицам. В голове пульсирует мысль: Скука действительно пошла к чёрту, хотя бы на этот вечер. Иногда достаточно одного идиотского случая с бриллиантом и парой безмозглых бандитов, чтобы вернуть вкус к жизни. И пусть завтра меня снова потянет в сторону… Морин, может, но сейчас у меня есть этот дымный зал, виски и компания, которая готова слушать подобные байки бесконечно. С холодной горечью виски я мысленно запираю все странные мысли о серебристой незнакомке. Пока. Квартира на последнем этаже. Лофт, минимум мебели. Серые стены, бетонный пол, никаких украшений, никаких фотографий. Пусто и стерильно, будто моя жизнь здесь — только временное пристанище. Запах чистого воздуха, в котором смешался мужской шампунь, остывший кофе и металлическая нота от хромированных стоек. Я бросаю ключи на столешницу, ставлю чайник — скорее по инерции, чем из жажды. Звуки — глухие, привычные, почти лишённые смысла. В голове крутятся обрывки вечера, но я успокаиваю себя; день подошёл к концу, теперь хочется… тишины. Телефон звонит, вибрируя на столе. Экран показывает номер без подписи, но я чётко знаю, кто это. Он всегда звонит так, без имени и без предупреждения. — Говори. На том конце мужской голос, ровный: — Привет. Удобно говорить? — Да. — Отлично. Есть кое-что. Небольшое, ничего тяжёлого. — Когда? — Завтра обсудим, там же, где в прошлый раз. В три. Я коротко киваю, хотя собеседник меня не видит: — Окей. Я кладу трубку без «пока». Пару секунд смотрю на экран, где снова пустое имя, пустая идентификация. Всё, как и всегда в моей работе. Кладу телефон на стол, сажусь. Открываю ноутбук. На душе тянет что-то неясное, мысль о том, что сегодня я уже наткнулся на кого-то интересного. Может, проверить информацию… Ввожу в поиск: «Сиэтл. Университет. Искусство. Фотография». Всплывают сайты, перечисляющие факультеты и курсы. Скроллю, не торопясь. Сотни упоминаний, но спустя минуту натыкаюсь на строчку: «Морин Грейвс, преподаватель визуального искусства и фотографии». Кликаю, перехожу на страницу кафедры. Вижу её фото — явно сделанное профессионалом. Морин смотрит прямо в камеру, без улыбки, волосы собраны назад. Взгляд холодный, строгий, как на экзамене. Я ощущаю её дистанцированность сквозь экран, будто она уже тогда, на фотосессии, давала понять, что не заинтересована в одобрении окружающих. Выпускница Нью-Йоркского колледжа изящных искусств. Да, резюме внушительное. Но меня меньше всего волнует её диплом. Мне интереснее её… суть. Читаю пару строк: «Специализация — плёночная фотография, визуальная теория…» Всё это формально. Мысленно возвращаюсь к тому, как она выглядела вживую, в этой чёрной вельветовой куртке. Холодный прищур, насмешка над дешёвым вином. Её портфолио. Кликаю. И не понимаю толком, зачем это мне. Но ощущаю лёгкое предвкушение — будто собираюсь открыть чужой дневник, где всё голое, без защитных плёнок. Первый кадр — мужчина в автобусе. Пожилой, один, смотрит в окно, не видя улицу. Снаружи дождь — город расплывается каплями. Цвета выцветшие, серо-жёлтые, как старая плёнка, которая чуть не доехала до конца своего срока. Будто кадр провалился технически, но при этом оказался идеальным. Следующее: кладбище, снято сверху. Всё выглядит симметричным, словно гипнотический сон. И тут в центре кадра — кто-то в капюшоне, присевший на корточки. Сперва его не заметишь, но как только заметишь, уже не можешь отвести взгляд. Странное ощущение подсматривающего присутствия. Дальше: женские руки, измазанные краской. Синяя и чёрная. Они держат фотоаппарат, но не снимают, а просто обхватывают его, словно это артефакт. Снимок под углом, будто через кривое зеркало. Всё вокруг искажается, как в кошмарном сне. Потом кадр — женская спина в зеркале. Не обнажёнка, не пошлость. Просто спина, с синяками на коже, старым светильником и мутным отражением. И это пахнет какой-то забытой историей, замершей в пыли. Я щёлкаю дальше. Пустая кухонная раковина, облупленная эмаль, ржавые подтёки. Из крана медленно капает вода. На краю — смятая щётка и затухающая сигарета, сожжённая почти до пепла. Композиция сдвинута, фокус висит на капле. Почему? Кто его знает. Но именно этот акцент заставляет меня задержаться. Я откидываюсь на спинку кресла, оглядываю все эти снимки. Никаких глянцевых эффектов, никакого пафоса. Всё прямолинейно, по-настоящему. Только жизнь, дыры и оголённые нервы. Я не знаю, что именно меня так привлекает, но определённо — она интересная. В её работах чувствуется готовность заглянуть туда, куда большинство боится смотреть. И это, как ни крути, напоминает мне меня самого. Мне нравится её стиль, хотя я не особо разбираюсь в «высоком искусстве». Но вижу: Морин не ищет прекрасное. Она ловит жизнь во всех её жёстких краях. И эта честность, будто срывает с неё покровы секретов, завораживает. Я закрываю вкладку с портфолио, несколько секунд тупо смотрю в отражение экрана. В голове не утихает это странное чувство: будто прикоснулся к чему-то личному. Но моя скука сильнее любой вежливости. Решаю копнуть глубже. Вбиваю в поиск её имя на Facebook. Сразу высыпается пара результатов: что-то явно не о ней, а какое-то «мемориальное»… Листаю, натыкаюсь на страницу с её именем, судя по аватарке — скорее всего, она. Открываю. Профиль полузакрытый: общие сведения о работе, фотографии-обложки с непонятными текстурами. Под «Информация» значится: «Преподаватель визуальных искусств и фотографии. Нью-Йорк — Сиэтл», и ещё пара строк об окончании колледжа в Нью-Йорке. Ей двадцать пять лет... Хм. Листаю короткую ленту. Ничего сенсационного: пару упоминаний о прошедших выставках университета, несколько саркастических постов, датированных месяц назад — она критикует какую-то арт-галерею за «попсовую репрезентацию банального абсурда». Почти нет личных фото, в основном — какие-то слайды, взгляды на работы студентов, редкие репосты новостей о фотографах прошлого. Вдруг натыкаюсь на пост: «Винтажная плёночная камера Canonet QL17 с барахолки — лучший подарок себе на день рождения. #плёнка #nostalgia». Коротко улыбаюсь краем рта: всё в ней крутится вокруг снимков, как и следовало ожидать. Дальше — пару комментов от неких знакомых: студенты, коллеги? Она отвечает отрывисто, без смайликов, часто используя саркастичные замечания. Кто-то её зовёт «Морин», кто-то называет «Мисс Грейвс». Я чувствую, что она и в сети сохраняет этот холодно-ироничный стиль, не вдаваясь в душевные откровения. Переключаюсь на раздел «Фото»: в основном альбомы с уличными зарисовками, половина скрыта настройками приватности. Из открытого — несколько кадров, где она у городской стены или на фоне пустой аудитории: видно, как студенты хмуро уходят, а она слегка улыбается, будто пережидает их шелест. Крупным планом — её лицо почти не найдёшь. Я прикрываю вкладку, откидываюсь на спинку кресла. Всё, что увидел, лишний раз подтверждает: она живёт фотографией, не расписывает публике свою «прекрасную жизнь», а скорее троллит всех, кто пытается влезть. Личная зона закрыта. Даже лента — сухая, ироничная. Ощущаю, что любопытство только растёт: как будто узнаю, что под внешним слоем «препода» скрывается куда более тёмная палитра. Может, в глубине, — думаю я, — она намного интереснее, чем этот официоз. Закрываю браузер, осознаю: теперь у меня есть хотя бы некий контур её личности. И хватит, на сегодня. Завтра у меня встреча, да и вообще, не время залипать. Но внутри мерцает шальная мысль: я уже слишком далеко залез в её жизнь, хотя мы даже не знакомы. Понедельник. Утро. Семь сорок. Я уже здесь, сижу в машине напротив университетского корпуса и наблюдаю, как мелкие капли дождя стекают по лобовому стеклу. Я поддался навязчивой идее. Прямо утром. Не смог сдержаться. Но в этом ничего такого, я просто приехал убедиться. В этот момент она появляется сбоку, словно из ниоткуда — не с парковки, не с автобусной остановки. Значит, скорее всего, она живёт неподалёку или просто любит ходить пешком в своём ритме. Она в кожаном плаще, чёрном и длинном. В левой руке — бумажный стаканчик с кофе без логотипа, значит, не из сетевой кофейни. В правой — телефон, на пальцах поблёскивают серебряные кольца. На плече — чёрная замшевая сумка. На ногах — ботинки с массивным невысоким каблуком — слегка бунтарский стиль. Волосы у неё собранные, но несколько прядей выбились, придавая образу небрежную привлекательность. Я не отрываю взгляда, пока она приближается к входу. Какой-то студент, похоже, пытается заговорить с ней. Она коротко отвечает, кивает — и, не замедляя шага, скрывается за дверью, словно растворяясь. Будто её и не было. Только теперь я замечаю, что сильно сжимал руль обеими руками — ладони вспотели. Я выдыхаю и откидываюсь на спинку сиденья, осматривая фасад. Всё. Я увидел то, что хотел: убедился, что она действительно здесь. Своего рода маленькое исследование… для себя. Выхожу из машины, закуриваю. Первый вдох сигареты смешивается с влажным воздухом. Не совсем понимаю, почему улыбаюсь, но знаю, что не должен так зацикливаться на ней. И всё же не могу остановиться. Она будит во мне что-то, сама того не подозревая, и я не уверен, что это закончится для неё хорошо. Днём я закрыл пару дел, всё по привычной схеме: звонки, встречи, мелкие услуги для тех, кто слишком боится замарать руки. Кто-то задолжал кругленькую сумму — пришлось заглянуть к нему в офис и мягко напомнить, что дедлайны не ждут. Кто-то хотел «слегка прижать» конкурентов — я организовал «дружеский» визит к этим конкурентам. Ничего личного, чистая работа. Меня это не трогает, но иногда злит: люди сами создают себе проблемы, а потом выписывают чек, чтобы я их решал. Так устроен мир, а я просто хорош в этом. Ближе к вечеру я снова сел в машину. В голове крутились чужие истории — кто на кого наехал, кто что-то не поделил, кто снова хочет, чтобы я «почистил» их косяки. Но, по правде говоря, я думал совсем о другом: о ней. Об университете, у которого я утром сидел как в засаде. Сначала, я успешно отмахивался, от мыслей о Морин. Но уже спустя несколько минут, довольно быстро, всё же, сдался. Завёл машину, и поехал к университету. Я приехал заранее — потому, что не хотел рисковать. Не хотел пропустить ни единого шанса её увидеть. Снова стоять, выжидать, как будто это действительно меня интересует. А ведь интересует, — признаю я мысленно, поворачивая ключ зажигания. Небо уже тускнеет, и мысли всё больше уходят в сторону: А вдруг она уже ушла? Или не появится? Но скука сильнее логики. Я всё равно поеду и подожду. Она появляется около шести. Идёт спокойно, словно весь день провела не на работе, а где-то в полусонном измерении. Тот же длинный чёрный плащ, слегка развевающийся позади. Сумка через плечо, телефон в руке. Никакой спешки, никакого напряжения в движениях — будто всё в её голове давно разложено по полочкам, и причин нервничать нет. Я не приближаюсь. Держу дистанцию. Это не какая-то шпионская паранойя, просто осторожность: я смотрю, отмечаю каждую деталь. Как она откидывает за ухо выбившуюся прядь, как автоматически проверяет телефон, как её взгляд скользит по прохожим, ни на ком не задерживаясь. Оказалось, что она живёт совсем рядом — в небольшом, светлом университетском доме, который, наверное, предоставили ей как преподавателю. Не более пяти минут ходьбы от кампуса. Никаких охранников, никакой сложной системы пропусков. Просто ключ в двери и привычка возвращаться вовремя. Она открывает дверь, заходит внутрь, и я остаюсь на улице. Чуть в стороне, в тени, где уличный фонарь не выдаст моего присутствия. Когда в её окнах загорается свет, я вдруг осознаю, насколько открытой может быть жизнь человека, который не ждёт, что за ним наблюдают. Панорамные окна в пол. Это даже смешно. Если захотеть, можно рассмотреть всё. Видимо, она привыкла к уединению и даже не думает о шторах. А я понимаю, что сейчас вижу её почти как в аквариуме. Она перемещается по комнате: снимает плащ, аккуратно вешает его на спинку стула, садится за стол, перебирает что-то — похоже на бумаги или книги. Потом на минуту замирает, уставившись в пустоту. Просто сидит. Нет ни телевизора, ни музыки — и ей, кажется, не нужно. Я наблюдаю, спрятавшись в сумраке, и чувствую, как мир вокруг отступает. Слышу только шелест ветра да далёкий шум города. Всё внутри шевелится, пока я смотрю на эту невозмутимость, ведь она даже не догадывается, что может стать чьей-то навязчивой идеей. А ведь она уже стала ею — моей. Эта сцена напоминает её собственные фотографии. По крайней мере, те, что я видел в портфолио: простой, тёплый свет, минимум деталей, абсолютная открытость, как будто она сама — экспонат в своей личной галерее. Никаких украшений, никакой вычурности. Чистое существование, без фильтров и гламура. Я стою и смотрю. Время, кажется, остановилось. Ветерок слегка колышет деревья, капли дождя стекают со стекол машины на темный асфальт. Где-то вдалеке сигналит автомобиль, глухо, почти неразличимо. А я не шевелюсь — словно прирос к земле. И осознаю, что не хочу уходить. В этот момент я вижу женщину, о которой толком ничего не знаю, но которая уже привлекла моё внимание. Обычно в таких случаях я просто ухожу, зная, что уже получил всё, что нужно, будь то информация или ощущение. Но сейчас всё иначе. Мне хочется большего. Хочется понять, о чём она думает, сидя так неподвижно, с усталым взглядом, устремлённым в пустоту. Она выглядит одинокой. И почему меня это трогает? Вроде бы, не должно. Но я чувствую, что мне не всё равно. Возможно, её апатия, похожая на мою, задевает во мне струну, которую я давно считал безмолвной. Наконец, я делаю шаг назад, отворачиваюсь. С трудом выдёргиваю себя из этого момента. Медленно отхожу, осознавая, что мне пора. В чернильном небе растворяется вечер, город окутывается влажными сумерками. Я бросаю взгляд на её окна напоследок. Её силуэт всё ещё там, полупогруженный в полумрак. Я тихо ухмыляюсь, отвожу взгляд, иду к машине. Сегодня я узнал чуть больше — и этого вполне хватит, чтобы завтра снова захотеть большего. Я иду по улице, шаги вроде бы чёткие, но кажутся тяжёлыми. С каждым шагом мир вокруг меня словно сжимается: воздух становится гуще, пространство теснее, и всё вокруг будто замирает на миг — остаюсь только я. Малакай. И этот вечер. К полуночи я возвращаюсь домой. Открываю дверь квартиры. Та же чистота, тот же порядок и тот же холод, который встречает меня как нежеланного гостя. Вроде бы всё как и должно быть, но всё же чего-то не хватает. Я чувствую это, хоть и не могу сказать, чего именно. Я сажусь в кресло, включаю ноутбук. Не для проверки почты, как обычно. Нет, я не ищу ничего жизненно важного. Просто... «на всякий случай». Чтобы быть занятым, чтобы не погружаться в воспоминания о её шагах, о том, как она исчезла за дверями университета. Как будто она — не просто человек, а нечто большее. Нечто, что я могу лишь наблюдать, но не коснуться. В истории браузера уже есть сайт университета, а рядом закладка со страницей Морин в соцсети. Я изучил её вдоль и поперёк. И это имя — Морин Грейвс... звучит как диагноз, как титры в начале фильма. Как первый кадр, из которого рождается зависимость. Её страница обычная: немного фотографий, несколько постов, которые никто толком не читает. Но для меня это важно. Каждое слово, каждая деталь, каждое фото, которое она не удаляет. Всё складывается в одну картину, и я вижу её, как вижу силуэт, который никогда не смогу разглядеть целиком. Но я хочу. Мне и в голову не приходит написать ей. Да и что я скажу? Зачем? Я просто смотрю, впитываю, фиксирую эти фрагменты её жизни — открытой, но на самом деле неведомой. И сидя здесь, в холодной стерильности своей квартиры, я понимаю, что привязался к человеку, который даже не подозревает о моём существовании. Я закрываю ноутбук. И вдруг реальность кажется чуть более плотной, чуть более настоящей. Понимаю, что, зная, где она сейчас, мне спокойнее. Не потому, что я её контролирую, скорее просто осознаю: она есть. Она существует. Где-то там, в доме со скошенным потолком, сидит, наверняка, с той же невозмутимой усталостью, о которой я уже успел создать мнение. Я закуриваю, затягиваюсь. Пламя зажигалки выхватывает мои черты, но не даёт никакой тени, словно я стою в безвоздушном пространстве. В голове щелчок: Я на пороге чего-то, и не факт, что это будет хорошо или плохо. Просто шаг в неизвестность, которую я ещё не решил, как осваивать. Мне это не нравится, ведь я не думал, что какая-то женщина когда-либо станет для меня настолько интересной. Странное чувство тянет изнутри: будто я уже вложил в неё слишком много внимания, и это может обернуться чем-то непредсказуемым. Никогда ещё я не зацикливался на ком-то просто из любопытства. Но вот сижу в этой стерильной квартире, сигарета мерцает в полутьме, и не могу стряхнуть ощущение, что совершаю опасный поворот. Что-то движется в моей голове, неся меня по новой орбите — к ней, к её миру, о котором я, по сути, ничего не знаю. Во вторник я просыпаюсь рано, без будильника. Сквозь окно спальни льётся тот странный сумеречный свет, при котором не сразу поймёшь: ещё ночь или уже утро. Город снаружи дремлет, словно тянет время, растягивая его, как холодную резину. Но моё тело давно в режиме: встал, душ, кофе, сигарета. Всё по привычке, быстро и точно, как заведённый механизм. Пока вода закипает, я подхожу к окну, обхватывая чашку ладонями. Кофе горчит, сигарета горчит, а в голове скребёт память о вчерашней ночи. Её силуэт мелькает на периферии сознания: отстранённый взгляд, лёгкое движение рук, скидывающих плащ. Окна с тёплым светом, тихая обстановка за стеклом, она жила, двигалась, дышала, а я смотрел из темноты, будто заглядывал в чужой сон. И теперь не отпускает. Телефон начинает вибрировать на столе. Смотрю на экран: «Мама». Я хмыкаю, поднимаю трубку: — Ну что, забыл о матери? — раздаётся голос, уставший и бодрый одновременно, с лёгкой хрипотцой, будто она пьёт бурбон и курит сигареты из прошлого века. — Доброе утро, — отвечаю, делая очередной глоток кофе. В нём мало тепла, но хотя бы даёт иллюзию бодрости. — Ты, мать твою, четыре дня не появляешься. Мне заявление писать, что сын пропал? Или ты опять кого-то закопал и залёг на дно? Я усмехаюсь, переводя взгляд на сигарету, догоревшую до фильтра. — Всё тихо, мам. — Ага. Когда ты говоришь «тихо», значит, готовишь что-то громкое. — Она фыркает, и я слышу где-то на заднем плане хлопанье духовки, похоже, она снова печёт что-то из своей дьявольской кулинарии. — Я пеку, — подтверждает она голосом, который говорит «не лезь в мою жизнь, сынок, я всё сама знаю». — Пирог? — спрашиваю я. — Брауни с сюрпризом. А как ещё выживать в этом мире? Я тихо смеюсь про себя. Мама всегда была не похожа на обычных матерей. Резкая, с хрипотцой в голосе, и презрением ко всем, кто не может постоять за себя. — Приезжай, — говорит она, чуть повысив голос. — Мои цветы уже вянут без твоего нытья. И учти: если ты ещё раз пройдёшься по моему газону, клянусь, я оторву тебе ноги и посажу вместо нарциссов. Я фыркаю про себя, представляя, как она серьёзно произносит эту угрозу: — Запомнил, мам. Только по гравию. — Умница. И привези нормального вина. Только не пино-нуар. Уважаю себя и своё неумолимое старение. — Ладно, будет другое, — отвечаю я, стряхивая пепел. — И купи мяса, — добавляет она, чуть понижая хрипотцу в голосе. — Эти городские постные рожи меня достали, я не хочу ни с кем пересекаться, хочу нормальной еды и тишины. Приезжай, сынок. Я ухмыляюсь чуть шире: — Как скажешь, мам. Она сбрасывает трубку — без «пока» и прочих банальностей. Так всегда. В этом вся она: резкая, своеобразная, но по-своему любящая. И когда она говорит «приезжай», я знаю, что это не просьба, а скорее приказ. Мне нравится это её спокойное хамство, в котором больше заботы, чем во всех любезностях остальных людей. Я сажусь на подоконник, допиваю кофе и тушу сигарету, невольно думая о матери. О её саде, о посыпанной гравием дорожке, о том, как она по-своему любит меня, несмотря на всё, что я делаю. Она — моя тихая гавань, но с ней никогда не расслабишься до конца: то бросит едкий комментарий, то сделает вид, что не замечает моих демонов. Грейс Эшвейл. Звучит как имя благородной вдовы из южных романов, но на деле это та самая женщина, которая легко сломает нос любому, кто рискнёт назвать её «бабой», а через минуту напоит бурбоном и сунет в руку тарелку с фирменным брауни, приправленным таким количеством травы, что на полдня ты забудешь кто ты и зачем живёшь. При этом она будет смотреть на тебя спокойно, как будто всё это не имеет значения, как будто сама реальность — лишь декорация, давно её не волнующая. Она всегда была не такой, как все. Никогда не пыталась соответствовать чужим ожиданиям. Резкая, упрямая, с таким видом, будто она — последняя на земле, кто видит мир без розовых очков и иллюзий. Живёт она одна, в доме на окраине, и её «газон» перед домом больше напоминает полигон: любой, кто осмелится ступить туда, автоматически становится личным врагом государства. Она всегда знала, чего хочет, и не терпела компромиссов. Если она решала, что кто-то ей не нравится, ничто не могло переубедить её. Это её кредо. Она сама строила мир вокруг себя, устанавливала правила и никому не позволяла их нарушать. Сквозь кухонное окно в моём лофте я словно вижу её образ: она стоит в своём саду в одних шортах и старой рубашке, с сигаретой в зубах, на фоне буйной зелени и лужайки, которую можно назвать травяным плацдармом для войны с непрошеными гостями. И я тихо ухмыляюсь, вспоминая, как она воспитывала меня, чтобы я умел быть решительным, но при этом не забывал веселиться. В её понимании главным всегда было уметь защищаться самому и не просить, когда можно взять. Моё детство было — скажем так — нетипичным. Мой отец, с которым мама развелась, когда мне было всего три года, оказался человеком, не выдержавшим её характера. Я никогда не спрашивал о нём: для меня он был просто тенью из прошлого, которую не стоило искать. Мамы мне всегда хватало, с лихвой. В её жизни было четыре брака, но ни один из этих мужчин не смог сравниться с ней, не смог соответствовать её требованиям. Они были её ошибками, и наверное, её уроками. В её прошлом, как она сама говорит, была «пестрая молодость». Я знаю, что она имеет в виду: когда мне было лет двенадцать, я случайно увидел шрам у неё на животе. Она молча отмахнулась, и я понял: этот шрам — часть её сокровенных историй, о которых она не любит рассказывать. Мать всегда всё мне позволяла, с самого детства. Не из-за безразличия — напротив, ей было важно, чтобы я сам научился делать выбор. Она видела, что я упрямый, как и она, и если бы она попыталась меня контролировать, всё стало бы только хуже. Я всегда был с ней — ближе, чем с кем-либо другим. Она воспитала во мне стойкость и сдержанность, добавив при этом смесь неустрашимой уверенности, которая порой граничит с безрассудством. С ней легко. И в то же время тяжело. Легко, потому что она всегда говорит то, что думает, и рядом с ней не нужно надевать маски и играть придуманные роли. Она поймёт, поддержит, что бы я ни натворил, никогда не осудит. Но тяжело, потому что её характер — стальной, и она видит насквозь, когда я в дерьме. Она именно тот человек, на которого можно опереться, даже если весь остальной мир отвернётся. Теперь, когда я вырос и жизнь всё чаще загоняет меня в тупик, я всё больше осознаю, как сильно она мне помогла, даже не всегда замечая этого. В мире, где ложь и фальшь стали нормой, она была единственной, кто поддерживал меня, не заставляя играть в чужие игры. С ней я мог быть самим собой. Возможно, это и есть её величайшее наследие — она никогда не пыталась сделать из меня кого-то другого. Она приняла меня со всеми моими демонами. Я понимаю, что мне действительно стоит навестить её. Это даст возможность отключиться на пару часов, погрузившись в её мир: никакой спешки, никакой мишуры. Там есть сад, буйная зелень, её специфический юмор и привычка жить, не беспокоясь о чужом мнении. В этой безопасной зоне нет Морин. Но я обманываю сам себя: она всё равно будет в моей голове. Даже там, когда, казалось бы, нечем занять мысли. Я ставлю чашку в раковину, мою её на автомате и бросаю короткий взгляд на своё отражение в блестящей стали. Безразличные глаза, чуть сжатые губы — словно маска спокойствия. Но внутри всё кипит. Морин. Её лицо всплывает в памяти, обжигая, как незаживающая рана. Я знаю, что встреча с матерью поможет снять часть напряжения, позволит хоть немного передохнуть. Но мысль о том, что Морин теперь часть моей внутренней реальности, не исчезает: словно тень, следующая за мной повсюду. Я одеваюсь, натягиваю куртку. Спускаюсь по лестнице, и в голове крутится мысль: Морин, возможно, сейчас сидит у себя дома, в абсолютной тишине, среди книг и приглушённого света. Может, варит утренний кофе или просто лежит, глядя в потолок, даже не подозревая, что я думаю о ней каждую проклятую секунду. Именно это заводит: осознание того, что я продолжу жить с этим желанием. С желанием увидеть её снова, понять её, заглянуть глубже в её историю, может, даже узнать, как она пахнет по утрам. Та же рациональная часть шепчет, что это плохая идея, но я не могу остановиться. В холле я задерживаюсь на мгновение, затем выхожу на улицу. Холодный ветер резко бьёт в лицо. Я подкуриваю сигарету на ходу, улыбаясь чуть криво, вспоминая слова матери: «ты что, опять кого-то закопал и залег на дно?» Нет, мама, не в этот раз. На этот раз меня закапывает собственная голова. Сначала — магазин. Сетевой, холодный, с бесконечными рядами одинаковых полок и запахом пластика вперемешку с отчаянием тех, кто по привычке закупается дешёвым красным ещё до полудня. Я не люблю здесь задерживаться. Иду быстро, не глядя на этикетки, с коротким списком в голове: мясо, вино, сыр, что-нибудь «по пути». Мясо — говядина, мраморная, с прожилками, которые хорошо прожарятся на гриле. Беру упаковку. Потом ещё одну. Вино — пусть будет испанское, тёмное и крепкое, с этикеткой без лишнего «статуса». На кассе скучающий парень безразлично пробивает товар, не смотрит в глаза. Я плачу, забираю пакет и выхожу. И как бы я ни спешил — всегда останавливаюсь у цветочного магазина неподалёку. Почему я каждый раз выбираю чёрно-белые анемоны? Может, из-за их противоречивости: они одновременно яркие и сдержанные, диковинные и простые. В саду матери и так высажено всё, что только можно, от экзотики до чёртова чертополоха, но анемоны я приношу постоянно. Ей нравится, что я помню её маленькие предпочтения, замечаю детали. Всё как всегда. Сажусь в машину, ставлю пакет на пассажирское сиденье и завожу двигатель. Дорогу я знаю с детства, могу доехать, едва закрыв глаза. Дом на окраине. Тот самый — чёрная калитка, слегка ржавеющая на петлях. На ней прикручена небольшая табличка с надписью: «Не ходи по газону, иначе я оторву тебе ноги». Мама ещё лет десять назад прикололась и повесила её. До сих пор так и не сняла, а сам газон так и не поддался никакому вторжению. Паркуюсь очень аккуратно. Один лишний сантиметр — и будет либо «лекция», либо «проклятие», либо всё сразу. Мама умеет устраивать такие уроки, которые ты потом вспоминаешь всю жизнь. Едва успеваю подняться на пару ступенек, как из окна доносится узнаваемый голос: — Ну, наконец-то! — будто ей уже надоело меня ждать, хотя сама не договаривалась о времени. Я ухмыляюсь, поправляю пакет и с букетом анемонов в руках иду дальше, заранее зная, что впереди меня ждёт «тёплый» приём с долей её фирменного едкого сарказма. И, как ни странно, я рад оказаться здесь, в этой «зоне хаоса», где мне почему-то легче дышать, чем где-либо ещё. Улыбаюсь, подхожу к двери — она уже приоткрыта, и я сразу чувствую знакомый аромат: лёгкий запах сигарет, запах свежего хлеба и тот непередаваемый уют, который может создать только Грейс Эшвейл. Всё вместе даёт понять: я дома. Мать встречает меня в красном халате, с волосами, собранными в хвост, и сигаретой во рту. На столе виднеется противень с брауни, уже подрумянившимся. Время — 10:12 утра, а она уже собралась есть брауни с травкой и пить вино. Всё по её плану. Без лишних размышлений. Но у неё своя логика и свои правила. — Ну, здравствуй, сынок, — говорит она, раскрывая объятия с привычной, уверенной лёгкостью. Я ставлю пакет на кухонный стол. Мама берёт букет, мельком осматривает его. Ни «спасибо», ни лишних слов — просто ставит цветы в вазу. Но я замечаю: её плечи чуть приподнимаются, она аккуратно выпрямляет спину. Для неё это способ сказать, что она растрогана. Я знаю, что она давно привыкла к нашему цветочному ритуалу, и каждый раз он важен и для неё, и для меня. По мере того как годы шли, всё становилось привычным — но в этой привычности есть особая нежность. Она оборачивается, быстро заглядывает в пакет: — Хм. Значит, помнишь, что я не пью помои. Прогресс, сынок. — Рад, что соответствую твоим высоким стандартам, мам, — бросаю я полушутя. Она фыркает, поджимает губы и делает своё любимое движение — поправляет воротник моей рубашки, а затем смахивает невидимую пыль с моего плеча. Никогда не забуду, как в детстве она с таким же видом вытаскивала из моих волос листья или песок, молча давая понять, что она здесь, чтобы защитить меня от всего. Затем берёт нож и аккуратно разрезает брауни на ровные, почти идеальные квадраты. Я, не теряя времени, открываю бутылку вина и разливаю по бокалам — по два движения на бокал, всё на автомате. Запах тёплого шоколада смешивается с ароматом вина, и в этом есть особая, почти семейная, интимность. Секунду мы оба молчим, каждый сосредоточен на своём маленьком ритуале. Она раскладывает кусочки брауни по тарелке, а я протягиваю ей бокал. Этот молчаливый обмен — тоже часть нашей привычки, которая говорит больше, чем любые слова. После этого мы идём в сад. Тишина, будто весь мир снаружи замер: слышен лишь лёгкий шелест листвы под нашими шагами. Мы садимся в старой, потемневшей от времени беседке; она выглядит хрупкой, но на самом деле надёжная, как и вся моя мать. Мама смотрит на клумбу у входа, осторожно делает глоток вина, не отрывая глаз от цветов: — Цветы хорошие. На этот раз без сломанного стебля. Удивительно. Я лениво улыбаюсь: — Просто не швырял их на прилавок, — фыркаю я, представляя, как аккуратно выбираю букет. Она хмыкает, чуть морщит лоб: — Видишь? Живёшь — учишься. Почти в тридцать лет — это уже прогресс. Снова закуривает, затягивается с этой своей спокойной, почти царственной осанкой, будто она хозяйка не только этого сада, но и всего мира вокруг. — Соседка моя, та, что с тупым шпицем, опять пыталась зайти в сад. Говорит: «Я только посмотреть, какие у вас хризантемы». Ага, сейчас… Я ей сказала, что если она ещё раз сунется, её собака пойдёт в компост. Я подавляю смешок: — Убедительно, — комментирую я, вращая бокал с вином в руке. — Я старалась, — без всякой скромности отвечает мама, поджав губы. В её глазах проскальзывает искорка довольства, будто она гордится тем, как рьяно защищает своё царство от чужих посягательств. Мы оба делаем ещё по паре глотков, в воздухе смешиваются ароматы вина, сигарет и цветов, которые всё ещё колышутся на ветру. В этот мгновенный покой я понимаю, что здесь, в саду её причудливого дома, всё кажется правильным — несмотря на резкие слова и внезапные угрозы в адрес шпица. Такой она была всегда: резкой, но честной, жёсткой, но способной дарить настоящий уют. Вино оказывается крепче, чем я ожидал, с приятной горчинкой, которая снимает остаточное напряжение. Мама поворачивается ко мне, опираясь локтем на край деревянного столика в беседке: — Ну, что у тебя нового? — Ничего особенного, — пожимаю я плечами. — Работа, дом. — Всё стабильно? — Угу, — я делаю ещё один глоток, чувствуя, как тепло разливается по внутренностям. Она берёт кусочек брауни, откусывает его чуть криво, одновременно бросая на меня оценивающий взгляд: — А Нейтан? Всё ещё носится, как белка под экстази? — В целом да, — фыркаю я. — Он сейчас на чём-то новом, называется «утреннее просветление». — И как оно? — мама поджимает губы, словно предвкушает очередной абсурд, связанный с Нейтаном. — На днях он «просветлел» настолько, что пытался продать мне свои акции. — я смеюсь, вспоминая, как он размахивал листингом, «гениально» доказывая выгоду. Мама хмыкает, откидывается чуть назад: — Надо брать. Может, это твой последний шанс поддержать его морально. Я смеюсь, и между нами на долю секунды проносится тёплая, почти дружеская волна. Мама чуть улыбается, глядя куда-то в сторону — там, в глубине сада, цветут её «адские» цветы, которым, похоже, требуется больше внимания, чем любому мужчине в этом городе. После короткой паузы она переводит взгляд на меня: — Мне не нравятся твои круги под глазами. Ты нормально спишь? — Более-менее, — пожимаю я плечами, глядя вдаль, туда, где под старым деревом стоит наша скамейка. Мы с ней собрали её лет десять назад — тогда я ещё учился управляться с молотком, а она строила из себя архитектора. Скамейка до сих пор держится, хоть и слегка шатается. Мама говорит что-то о новых сортах роз, но я слышу это, как сквозь стекло. Я слушаю, киваю, даже улыбаюсь. Но где-то между её словами взгляд цепляется за виноградную лозу у ограды. Листья тянутся к свету, как руки — тонкие, хрупкие, живые. На мгновение в голове всплывают изящные пальцы Морин. Маленькие руки, подрагивающие в утреннем свете, когда она держала стакан с кофе. Неуверенные и сильные одновременно. Я моргаю. Пытаюсь выкинуть это из головы — как ненужный кадр, который всё равно лезет в голову. — Ты опять задумался, — говорит мама. — Что, снова кого-то на куски режешь в уме? Я хмыкаю, беру бокал. — Да так… — Я тебя теряю на середине фразы. Кто она? Я не сразу понимаю, о чём она. А потом доходит. — Никто. Слышу, как это звучит. Слишком быстро. Слишком ровно. Не то слово. Не тот тон. Проблема в том, что «никто» стала самым громким именем в моей голове. Морин. Мама отставляет бокал вина, словно прикидывая что-то в уме. Похоже, собирается поменять тему. На её лице то ли сосредоточенность, то ли очередная идея. Вдруг она говорит: — Послушай, я думаю, надо переложить плитку у сарая. В прошлый раз эти козлы всё сделали криво, и теперь вода стекает к фундаменту. — Позвать подрядчика? — спрашиваю я. — Да я сама сделаю, — фыркает она с лёгкой насмешкой. — Ты просто привези цемент. — Цемент? — переспрашиваю я, смутно представляя, как мы вдвоём разгребаем этот беспорядок. — Цемент, — повторяет она без тени сомнения. — Два мешка. И не как в прошлый раз — не триста килограммов на подъезде, блядь. Мне не карьер строить. Я тихо хихикаю и чокаюсь с ней бокалом, как будто мы оба участвуем в какой-то старой, но никогда не надоедающей семейной игре. Она, как всегда, прямолинейна и жёсткая, в её голосе слышится отголосок ехидства, а в глазах — нежная уверенность в том, что я никуда не денусь. И это, чёрт возьми, успокаивает. Мысли о Морин всё ещё бродят где-то на задворках сознания, но сейчас они не давят так сильно. Вместо этого мы с мамой сидим здесь ещё полчаса, смеёмся, обсуждаем очередных «чудаков» из её района, говорим о мелочах жизни. Мы можем обсуждать всякую ерунду, можем вспоминать детство, можем ругать погоду — неважно. В итоге я чувствую, как напряжение растворяется, а внутри меня появляется лёгкая, незаметная искра спокойствия. В этой беседке, среди невесомого винного тепла, её многочисленных цветов и шороха листьев, мне становится легче дышать. И в этот момент я понимаю, что именно здесь и сейчас я получаю всё, что мне было так нужно сегодня: капельку тишины, немного старого доброго хаоса и неоспоримое чувство, что я не один.