Глава 3. Морин

Слишком рано, слишком пасмурно, слишком… понедельник. Я сижу на кухне, закутавшись в серый кардиган, который уже давно пора выбросить. Потёртые локти, растянутые рукава, запачканная манжета. Но он мягкий, как детство, и пахнет мной. Так что — пусть живёт. Передо мной — кофе с молоком. Сладкий. Не латте, но почти. Это как успокоительное без рецепта: тепло, сахар, слабая иллюзия, что мир не рухнет сегодня с самого утра. Я делаю глоток, смотрю в окно. За стеклом — Сиэтл во всей своей унылой, холодной красе. Серость, дождь, капли на ветке. Вижу, как во дворе кто-то спешит с зонтами, кто-то матерится над багажником. Всё обыденно. Всё раздражает. И вдруг — знакомый гудок. Я даже не вздрагиваю. Просто улыбаюсь. Илай. Он не пишет «Я подъехал». Не звонит. Просто даёт знать. Старомодно. Утончённо. По-своему романтично. Он иногда подвозит меня, несмотря на то, что до кампуса идти минут десять моим медленным, вальяжным шагом. Я допиваю остатки кофе, накидываю плащ, цепляю сумку на плечо и выхожу. — С добрым утром, королева депрессии, — говорит он, не глядя на меня и протягивает стакан с кофе. — Доброе. Я уже выпила один, — отвечаю, принимая стакан. — Сахарная передозировка? — А ты — всё такой же приторный, — фыркаю. — Поехали. Салон пахнет его тёплыми духами и мятными леденцами. В машине играет спокойная классика. Он всегда включает что-то такое, от чего хочется выпрямить спину и говорить тише. Я молчу, грею руки о стакан. Смотрю в окно. Дождь размазывает улицы, превращает город в старую открытку. — Как спалось? — негромко спрашивает он, поворачивая руль. — Как всегда. Хреново. — Прекрасно. Это значит — ты в форме. Телефон начинает вибрировать. На экране — Элис. Ну конечно. Не могла не почувствовать моё уныние на расстоянии. Я поднимаю трубку. — Йоу, госпожа Грейвс! — орёт она так, как будто я на другом конце страны. — Йоу, Мисс Фишер, — протягиваю я с той же ленцой, с какой пью остывший кофе по утрам. — Да, я жива. Даже кофе пила. Без крови и жертв. — Ммм, звучит подозрительно. Ты обычно объявляешь о своём выживании с драмой. Как там твой фотогеничный институт? Всё ещё претендует на «самую унылую архитектуру года»? — Мокрый. Как всё в этом городе. Еду с Илаем. Он рулит, а я морщусь на погоду. — Скажи ему, что он слишком хорош для этого мира и заслуживает золотую табличку в музее эстетики. — Он слышал, — я бросаю взгляд на него. Он краем губ улыбается, не отрываясь от дороги, но уши у него точно покраснели. — Ты почти заставила его покраснеть. Почти. — Он просто не приспособлен к комплиментам. Слушай, я звоню не просто поорать. Хотела убедиться, что ты не растворилась в своей апатии. И напомнить: ужин. Моя квартира. Ты, я, коктейли, сыр, отвратительные шутки, возможно — неудачные танцы. — Убедительно, — фыркаю я. — Только, умоляю, без того мерзкого сыра из ада. — Это был камамбер, невежда! С оттенком трюфеля и духом декаданса. — Это был тухлый сыр с комплексом бога. — Ладно, принцессочка, тогда будет милый, жалкий чеддер... Но ты придёшь. Не отмазывайся. Мне нужна доза твоего ледяного сарказма. — Никакого сыра, хотя, если достанешь «Бри», я может попробую. Буду даже улыбаться. Возможно, искренне. Не рассчитывай на большее. — Договорились. До встречи, ведьма. Люблю тебя. — И я тебя, мон ами, — отвечаю и кладу трубку, всё ещё улыбаясь. У меня с Элис своя история — длиной в вечность. Мы знакомы лет с пяти. С тех пор ни одна моя драма не обходится без её язвительных комментариев, как и ни один её кризис — без моей холодной аналитики. Она ветеринар, ироничная до дерзости, и громкая настолько, что могла бы спорить с пожарной сигнализацией. Илай скользит на меня взглядом из-за руля: — Мне кажется, вы — абсолютно идеальны друг для друга. Где вы только встретились? — В аду, — отвечаю, вытягивая ноги. — В детском саду. Она кинула в меня ложкой с манкой. Я — ей в ответ. С тех пор — любовь. Он смеётся. Я прикрываю глаза, позволяя машине нести меня сквозь серость. Иногда, чтобы чувствовать, что ты всё ещё человек, достаточно одного звонка от сумасшедшей подруги. — Как провёл выходные? — спрашиваю я, лениво наблюдая за тем, как он одним движением включает поворотник. — Опять растворился в своей красивой тоске и артхаусных фильмах про страдание в чёрно-белом? — Почти, — он криво улыбается. — Я был с котом и бутылкой мерло. Мы втроём достигли дзена. — О, душевная компания. И оба тебя не осуждали, да? — Кот спал, а мерло — молчал. Я тупил в потолок и слушал, как соседи снизу пытаются убить друг друга на фоне оперы. Отличные выходные. Никто не ныл, никто не задавал вопросов, никто не лез в душу. — Звучит как мечта, — я усмехаюсь, откидываясь на спинку сиденья. — Особенно часть с молчаливым алкоголем. — А ты как? Что делала, кроме того, что страдала, пила сладкий кофе и изысканно жаловалась на погоду, как старая вдова из английского романа? — Я жаловалась так изысканно, что мимо проходящие голуби плакали и падали замертво от восхищения, — говорю я с каменным лицом. Он смеётся. Искренне. Это редкость — слышать его именно так. В этом смехе нет ничего утончённого или сдержанного. Просто простой, тёплый звук, который даже мне кажется заразительным. — Дальше Элис притащила меня на какую-то винную дегустацию, где все делали вид, что чувствуют «землистые ноты с оттенком тосканского феминизма». — Звучит как пытка. — Почти. А потом мы ели тако в её машине, как студенты. Слушали The Cure и обсуждали, кто из присутствующих точно проглотил пробку от бутылки вместе с самоуважением. Илай хмыкает. Один уголок рта поднимается чуть выше второго — его стандартная реакция на мои язвительные вспышки. — Ну, звучит как терапия. Только без лицензии, — говорит он. — Или как минимум как социальный эксперимент. — Со вкусом лайма и сомнений, — добавляю я. Он смеётся под нос, едва слышно. Такой звук, будто не хотел смеяться, но не смог сдержаться. Я ловлю этот момент и позволяю себе мельком улыбнуться. Я смотрю в окно, где капли дождя оставляют косые следы на стекле. Город в движении, но будто через слой стекла — отстранённый, мягкий, глухой. Как будто реальность ещё не проснулась. Рядом — Илай. Его спокойствие — как чашка тёплого чая, оставленная на подоконнике. Он не зовёт, не просит. Но ты к ней тянешься, когда становится холодно. Люди как он — редкость. Мягкие, не потому что слабые, а потому что не нуждаются в броне. Мысленно возвращаюсь к тем фотографиям в сумке. Трём фото. Трём словам на обороте, которые всё сильнее оседают внутри: Одиночество. Отрешённость. Исчезновение. Не просто картинки. Что-то в них слишком точное. Слишком… персональное. Сейчас, в этот конкретный момент, я вдруг понимаю: я хочу поделиться. Хочу рассказать кому-то. Хоть кому-то, об этих дурацких фотографиях. Илай точно не мог сделать эти снимки, так что я могу рассказать, правда же? Он скажет, что я просто накрутила, и всё хорошо. Наверняка, он не узнает меня на этих снимках... Я открываю рот — и тут же замираю. Внутри всё сжимается. Как будто я боюсь превратить свои подозрения в реальность, стоит только произнести их вслух. Илай паркуется у университета, плавно, как всегда. Но бросает на меня короткий взгляд — заметил. Конечно заметил. Он всегда всё замечает. — Что-то не так? — спрашивает он, не поворачиваясь полностью, но я чувствую его внимание. — Подожди, — шепчу я, больше себе, чем ему. Открываю сумку. Медленно. Достаю фотографии — одну за другой. Бумага чуть холодная на ощупь, как будто впитала в себя ту самую тревогу, которую я никак не могу выбросить из головы. — Посмотри, — говорю тихо, передавая ему первую. — Скажи, что ты здесь видишь. Только не спеши. Мне это важно. Он берёт фото, хмурится, разглядывает. Я наблюдаю за его лицом, стараясь не выдавать напряжения. Внутри — нарастающий шум. Или наоборот — глухая тишина, от которой хочется выть. Потому что если он тоже увидит меня на этих фото… Тогда это уже не просто тревожное воображение. Илай смотрит молча. Сначала на первое фото. Щурится, держит его двумя пальцами, будто боится смазать отпечатки. — Это коридор кампуса? — уточняет он. — Да, — тихо киваю. — Я нашла его кажется... в понедельник. Было приклеено на стенде, на двусторонний скотч, у библиотеки. Просто висело среди объявлений. Он переворачивает карточку, читает надпись. «Одиночество». Морщится, но ничего не говорит. Берёт вторую. Аллея. Деревья, мягкий свет, зернистость. Он дольше задерживается на ней, и я это чувствую. Моя грудная клетка сжимается — почти больно. — Плащ, — произносит он. — Мутное пятно… волосы? Может быть. Не уверен. Он переворачивает и читает надпись. Его брови поднимаются чуть выше обычного: — «Отрешённость». Я резко вдыхаю, и он тут же смотрит на меня: — Что? — На прошлой неделе, — говорю. — Саймон. Он сказал это слово. Когда мы болтали пару минут в коридоре. Когда ты как раз подошёл к нам. Он говорил о визуальной выразительности, или что-то в этом духе. Просто… странное совпадение. Среди всего прочего, он сказал именно это слово отрешённость — и вспомнила про фото. Я нашла третье фото, буквально за несколько часов до того как произошёл диалог с ним. — Саймон… Баркли? — Да. Он молча кивает. Потом берёт третье фото. Самое тревожное. Исчезновение. Он дольше разглядывает здание на фоне, потом переводит взгляд на фигуру. — Это… — Моя улица, — говорю до того, как он успевает спросить. — Я хожу там каждый вечер. Фотография появилась на следующий день. Опять — на стенде у библиотеки. Я срываю их и храню в сумке, потому что... не знаю. Стало странно. Уже три. И каждая — будто часть какой-то игры, в которую я не записывалась. Он переворачивает третью. Читает название. «Исчезновение». Молчание. Только звук капель по стеклу машины. — Ну? — спрашиваю тихо. — Ты думаешь, это я? Он долго не отвечает. И я в этот момент ненавижу его за честность — потому что он никогда не врёт, чтобы успокоить. — На втором — может быть. Плащ, поза, волосы. Это может быть кто угодно. Но может быть и ты. Я напрягаюсь, будто что-то внутри начинает тонко вибрировать. Он берёт третий снимок. — Здесь… — он осматривает его медленно, — да, что-то есть. Плечи. Рука. Очень похоже. Но не доказательство. Я смотрю в окно. Дождь снова усиливается. — Ты думаешь, я накручиваю? — Нет. — Он говорит это сразу, без сомнений. — Это действительно похоже. Но… ты же понимаешь, да? Снимки — размытые. Сделаны с умом. Это может быть ловко организованный случай. Или ловко подобранная случайность. — Я нашла первое фото прямо в тот день, когда впервые увидела Саймона. Он как-раз говорил с ректором. Теоретически, он не мог сделать это фото, только если за день до этого не находился вечером в коридоре кампуса... И все фото — будто бы рядом со мной. С местами, где я бываю... С моей... Аурой. Неужели ты не видишь, насколько это… — Странно? Да. Странно. Очень. — Он смотрит на меня внимательно. — И ты молодец, что сказала. Это не паранойя. Это как минимум требует внимания. Но… — Но? — Если это сделано нарочно, тот, кто это делает, явно хочет, чтобы ты заметила. Ты уже в его фокусе. В объективе. От этих слов внутри словно щёлкает. Я ощущаю, как кожа на спине становится холодной. — Знаю, — говорю, шепча. — Это... какая-то хрень. Он мягко кладёт фотографии обратно в мою руку. — Держи их при себе. Если появятся ещё — покажи. И, Морин… будь осторожна. Даже если ты ничего не видишь, это не значит, что никто не смотрит. Я не отвечаю. Просто киваю, сжимая снимки чуть крепче. Смотрю в окно машины, и мне вдруг кажется, что за этими каплями дождя кто-то уже стоит. Тихо. Невидимо. Ждёт. Правильного момента. Правильного кадра. — Спасибо, что подбросил. И за кофе. — говорю я, не оборачиваясь. — Всегда, — отвечает он. Открываю дверцу, зябко кутаюсь в плащ и выхожу. Воздух сырой, впивается под ворот. Асфальт скользит под подошвами. Листья с деревьев налипли пятнами, как отпечатки. В лицо бьёт ветер, и я поджимаю губы, вглядываясь в серый университетский фасад. Студенты с наушниками и капюшонами идут мимо, кто-то смеётся, кто-то торопится, кто-то как будто отсутствует. Я захожу в здание, и тишина внутри — другая. Здесь всё пропитано пыльной бумагой, пластиком, следами дождя с ботинок. Вдох — и лёгкие наполняются этим особенным университетским воздухом: смесь кофе, чернил и плохо регулируемой вентиляции. Я уже почти не замечаю его, но сегодня всё ощущается резче. Поднимаюсь по лестнице, слышу шаги сверху, кто-то шепчется на пролёте, кто-то хихикает. Дверь захлопывается где-то вдалеке. В моём кабинете — привычный порядок. Плащ на крючок. Сумка на стул. Несколько секунд просто стою, прислушиваясь. Кабинет словно дышит. Я слышу, как трещит батарея. Где-то за стеной кто-то печатает с яростью и уверенностью будущего Пулитцера. Кампус просыпается. Растягивается. И вот он, день. Разваливаюсь в кресле. Включаю ноутбук. Электронная почта раздута как послепраздничный мусорный бак. Список заданий, просьбы, напоминания. Открываю первую пачку курсовых работ. Через пять минут я уже хочу курить, уволиться и переехать в заброшенную усадьбу, где я буду фотографировать плесень на стенах и разговаривать с привидениями. Значит, всё в порядке. И только мельком, краем мысли, снова — фотографии в сумке. Всё ещё со мной. И чувство, будто я стала частью какой-то чужой съёмки. Только пока не поняла — в чьём это портфолио. Весь день прошёл в тумане. Почта, студенты, правки. Разбирать чужие фотографии — как читать чужие дневники, только вслух. Я просматривала их работы, ставила пометки, писала комментарии. И весь день внутри сидело чувство: что-то должно случиться. Что-то должно появиться. Но — ничего. Ни новых снимков на стенде. Ни странных силуэтов. Это должно было успокаивать. Но не успокаивало. Напротив — эта тишина начала зудеть под кожей, как затишье перед чем-то. И я ловила себя на том, что снова и снова смотрю в сторону доски объявлений, как будто жду. Как будто жажду подтверждения своей паранойи. Саймон сегодня прошёл мимо и бросил короткое: «Добрый день, Морин». Его голос всё такой же ровный, мягкий, профессиональный. Мы перекинулись двумя фразами о новой заявке на межфакультетский проект. Он держался безупречно. Как и всегда. И всё же я не могла не отметить, как его глаза скользнули по моей фигуре прежде, чем он ушёл. Будто фиксировал. Сканировал. Во время одного из редких перерывов я всё-таки достала фотографии — разложила их на столе, глядя не на изображения, а на оборотную сторону. Подписи. Каллиграфические. Чернильные. Невозмутимо красивые. Почти слишком. Сначала, конечно, подумала о Саймоне. Преподаватель фотографии, аккуратист, почерк у него тоже красивый. Но — нет. Совпадений не было. Его буквы — чётче, прямее. Без этой слегка жеманной волны в завитках. Да и писал он быстрее, увереннее. Здесь же — всё слишком выверено. Слишком... продуманно. Почерк человека, который хочет, чтобы его приняли за эстета. Или за безумца с хорошим образованием. Я нехотя пролистала студенческие тетради. Мельком. Пара случайных совпадений — вот эта S, вот этот росчерк. Но нет. Не тот стиль. Не тот ритм. У них у всех почерки живые, торопливые, иногда корявые. А здесь — театр. Я потёрла лицо ладонями и нащупала вслепую пластиковую бутылку с водой. Открыла, залпом выпила всё, что там оставалось. Бесполезно. Ни капли ясности в голове. Я даже спросила студентов в конце лекции — как бы между делом: «Кто-нибудь знает, кто размещает анонимные фотографии на стенде в холле?»  Никто не знал. Кто-то пожал плечами. Один поднял бровь, одна девушка хихикнула. Всё. Илай, между прочим, тоже сегодня был чаще, чем обычно. Как будто решил, что я нуждаюсь в тени. Он забегал с кофе, трижды о чём-то спрашивал, один раз остался «просто посидеть». Не навязчиво, но заметно. Теперь это видно и по нему. Похоже, теперь он старается меня ненавязчиво обезопасить. Мне от этого немного неловко и странно приятно. К вечеру я чувствовала себя так, будто провела весь день в герметичном боксе. Вакуум. Гул в голове. Ощущение, что я не говорила по-настоящему ни с кем, что ни один звук не вошёл в меня до конца. Ни один диалог не был живым. Все слова, все лица — как глухая эхокамера, где всё отражается, но ничего не проникает. Я брела по коридору и подумала: мне нужно что-то мерзкое. Живое. Без анализа, без "контекста", без темы. Пошлое. Весёлое. Шумное. Просто чтобы не сойти с ума от этой стерильной интеллектуальности. Слава чёрту за Элис. — Ты опаздываешь на сорок минут, — говорит она, распахивая дверь, стоя босиком, в коротком домашнем халате цвета шампанского, как будто только что вышла со съёмок фильма про развратную богему. — Ты либо умирала, либо слишком долго выбирала носки. — Было сложно, — вздыхаю я, проходя мимо. — Я сорок минут спорила с собой, стоит ли снова выходить в этот адский мир. — А теперь ты здесь. И ад стал ярче, — Элис берёт мою сумку, лениво швыряет её на тумбу у входа, закрывает дверь ногой. — Добро пожаловать в обитель моральной деградации и эмоционального обнажения. Проходи. У нас вечер пошлости, алкоголя и неловких откровений, о которых мы будем сожалеть только утром. И я не забыла про сыр. Квартира пахнет чем-то уютным и аморальным одновременно: мандариновым лосьоном, сандалом, и... возможно, её последним бойфрендом, который оставил в воздухе след из «я был здесь слишком долго». Всё тут кричит о хаосе, который Элис как-то умудряется держать в балансе. Гостиная — в оттенках тёплого хаки, терракоты и рыжеватого дерева. На стенах — пара постеров с котами в коронах, один портрет Фрейда в солнцезащитных очках, и огромное зеркало в старой, облупленной раме. У окна вьётся какое-то растение, уже умершее, но всё ещё стоящее, как памятник её забывчивости. На подоконнике валяются три свечи, пачка корма для кошек, и бокал из под вина с кисточками для макияжа. Мягкий плед с леопардовый принтом полу свисает с дивана, на котором явно кто-то недавно спал — возможно, она сама, или возможно, кто-то с татухой и убеждением, что астрология — это наука. На журнальном столике — пара ярких коктейлей в нелепых бокалах с зонтиками, чипсы в слишком эстетичных мисках, а из колонки играет музыка, напоминающая то ли о школьной дискотеκе, то ли о шабаше под MDMA. The Weeknd смешался с каким-то забытым треком из нулевых. Хочется или танцевать, или вызвать духов мёртвой юности. — Ты готова к эмоциональной катастрофе под названием «мой день»? — спрашивает Элис, ловко наливая нам по бокалу чего-то, что пахнет одновременно малиной, ядерной химией и сомнительными решениями. — Только если ты выслушаешь про мою, — отвечаю я, сбрасывая ботинки. — Без перебиваний и твоих фирменных комментариев про то, что я опять всё усложняю. — Детка, я буквально создана, чтобы усложнять всё вместе с тобой. После трёх коктейлей я становлюсь матерью Терезой. Только с ногтями цвета «адская вишня». Мы чокаемся. Стекло звенит, я делаю глоток. — Боже, — морщусь. — Это же «Мальдивский разврат с сахаром». — Ага, — ухмыляется Элис, усаживаясь на подушки с подогнутыми ногами. — Назвала в честь своего бывшего. Сладкий, яркий, и через пять минут тебя рвёт. Причём во всех смыслах. В комнате становится тепло — не от отопления, а от того самого чувства, когда ты дома, даже если не дома. Здесь можно сдохнуть от драмы и быть понятым. Или хотя бы выслушанным. А иногда — и спасённым, если повезёт. — Ну что, — говорит Элис, взмахивая рукой, — сначала ты или я? Кто сегодня держал себя в руках хуже? Мы смеёмся. И я, наконец, впервые за день чувствую, как напряжение в груди немного отпускает. Не уходит. Но отпускает. Элис — как эмоциональный шот текилы: жжёт, но спасает. Зелёные глаза, совсем слегка отдающие карим светом, едва заметные веснушки и лицо, на котором никогда не бывает одной и той же эмоции дольше пяти секунд. Мы полные противоположности — я молчу, когда она орёт; я наблюдаю, когда она действует. Но, чёрт побери, я бы не променяла её ни на кого. Я плюхаюсь на диван, поджимаю ноги под себя. Халат Элис шуршит, пока она разворачивается и театрально садится напротив. Она смотрит на меня с видом цыганки перед картами Таро: — Сначала ты. Я чувствую в тебе ноющую тоску и желание убивать. — Почти. Сегодня утром я проснулась с мыслью, что если кто-то ещё раз спросит, что такое визуальный язык, я залезу в проектор и выключу себя навсегда. — Ууу, преподавательская боль, — Элис делает большой глоток. — Ты же сама пошла туда добровольно. У тебя был выбор: искусство или нормальная жизнь. Ты выбрала... оба. Похоже, перегрелась. — Ага, — говорю я, вытягивая ноги. — Только нормальная жизнь, видимо, была с браком, ипотекой и винным погребом в пригороде. А у меня — кофейная кома и ощущение, что за мной кто-то наблюдает даже в сортире. Элис вскидывает брови. — О, погоди. Это было образно? Или ты реально чувствуешь, что за тобой следят? Я замолкаю на пару секунд. Смотрю в её лицо. В эти живые, всегда сияющие зелёные глаза, которые могут распознать фальшь быстрее любого детектора лжи. Она умеет считывать меня до костей. Всегда умела. — Не знаю, — выдыхаю я, — просто... какая-то паранойя. Странные фотографии появились в кампусе. Силуэты. Один в плаще, второй — со спины. Они выглядят… слишком узнаваемо. На третьем снимке — улица возле моего дома. Она не перебивает. Только подаётся чуть ближе, бокал в руке, и на лице — та редкая, спокойная серьёзность, которой я от неё никогда не жду, но всегда ценю. — Думаешь, это ты? — тихо спрашивает она. — Думаю, что не знаю. — Я зарываюсь в подушку, как в кокон. — Думаю, что если это и я, то я точно не видела, чтобы меня снимали. А если это не я — то почему у меня мурашки каждый раз, как я смотрю на эти фото? — Ты принесла их с собой? — Нет, — качаю головой. — Они у меня дома. Но Илай их видел. Сказал быть осторожной. Что даже если я никого не вижу — это не значит, что никто не смотрит. Элис на мгновение молчит, потом вскакивает и идёт на кухню. — Ты куда? — Щас. Принесу арсенал. Нам нужны крепче коктейли и, возможно, соль для круга защиты. — Ты пересмотрела братьев Винчестеров? Я смеюсь, потому что по-другому нельзя. Потому что если я сейчас не засмеюсь — я завою. А с Элис я могу смеяться даже тогда, когда всё внутри разваливается. Она возвращается с бутылкой чего-то, что выглядит как «воспоминания о студенчестве» и бутылка слёз в одной таре. Наливает щедро. — Всё, детка, — говорит она, поднимая бокал. — Сегодня вечером ты не тревожная преподавательница. Сегодня ты моя любимая зануда, и мы вместе спасаем мир. Ну, или хотя бы себя. Мы чокаемся. Я пью. И впервые за несколько дней чувствую — я не одна в этом аду. — Хочешь, отвлечься? Могу предложить тебе новое хобби... Например, вязание. Или чтение Тиндер-переписок вслух. — Я не настолько отчаялась, — фыркаю я. — Хотя после портфолио одного студента, где он присобачил свой пупок к чёрно-белому автопортрету... я уже близка. Элис смеётся, откидывается назад, хлопает себя по коленке: — Псих. Ну ладно, теперь моя очередь. Она поднимает бокал, делает глоток, щурится: — Сегодня с утра проснулась от того, что голубь пытался пробраться ко мне на балкон. Без шуток. Стоял, стучал клювом в стекло, как налоговая в дверь. — У него был месседж? — Думаю, да. Что-то вроде: «Сними ёлочные гирлянды, март, мать твою». Я крикнула на него — он не ушёл. Пришлось включить трек из "Сумерек", он обиделся и улетел. — Господи, — я давлюсь смехом и коктейлем. — Ты устроила экзорцизм голубю при помощи Роберта Паттинсона? — Всё, что работает, — серьёзно отвечает Элис, допивая бокал. — Ты просто не знаешь, каково это — жить в квартире, где у голубей больше прав, чем у тебя. Один раз я проснулась, а он уже на карнизе сидел с видом: «я арендовал это место, сучка». — Это потому что ты когда-то кормила их хлебом. — Один раз, Морин. Один. Мне было одиноко. Хлеб был бесплатный. — Вот и всё, так начинаются секты. Мы обе смеёмся, и я чувствую, как моя внутренняя скованность — этот пласт бетона на груди — начинает трескаться. — Короче, — Элис кидает ноги на подлокотник и берёт в рот соломинку из коктейля, — к чему я: если этот твой "фото-призрак" будет пробираться к тебе через балкон — зови меня. Я включу саундтрек "Сумерек", и он сам тебя отпустит. Или расплачется. — Надеюсь. А то после третьего снимка я уже не уверена, где заканчивается жизнь, и начинается тревожный арт-перфоманс. — Ты точно не спала с арт-директором? — Элис прищуривается, тыча в меня пальцем. — Не успела, — бурчу я, — но если кто-то ещё раз скажет, что «мои глаза рассказывают истории», я укушу. — Вот это я понимаю — возвращение в социум. — Она тянется за бутылкой. — Налить тебе ещё? — Только если это не твой "Мальдивский разврат". — Тогда держи — "Огурец агонии". Самодельный. Из несвежего сока и чувства ностальгии по 2014 году. — Ну, за деградацию. — Я поднимаю бокал. — За женщин, у которых нет сил, но есть стиль, — отвечает она, и мы чокаемся снова. И, чёрт возьми, я улыбаюсь — искренне, впервые за долгое время. Потому что если в этом мире и есть место, где я могу забыть о силуэтах в чёрных плащах и фото с моим собственным затылком — так это здесь, в квартире, где музыка орёт, бокалы пустеют слишком быстро, а лучшая подруга рассказывает про голубей с претензиями, которых сравнивает с налоговой. — А ещё, — вспоминает она, — я снова забыла, что заказала в доставке, и теперь у меня в холодильнике четыре разных вида кимчи. Это судьба? Или кто-то из моих прошлых жизней пытался мне что-то сказать? — Что ты кореянка в изгнании. — Или просто тупая. Но зато теперь у меня есть кимчи для каждого настроения. — Завидую. У меня настроение — разогретые пельмени и полбанки нутеллы. — Живём как можем. Главное, чтобы было вино и кто-то, с кем можно поржать. Ну, или поматериться на жизнь, как сейчас. — Или и то, и другое, — я тянусь за чипсами и ловлю Элис на моменте, когда она уже почти зевает, но прикрывает рот, как будто это преступление против веселья. — Тебе скучно? — спрашиваю, прищурившись. — Мне скучно только в двух случаях: если рядом скучные люди или если я трезвая. Тут ни того, ни другого. Просто, — она потягивается, — у меня сегодня в клинике было восемь кастраций. Восемь, Морин. Коты, псы, даже один хорёк. Я за сегодня увидела больше яиц, чем ты за все года. Я чуть не давлюсь коктейлем: — Господи, Элис. — Что? — пожимает она плечами. — Это моя реальность. Пропитанная духами, обезболивающим и ароматом разбитых мужских амбиций. — Ты поэт, детка. Но мне, наверное, всё-таки стоит записывать, сколько раз ты произнесла слово "яйца" за вечер. — Двенадцать. Теперь — тринадцать. — Она подмигивает и хватает телефон, чтобы поставить ещё один дурацкий трек. Из колонок начинает играть Pussy Rammstein. О дааа, именно это мне сейчас нужно. Я откидываюсь на спинку дивана. У меня горит лицо от алкоголя, в животе уютное тепло. — Я тебя ща научу, как надо снимать стресс, — кричит она поверх Раммштайна и делает пару дерзких полутанцевальных движений, будто совмещает немецкий индастриал с шаманским ритуалом очищения. — О да, малышка, — мурлычет Элис, подскакивая на ноги. — Сейчас будет шоу одного актёра. Одного актёра — потому что Элис знает, что я никогда не танцую. Она закручивается на месте, её халат развевается, как у рок-дивы в плохом клипе. Прыжок на месте, трясёт головой, делает пару почти профессиональных движений — и уже исполняет какой-то грешный гибрид стриптиза, панк-рока и русалочьего припадка. — Ты уверенa, что не вызовешь этим дьявола? — спрашиваю я, прижимая подушку к груди и наблюдая за её "выступлением", изо всех сил пытаясь не подавиться напитком. — Если вызову — попрошу, чтобы он убрал мои долги по ипотеке, — орёт она в ответ и делает резкий разворот, чуть не смахивая бокал со стола. — Just a little bit… — орёт она, вытягивая руку в мою сторону, будто я фронтмен в первом ряду на фестивале. — …Just a little bitch! — Прекрати, — смеюсь я, хватаясь за живот, — соседи решат, что у тебя секс с демоном. — Пусть завидуют! — кричит она в ответ и кружится, чуть не врезаясь в кресло. — Секс с демоном — это ещё самое мягкое, что может со мной случиться сегодня. — Элис, сядь уже, ты сейчас прокрутишь планету в обратную сторону! Я смеюсь. Алкоголь, музыка и эта маленькая неугомонная ведьма — идеальный рецепт, чтобы выжить. Элис начинает двигаться в ритм, театрально покачивая бёдрами и делая вид, что вот-вот устроит развратный номер в стиле «кабаре под водку». Она подпрыгивает, подхватывает проходящего мимо кота, размахивая им, как флагом страсти и анархии, и во всё горло орёт: — “You’ve got a pussy, I have a dick — so what’s the problem? Let’s do it quick!” Кот, с физиономией «я уже это видел» и «за что мне всё это», покорно висит у неё на руках, глядя в пространство глазами существа, которое пережило и похлеще. Его хвост по-царски покачивается, будто он давно смирился со своей ролью в этом доме безумия. Я не выдерживаю — тянусь за камерой. Щелчок. Гирлянды отражаются в её волосах. Элис будто сияет. Щелчок. Кот в руках. Улыбка до ушей. Безумие в чистом виде. Я ловлю момент, как охотник. Это не просто снимки. Это жизнь. Эмоция. Свет. Тепло. Щелчок. Она отпускает кота, хватает расчёску, как микрофон, поднимает бровь и переходит на фальшивый немецкий с нарочито развратной мимикой: — "Schönes Fräulein, Lust auf mehr? Blitzkrieg mit dem Fleischgewehr!" — О, ёбаный ад, — хриплю я от смеха, но всё равно подхватываю: — "So take me now before it's too late — life's too short, so I can't wait!" Горло щекочет от смеха, глаза слезятся. Мы обе надрываемся, хрипло и не совсем по нотам, но с душой. Элис вращается на месте, как будто на сцене, а я с дивана подыгрываю подпевая. — PUSSY! — визжим в унисон. — Take me now oh don't you see — I can't get laid in Germany! — почти падаем со смеху. Элис делает отчаянное движение бёдрами и восклицает: — Рамштайн одобрил бы нас, Мор! — Да мы бы выступили на разогреве у Сатаны, — шепчу я, смеясь и задыхаясь от собственной иронии. Элис кидается рядом, мы обе валимся на диван, дыхание сбилось, глаза блестят. В какой-то момент я понимаю — я не чувствую тяжести. Просто смеюсь. И это, чёрт возьми, победа. — Мои ноги прокляты, — бормочет она, прижимая подушку к животу. — Я больше не чувствую таз. — Добро пожаловать в наш новый диагноз. Мы снова чокаемся, и в этот момент музыка в колонке резко переключается на медленный блюз. Элис закидывает голову назад: — Ооо, всё, вечер удался. Где мой микрофон? Сейчас буду петь про страдания, брошенных женщин и испорченную подводку. — Пожалуйста, нет, — хохочу я. — Соседи и так думают, что ты культистка. — Скажи им, чтобы не рыпались. Иначе они в следующем месяце проснутся с кимчи под подушкой. — Звучит как проклятье. Или как твой новый Tinder-био. — Слушай, это идея… — Элис вытаскивает телефон, уже набирая в приложении: — «Культистка, кастролог, мастер проклятий на кимчи. Ищу того, кто примет меня с моими тараканами и четырьмя видами острого ферментированного капустного ужаса». — Уточни, чтобы не был аллергиком, — кидаю я, всё ещё смеясь. — А то ты снова в скорую поедешь, но уже не из-за разбитого сердца. — Да ладно тебе, это было один раз. И тот придурок сам виноват — кто, блядь, ест всё подряд из чужого холодильника на первом свидании? — Он просто хотел узнать тебя ближе, — фыркаю я, хихикая. — Он узнал. Через сведённый судорогой желудок и звонкий понос. Мы обе заливаемся смехом. Музыка переходит на гитарное соло, и Элис делает вид, что играет на воображаемом инструменте, с выражением абсолютной серьёзности на лице. Я допиваю свой коктейль, ощущая, как он бьёт по голове, но в этот раз — приятно. Не туманит, а освобождает. — Надо было назвать этот вечер «Общество тех, кто на грани, но с хорошим вкусом в алкоголе», — говорю я, устало откинув голову на подушку. — Или «Клуб разбитых, но шикарных», — парирует Элис, снова подмигивая. — Мы ведь с тобой идеальные кандидатки на роль таинственных женщин из нуара. Ты с камерой, я со скальпелем. Все охуеют. — Да уж, полный боекомплект. — Мы можем не знать, куда идём, но, чёрт возьми, идём красиво. Мы обе хихикаем, допиваем. Музыка меняется. Я провожу пальцем по краю бокала, ощущая лёгкое покалывание от алкоголя. Элис уходит на кухню, возвращается с новой порцией коктейля и усаживается рядом. — Ну всё, Мор. Сегодня мы будем ныть, ржать и выдумывать себе новых мужчин. Потому что старые — это лажа. Я усмехаюсь и пожимаю плечами, отпивая из бокала. Все отношения с мужчинами не заходили дальше пары поцелуев — и даже это всегда было скорее как импровизированный эксперимент, чем желание. В двадцать пять лет, я всё ещё далека от всего этого. Девственница? Да. Странно? Для других — наверное. Для меня — нет. Мне всегда как-то было не до этого. Но сама идея любви мне нравится. Только не скучная. — Ты же знаешь, у меня вообще нет старых мужчин. Ни бывших, ни настоящих, — лениво бросаю я. — Мои даже не дорастают до статуса «бывших». — Потому что ты сносишь их на подлёте, — кивает Элис. — Как перехватчик. Только увидела, и уже: «Нет, спасибо, у него перхоть и ужасные ботинки». — Я просто не хочу терять время, — пожимаю плечами. — Если у мужчины плохой смех, или он говорит «кушать» вместо «есть» — это уже провал. Элис смеётся и качает головой. — Ты же понимаешь, что с твоими стандартами ты останешься одна, с пятью кошками и чувством собственного превосходства? — Превосходство у меня уже есть, кошки — дело времени. Хотя мне больше нравятся собаки. У меня иногда просто в голове всплывает голос: «Ты хочешь, чтобы ЭТО держало тебя за руку в постели? Серьёзно?» И всё, желание умирает быстрее, чем появляется. Элис заливается смехом, чуть не проливая коктейль на диван. — Господи, Мор, у тебя не просто высокие стандарты. У тебя визуальная система безопасности с биометрическим распознаванием хуйни. Ни один не проскочит. — Да просто, с хуя ли мне заводить отношения с картошкой? — вздыхаю я. — Я просто не понимаю, зачем притворяться, что мне что-то нужно, если мне, по сути, никто не нужен. Всё, что мне хочется, — это чтобы человек был... ну, как? Не идиотом. Не липким. Не тупым. И чтобы не делал выражение лица, как будто я его ранила, когда попросила не нюхать мою кофту. — О, так это был твой фетишист, да? — Элис выгибает бровь, театрально. — Тот, что просил отдать ему носки на память? — Угу. Он говорил, что у меня «энергетика подвала». До сих пор не поняла, это был комплимент или сигнал к побегу. — Однозначно комплимент. Я бы сделала это своим статусом в Телеге. Я смеюсь, утыкаясь в подушку. — А ты? Когда последний раз был кто-то, с кем ты могла представить себя... ну, знаешь. Неприкрытой? Настоящей? — Настоящей? — Элис прищуривается, обводит взглядом комнату, как будто в поиске ответа. — Слушай, я недавно разговаривала с мужчиной, который не знал, что кот — это не порода. Так что… думаю, моя последняя настоящая связь была с тем голубем на балконе. Мы обе снова хохочем. В комнате пахнет алкоголем, цитрусом и каким-то странным спокойствием, которое бывает только среди своих. Никто меня ещё не зацепил. Ни взглядом, ни голосом, ни внутренней дичью. Я всегда видела их насквозь. Их мотивации, их стремления, их жалкие попытки быть кем-то — и это вызывало скуку. Может, я просто высокомерная сука. Может, я слишком долго живу в своей голове, чтобы кто-то мог в неё пробраться. — Ну а если завтра появится кто-то, кто тебе понравится? — вдруг спрашивает Элис, хитро прищурившись. — С идеальными ботинками, красивым смехом и мозгами? — Давай мы будем мыслить реалистично. Просто признай — это звучит как что-то фантастическое. Элис приподнимает бровь, вытягивает руку за бокалом и с видом мудреца отвечает: — Фантастика — это когда у меня на счету не минус триста. А мужчина с нормальной обувью и рабочими нейронами — это, прости, уже чистый греческий миф. Я хмыкаю и отпиваю остатки коктейля. — Даже если он вдруг появится, я его испугаю почти сразу. Подумает, что я сумасшедшая. Или, как минимум, небезопасная для эмоционального здоровья. — Так это же твой флер, Мор, — пожимает плечами Элис. — Ты же как фильм «Маяк»: мрачно, атмосферно, непонятно, что происходит, но глаз не отвести. А потом внезапно кто-то сходит с ума и хочет облиться керосином. Я ржу, почти давлюсь чипсиной: — Ну спасибо, сравнение мечты. Приятно быть культурным символом эмоционального распада. — Пожалуйста, детка, я здесь, чтобы напоминать тебе, какая ты охренительная. Даже если ты в халате, с потекшей тушью и верой в то, что все мужики — NPC. — А они и есть NPC, — бормочу я, откидываясь назад и вытягивая ноги. — Скрипты у них всё те же. «Ты не такая», «я люблю кино Тарковского», «можно я у тебя поживу, у меня сейчас сложный период». Элис давится коктейлем от смеха: — Стоп, стоп, ты сейчас описала моего бывшего, который украл мою зубную щётку и назвал это «метафорическим жестом». — Вот видишь, — я поднимаю палец. — Не просто скрипты, а бета-версия, без обновлений. Я откидываюсь на подушку, прищуриваюсь. — Лучше быть одной, чем с кем-то, кто раздражает своим существованием. — Ну или ты просто влюбишься в маньяка, и всё станет логично, — добавляет она с ухмылкой. — Прекрасно. В моём случае — вполне возможный вариант. — Только не забудь предупредить. Я хотя бы вырежу тебе нормальную надгробную плиту. Я наигранно киваю. — Подожди-ка, — говорит она, вдруг прищурившись и облокотившись на локоть, — а как же Илай? Я хмурюсь, коктейль застывает у губ. — А что — Илай? — Ну, давай проверим по чек-листу: ботинки — всегда идеально начищены, смех — как бархат в мужской версии, мозги — работают. Не NPC. — Элис… — Не перебивай. И самое главное: он тебя не бесит. А для тебя это, извини, целый уровень выше, чем "просто симпатия". Я закатываю глаза: — Он мой друг. — Угу, как в романах. Сначала друг, потом ты роняешь ключи, он наклоняется, и через два дня вы уже обсуждаете, кто выносит мусор после секса. — Господи, заткнись, — ржу я, но всё равно краснею. — Он просто хороший друг. Он как плед. Или как тёплая ванна. Или как… — Вибратор с человеческой душой, — с серьёзным видом добавляет Элис. — Надёжный, молчит, когда надо, подаёт кофе в правильный момент. — Ты больная. — Я — твой голос разума, просто в обёртке сумасшедшей рыжей ведьмы. Я улыбаюсь, но в голове что-то всё равно ёкает. Потому что да, у Илая и правда хорошие ботинки. И он — один из немногих, кто никогда не пытался меня "исправить". Но я привыкла к его присутствию, именно дружескому. И вдруг подумать о нём иначе? Это как выйти на улицу и вдруг понять, что месяцами не смотрела на небо. — Мы просто друзья, Элис, — тихо говорю я, отставляя бокал. — И, наверное, это единственное, что работает в моей жизни стабильно. Я не хочу это портить. — Ладно, ладно, — пожимает плечами она. — Но если ты однажды проснёшься с его кофейной чашкой в своей раковине и поцелуем на губах — я тебя предупреждала. Я загадочно прищуриваюсь: — А тебе самой, не нравится Илай? Элис приподнимает бровь, как будто я только что предложила ей выйти замуж за свой холодильник. — Мне? Илай? — переспросила она, медленно ставя бокал на стол. — Боже, Морин. Это как... захотеть встречаться с самой идеей моральной устойчивости. Он слишком нормальный. Слишком правильный. Как кот, который никогда не царапается. Я не отвечаю сразу — просто смотрю на неё. В глазах у меня, наверное, что-то странное, потому что она щурится. — Ты чего? — спрашивает она. — Почему такой взгляд? — Просто... — я вздыхаю и сажусь удобнее, — ты всегда была рядом, всегда всё про меня знала. Но про Илая мы никогда толком не говорили. Мне вдруг стало интересно — не нравится ли он тебе. — Нравится? — Элис хмыкает. — Морин, он такой милый, что у меня начинает чесаться материнский инстинкт. Он тот парень, которому доверишь держать собаку, пока ты отлучишься на минуту. Но я — не тот человек, кто отдаст себя парню, которого не боишься. А Илай — он не опасность. Он уют. — Уют — это плохо? — Уют — это заебись. Но я — не для уюта. А он — не для меня. А вот ты... Она указывает на меня пальцем, будто сейчас скажет нечто великое. Обожаю, когда она так делает. — Ты, милая моя, сама как чёртово острое стекло в сиропе. И тебе нужен кто-то, кто сначала порежется, а потом скажет «ещё». А Илай… — она пожимает плечами. — Он просто слишком хороший. Для тебя. Для меня. Для этого мира. — Ты только что описала его как кота и ангела на пенсии, — фыркаю я. — Потому что он и есть кот-ангел. С кофейным сердцем. И это прекрасно. Но не для меня. И, возможно, не для тебя. Хотя, хрен его знает. Может, вы оба просто два оторванных кусочка нормальности в этом мракобесии. Только один из вас пока не в курсе. — Как мило, — бурчу я, пряча улыбку в бокал. Элис улыбается в ответ, хитро, как всегда. — Я просто слежу за сюжетом, детка. Я закатываю глаза, но без настоящего раздражения. Слишком устала, чтобы сопротивляться её странной заботе. — Ну вот и сиди в первом ряду, с попкорном, — бормочу я, — но если начнётся драма, не смей выключать звук. — Обещаю. Я за тобой слежу, как Netflix за зрителями, или наоборот. Уже предсказываю, когда ты сорвёшься в любовную катастрофу, — она щёлкает пальцами. — Спойлер: скоро. — Не дождёшься. — Ох, детка, я уже с подушкой и вином. Мы оба смеёмся. И в этом смехе что-то выдыхается — напряжение, тревога, тени. Как будто на пару минут я вышла из своей головы и просто… была. В комнате, где ничего не угрожает. Где можно говорить глупости и не держать себя в ежовых рукавицах. — Остаться хочешь? — вдруг спрашивает Элис, будто невзначай. Я думаю секунду. Потом качаю головой. — Спасибо. Но нет. Мне нужно домой. У меня ещё куча тревожных мыслей, которые ждут своего часа. — Я оставлю свет включённым, если что, — улыбается она, пытаясь меня уломать. — На случай, если твои монстры решат, что ты слишком одинока. — Мои монстры боятся тебя, — отвечаю я с ленивой улыбкой, откидываясь на спинку дивана. Элис довольно щурится, как ведьма, победившая тьму ради дружбы. — Чего уж там, я и своих-то построила. А уж твои-то точно пойдут на поводке, — довольно фыркает она и вытаскивает из-под стола бутылку с чем-то новым, ярко-зелёным, как химическое оружие. — Поводке с колючей проволокой, — я смеюсь, качаю головой, но не отказываюсь, когда она наливает мне в бокал. Мы ещё немного пьём, обсуждаем чью-то дурацкую свадьбу, которую Элис с сарказмом описывает как «обряд жертвоприношения в белом». Больше не говорим ни о чём серьёзном. Просто болтаем, как умеем, обо всём и ни о чём. От странных пациентах Элис, до споров о том, могут ли вампиры быть вегетарианцами. Слушаем музыку, перебираем дурацкие воспоминания, на минуту превращаемся в себя пятнадцатилетних — только теперь с алкоголем и усталостью взрослых. Проходит ещё час. Может, чуть больше. Мы не считаем. Это редкий, хрупкий покой, который невозможно спланировать — он просто случается. Время течёт мягко. Вокруг — свет, аромат цитрусовых, приглушённый смех. Мы сидим на полу, прислонившись спинами к дивану, с одеялами, коктейлями и кучей бессмысленных разговоров. Музыка в колонке плавно переходит из блюза в лоу-фай. Комната словно дышит тёплым светом и спокойствием, которого мне так давно не хватало. Я смотрю на Элис, она что-то рассказывает, — с полузакрытыми глазами, уткнувшись щекой в подушку. Её голос звучит уже тише, мягче, чем обычно. Почти шёпотом. Я чувствую, как внутри становится тихо. Спокойно. А потом я всё-таки собираюсь. Натягиваю плащ, целую Элис в висок, она бросает мне молочную шоколадку «на чёрный день» и обещает наслать проклятия на всех, кто попытается вывести меня из себя завтра. И я ухожу в ночь, тихо улыбающаяся. Менее одинокая, чем была до этого. Несколько последующих дней пролетели незаметно: душ в полусне, утренний кофе, бесконечные лекции, комментарии к работам, студенты с вечно одинаковыми вопросами и попытками «отразить внутреннюю пустоту через кофейную чашку». Всё по кругу. Пара курсовых заставили меня усомниться в существовании искусства как такового. Всё шло своим чередом, и я старалась не думать о странном ощущении, которое появлялось каждый раз, когда я оставалась одна. Как будто кто-то незримо тянул за нитку — не рвал, но дёргал, проверяя прочность. В какой-то момент я сидела в кабинете с открытым окном, слушала, как внизу кто-то матерится по телефону, и ела чернику ложкой прямо из коробки. Потому что — почему бы и нет? — У тебя обед, — прокомментировал кто-то у двери. Я подняла глаза. Саймон. Папка под мышкой, чуть растрёпанные волосы, вечное выражение спокойствия на лице. Прислонился к дверному косяку, будто был там всегда. — Обед или поздний ужин. Не решила ещё, — ответила я, подцепив очередную ложку. Он шагнул внутрь, неторопливо оглядел стол, потом экран моего ноутбука. Ничего не сказал. Просто наблюдал — как будто проверял, чем дышит мой день. — Они всё ещё делают снимки мусорных баков и называют это «внутренним конфликтом»? — Почти, — вздохнула я. — Сегодня — лестничные пролёты и одинокие пальцы на перилах. Без людей, естественно. Только пальцы. Как будто они отползли от тела и начали новую жизнь. Саймон кивнул, как будто всё это звучало абсолютно логично. — Классика, — сказал он. — Безопасно и глубоко. Почти как хоррор с возрастным рейтингом шесть плюс. Я невольно усмехнулась. Не то чтобы было смешно, просто — слишком метко. Или слишком знакомо. Он немного помолчал, потом спросил, почти не глядя: — Как ты вообще? Я пожала плечами. — Как черника из холодильника. Немного кислая, но ещё живая. На этом можно было бы и закончить, но он остался стоять, слегка постукивая пальцами по краю папки. Не навязчиво — скорее задумчиво. — Если понадобится помощь с портфолио или разбором — скажи. У тебя на столе сейчас десять штук, минимум. — Двенадцать, — поправила я. — Я их сортирую по уровню душевной травмы. Он усмехнулся — коротко, чуть уголком рта, как будто проверял: можно ли. — Странный способ, но рабочий. Я тоже усмехнулась, доела чернику. Ложка стукнула о дно коробки. Он чуть наклонил голову, изучающе. — Ты не заболела? Что, блядь? Прямо в лоб. И ведь даже не прозвучало как забота. — Нет, — ответила я, не меняя интонации. — Просто выгляжу так. Он снова усмехнулся, на этот раз чуть дольше. Подошёл ближе — не вплотную, но достаточно, чтобы я почувствовала его тень на себе. — Тебя сегодня не было на общем собрании. — Пропустила, — пожала плечами. — Там что-то важное? — Нет. Просто… заметил. Повисло молчание. Ни неловкое, ни напряжённое. Промежуточное. Он отвёл взгляд к окну — туда, где начинал темнеть кампус — и снова на меня. — Ты выглядишь немного… отстранённой, — сказал он, как будто между делом. Не давил. Но вслушивался. — Я в порядке, — кивнула я. — Просто неделя долгая. Он не ушёл сразу. Постоял пару секунд. Казалось, хотел что-то сказать — или просто ждал, как я на него посмотрю. Я не посмотрела. Мне не хотелось завязывать с ним диалог. Что-то внутри меня противилось. Возможно, со стороны, это даже выглядело грубо, но я ничего не могу поделать с собой. Он развернулся к двери, и уже на пороге, почти выходя, бросил через плечо: — Не засиживайся допоздна, Морин. Имя прозвучало странно. Слишком тихо и привычно. Дверь закрылась. А я так и осталась сидеть с пустой коробкой в руках, как с каким-то нелепым трофеем — будто в ней что-то было важное, а теперь уже поздно разбираться, что. И у меня было идиотское ощущение, что я не всё сказала. Хотя никто ничего и не спрашивал. Интересно, если бы он видел моё лицо в этот момент — с этим выражением полной внутреннего... чего? Недоумения? Недоверия? — что бы он подумал? Потому что весь этот разговор звучал не как случайный заход в кабинет, а как странный допрос с улыбкой. Только непонятно — это был неумелый флирт? Или вежливость, от которой мурашки бегут? А может, и то, и другое. Или вообще ни то, ни другое. — «Не засиживайся до поздна, Морин», — передразниваю я его вслух. Получается так по-идиотски, что я сразу начинаю смеяться — коротко, с надрывом. Замираю. И сама не понимаю, почему он вызывает у меня такие эмоции. Он вроде бы ничего. Особенно на лицо. Спокойный, интеллигентный. Обычный. А вроде бы… слегка бесит. Или не слегка. Как будто пытается быть слишком правильным, и от этого — неестественным. Словно носит чьё-то лицо, которое выучил наизусть. Как будто в нём что-то не так на молекулярном уровне. А ещё — я понятия не имею, должна ли я подозревать его. В этих хреновых фотографиях на стенде. Ненавижу неизвестность. Она действует на нервы хуже, чем страх. Потому что страх хотя бы честен. Первую половину недели Илай провожал меня до дома. Мы шли в полумолчании, под одним зонтом, говорили об облаках, плёнке и том, как странно ведут себя студенты, когда думают, что их никто не слушает. Он каждый раз уходил на стоянку, махал рукой и ехал домой, а я проворачивала ключ в двери и ловила себя на мысли: хорошо, что он рядом. Но на третий день я задержалась — дольше поработала в кабинете, расставляла чужие портфолио по папкам, потом просто сидела, тупя в экран. Когда Илай заглянул ко мне, я только подняла глаза и тихо сказала: — Езжай. Мне ещё тут нужно доделать кое-что. Он чуть нахмурился, но не стал настаивать. Просто кивнул и сказал: — Напиши, когда будешь дома. После его ухода наступила странная тишина. Она не давила. Просто… как будто всё вокруг выжидало. Я отвела взгляд от экрана, сделала пару медленных вдохов — просто чтобы дать глазам отдохнуть. И вдруг мой взгляд упал на мою сумку. Лежит слишком аккуратно. Слишком ровно. Плечевой ремень сложен почти симметрично, корпус отцентрирован, как будто кто-то специально положил её так, как «надо». Я всегда бросаю её как попало. На стул, на пол, через ручку — по настроению. Я никогда не кладу её так. Сердце не бьётся быстрее. Просто… грудная клетка становится чуть тяжелее.Я хмурюсь, тянусь к сумке и медленно расстегиваю молнию. Вроде ничего странного. Блокнот — на месте. Папка с распечатками — тоже. Кошелёк, ключи, наушники, флешка, зарядка, упаковка жвачек конфет, которую я постоянно теряю и нахожу. Всё как было. И всё же… Я не уверена. Потому что я не помню, чтобы складывала вещи именно так. Слишком аккуратно. Как будто кто-то собрал всё за меня, в правильной последовательности, не упустив ни одной детали. Беру фотоаппарат. Осматриваю его. Ничего странного. Только… объектив протёрт. Слишком чисто. Без отпечатков. Как будто кто-то хотел быть незаметным. Я сижу на стуле, смотрю в раскрытую сумку и не понимаю — я это сделала? Или нет? Может, это я. Может, я просто устала. Забыла. Положила и не заметила. Но чувство, что всё немного сдвинуто, не уходит. Как будто кто-то трогал мои вещи. Потом аккуратно убрал за собой. Словно хотел, чтобы я почувствовала, но не доказала. Прислушиваюсь. Тишина. Даже слишком. Никаких шагов. Никаких голосов. Но ощущение — будто кто-то только что стоял за моей спиной и смотрел, как я это замечаю. На следующее утро, проходя мимо доски в холле, я остановилась. Очередная фотография. Только одна. Снова чёрно-белая. Снята издалека — корпус университета с заднего двора, где почти никогда не бывает людей. Неровные ступени, кусты, откинутый зонт на перилах. И в глубине кадра — силуэт. Неясный. В пол оборота. Фигура в чёрном. Опущенная голова. Лица не видно. Похоже — мой плащ. Моя поза. Моя тень. Я уставилась на снимок и почувствовала, как холод медленно ползёт вверх по позвоночнику. На затылке зашевелились волосы. На обороте — подпись. Одно слово. «Замедление». Я свернула фото, нервно положила в сумку, рядом с остальными. Не знаю зачем. Просто — чтобы они были вместе. Моё тревожное досье. Или, может быть, пазл, который всё ещё не сложился. Чувствую, как раздражение начинает меня накрывать. Кто ты, блядь, такой? Когда я возвращалась домой, дождь уже стих, но в воздухе всё ещё чувствовалась сырость — как будто город ещё не выдохнул. Он будто парил на месте, тяжёлый, влажный, сонный. Асфальт блестел, отражая свет редких фонарей. Я шла без наушников. Это начинает входить в привычку. Тупую привычку. На полпути я вдруг ощутила позади ритм. Шаги. В такт моим. Чёткие, неторопливые. Будто кто-то шёл, не торопясь догнать, но не отставал ни на секунду. Я остановилась. Тишина. Только тонкий свист ветра между зданиями и редкие всплески от капель, падающих с веток. Сделала шаг — снова звук. Быстрый, как эхо. Но чужой. Не мой. Не из головы. Я резко обернулась. Позади — пусто. Только мокрая улица, мигающий отражением пешеходный переход и пара смазанных силуэтов где-то впереди, вдалеке. Никто не шёл за мной. Никто не стоял рядом. Никто не смотрел. Я стояла ещё пару секунд, вглядываясь в туман, пока сердце не начало стучать в горле. Покачала головой, пробормотала: — Паранойя, — и ускорила шаг. Но на всякий случай перешла на другую сторону улицы. И достала ключи раньше, чем подошла к двери. На следующий день повторилась похожая история. Вышла за покупками ближе к закрытию магазина, и, когда сворачивала за угол, увидела краем глаза фигуру в капюшоне. На миг словно встретились взглядами — или мне так показалось? — а потом этот человек просто растворился в толпе. В животе кольнуло неприятное чувство, как будто меня застали врасплох. Я вновь сказала себе, что слишком напряжена, переутомилась. «Всегда накручиваешь себя, Морин», — старалась успокоиться. Но тревога уже не отпускала так легко, как раньше. После того, как я показала Илаю четвёртое фото — то, где подпись гласила «Замедление» — он, кажется, ещё больше начал беспокоится. И всё же… Иногда от этого тревожнее. Как будто если даже Илай считает, что это не шутка — значит, всё это действительно происходит. Через пару дней я уже почти привыкла к этому ощущению — будто кто-то невидимый щупает меня взглядом издалека. Сканирует. Без прикосновений, но с точностью прибора. Я заставляла себя не придавать значения, прогоняла мысли, как назойливую рекламу. Отмахивалась внутренними монологами вроде: «Ты устала. Ты себя накрутила. Перестань вести себя как ребёнок». А вечером, когда тянулась к ключам у входной двери, сознательно не оглядывалась. Как будто в этом — вся суть контроля. Но всё равно под сердцем что-то дёргалось. Незаметная дрожь, не от холода и не от дождя. Та, которая не уходит даже под одеялом. Она знакома. Давняя. Как из детства: ты лежишь, прикидываешься спящей, а кто-то стоит над кроватью. Или затаился в шкафу. И ты знаешь, что если откроешь глаза — он всё ещё там. Смешно, что это ощущение не уходит. Что я — взрослая женщина, со счётом за жильё, с парой десятков студентов, задающих одни и те же тупые вопросы — а внутри всё ещё живёт этот старый страх. Страх наблюдающего монстра. И он, вообще не стареет. В отличие от меня. На следующее утро я вернулась в университет с этой дрожью всё ещё под кожей. Не снаружи — внутри, где-то между рёбрами. Сделала вид, что ничего не происходит. Что всё под контролем. Что я не прокручивала ночью в голове фотографию с надписью «Замедление», как мантру из чужой паранойи. Сортировала студенческие портфолио, как будто они могли отвлечь. Как будто очередная «творческая визуализация тревоги» спасёт меня от собственной. К вечеру корпус почти вымер. Я осталась в кабинете — за окном темнело, курсор мигал на экране, а я пыталась уговорить себя, что всё это просто совпадения. Просто фотографии. В дверь постучали. — Да? — сказала я, не отрываясь от экрана. — Всё ещё здесь? — голос Саймона. Ровный, как всегда. В нём не было ни удивления, ни заботы. Просто констатация факта. — Угу. Застряла в портфолио, — пробормотала я. — Теряю веру в искусство с каждым просмотром. Он вошёл. Медленно, как будто не хотел нарушить какую-то невидимую тишину. Папка в руках, шарф перекинут через плечо. Выглядел, как обычно — собранно и немного уставшим. Странно, как кто-то может быть настолько… бесшумным. — Сезонная депрессия у студентов началась раньше обычного? — спросил он, подходя ближе. — Скорее хроническая, — отозвалась я. — Только выражается не в истериках, а в размытых кадрах и пафосных подписях. Он слегка усмехнулся, взгляд скользнул по столу, по экрану, по мне. Ни к чему не прицеплялся, но задерживался чуть дольше, чем нужно. — Ты выглядишь… усталой, — сказал он. — Всё нормально? Опять эти бестактные вопросы, плохо замаскированные под заботу. — А что должно быть не нормально? — ответила я, не глядя. — Не знаю, — пожал плечами. — Просто спросил. Пауза повисла не потому что было неловко. А потому что он не собирался уходить сразу. Стоял, как будто хотел остаться в этом моменте ещё на минуту — без видимой причины. — Иногда кажется, что ты слишком много в себе держишь, — добавил он, спокойно. — Как будто не даёшь себе выдохнуть. Кажется, будто, он напрашивается на место психотерапевта в моей жизни. — Может, мне просто не с кем, — пожала плечами. — Или не хочется. Саймон коротко кивнул. Но не ушёл. Дверь приоткрылась. — Привет, — сказал Илай. Без спешки, уверенно, как человек, который знает, зачем он здесь. — Ты писала, что допоздна, решил тебя перехватить. Он глянул сначала на меня, потом на Саймона — просто, спокойно. Без проверки, без напряжения. Было понятно: он всё видит. Но не делает из этого сцены. — Добрый вечер, — вежливо произнёс Саймон. — Привет, — кивнул Илай в ответ. Почти дружелюбно, но сдержанно. — Я как раз собирался уходить, — сказал Саймон, наконец делая шаг назад. — Приятного отдыха. — Взаимно, — ответили мы с Илаем синхронно. Саймон ещё раз посмотрел на меня. Как будто хотел что-то сказать, но не стал. Развернулся и вышел. Тихо. Я выдохнула — не от облегчения, просто потому что вспомнила, что можно. Илай подошёл ближе, взял с подоконника мой шарф, протянул. — Устала? — Немного, — кивнула я. — День тянулся как жвачка. — Пойдём. И только потом, когда мы уже вышли в коридор, он спросил: — Он часто так заглядывает? Я пожала плечами. — Иногда. Не знаю. Просто спрашивает, как дела. Вроде ничего особенного. Илай не ответил. Только продолжил идти рядом, чуть ближе, чем обычно. И этого было достаточно, чтобы я поняла — он тоже почувствовал. Что-то. Хоть и не знает, что именно. В комнате, когда я закрывала дверь, мир становился тихим. Не уютно-тихим, не умиротворённо-тихим — а таким, где тишина давит на виски. Никого рядом. Только я и моя усталость, оседавшая на плечи, липкая, как старое пальто после дождя. Я бросала ключи на комод, снимала обувь, тянулась за халатом. Всё как всегда. Почти. Но иной раз — всё равно тянуло подойти к окну. Выглянуть. Проверить. Не стоит ли кто-то внизу? Не смотрит ли? Но я останавливала себя. Принуждённо, как человека, которого удерживают от плохой привычки. «Зачем, Морин? Это всё твоя фантазия». На следующий день я была в университете, как ни в чём не бывало. Усталая. С кофе, который уже не бодрил. С ощущением, что всё происходит в каком-то тягучем, медленно стекающем времени. Я закрыла за собой дверь кабинета, проверила, выключила ли свет, и вышла в коридор. Он был почти пуст. Я шла в сторону выхода, когда заметила Илая. Он стоял у доски, недалеко от библиотеки — той самой, на которой раньше появлялись фотографии. Стоял спокойно, будто ждал кого-то. Или читал. В руках у него было что-то тёмное, прямоугольное. Бумага? Фотография? Я сбилась с шага. Он поднял руку и прикрепил это к стенду. Аккуратно. Как будто делал это не впервые. Я не знаю, что именно дрогнуло во мне — сердце, горло, руки — но я резко прижалась к стене. Прятаться было глупо, но я сделала это машинально. Стояла, затаив дыхание, будто в каком-то дурацком сне, где всё движется медленно и липко. Илай постоял пару секунд. Потом повернулся и ушёл. Ни на кого не оглянулся. А я осталась стоять. Несколько секунд. Может, минуту. Может, вечность. Нет. Это не может быть он. И всё же… Я двинулась вперёд, как будто ноги шли сами. Шла к стенду, будто по льду — осторожно, в голове уже разыгрывались самые глупые, самые ужасные сценарии. Сердце билось не то от страха, не то от стыда. Нет. Не может быть. Не Илай. Не он. Я подошла ближе. Не сразу посмотрела. Сначала просто стояла рядом, чувствуя, как жар медленно стекает вниз по позвоночнику. Собиралась с мыслями. Пыталась выровнять дыхание. И только потом — подняла глаза. Нет. Фотографий не было. На доске висела распечатка объявления. Что-то про волонтёрскую программу. Всё. Вроде бы, больше — ничего нового. Я выдохнула. Глубоко. Резко. Как будто всё это время задерживала воздух. — Ты дура, — прошептала себе. — Морин, ты долбанутая дура. Как ты могла подумать, что это он? Просто Илай. Просто доска. Просто паранойя. И всё-таки, когда я шла обратно по коридору, мне было тошно. От себя. Позже, ближе к выходным, я поймала себя на другом: я всё реже включала музыку. Раньше было наоборот — включить погромче, заглушить фон, зашумить день. А теперь... Мне почему-то хотелось слышать каждый звук. Каждый скрип паркета, каждый капающий кран. Будь то надоедливый тик кухонных часов, или еле различимый шелест за окном — я вслушивалась. Как будто от этого зависело что-то важное. Я начала чаще курить. Илай начал ворчать, что от меня всё чаще пахнет ментолом. Каждый раз, улавливая чужие звуки, я говорила себе: «Это просто соседи. Просто ветер. Просто машина». «Никаких улик. Никакой мистики. Забудь». Я даже научилась не реагировать, когда что-то скрипело в коридоре. Даже не оборачиваться сразу. Ждать пару секунд, делать вид, что мне плевать. Потому что если это нечто действительно есть, я не хочу, чтобы оно увидело, что я испугалась. Я кусала губы, даже кусала ногти. Пошла на маникюр, что бы покрыть их гелем, и защитить от моих посягательств. Да, всё можно объяснить. Усталость. Склонность к тревоге. Погода. Бессонные ночи. И я выбрала это объяснение. Сознательно. Уперто. Почти с вызовом. Потому что думать, что за тобой действительно кто-то следит, — это уже за гранью моего комфорта. А я, если честно, пока не готова переступить эту грань.