Глава 5. Морин

Серая полоска света пробивается сквозь жалюзи. Я лежу на кровати, уставившись в потолок. В душе всё ещё гулко, как после падения с высоты. В голове — картинка: чёрная толстовка. Глаза, которые смотрели на меня как на трофей. Когда он навис надо мной, я почувствовала тонкую прохладу — будто дыхание холодного воздуха откуда-то с моря. Почти водная свежесть, без сладости и соли. Как рассветный туман. В нём проскальзывало что-то мятное, прохладное. Такой странный, ледяной запах... И только потом — лёгкий шлейф никотина. Как будто он курил на морозе, и ветер унёс запах, оставив только послевкусие. Это было не грязно. Это было как след — острый, телесный. Как кожа после холодного душа. Не парфюм. Не гель. Просто тело, вымытое до стерильности. И мозг зацепился за этот нюанс: слишком чисто, слишком отстранённо. Словно пустая стиральная машина, в которой остался едва уловимый запах полоскания — и теперь ты дуреешь, стараясь понять, что это. Едва уловимый. Только ощущение, что он — холодный ветер, который прошёлся по воде, и обнял тебя. И это сводит с ума. Ощущение ткани между ног. Его бледные, тёплые пальцы. Меня бросает в холод, стоит только вспомнить. Ладони потеют. Сердце ускоряется, как будто всё происходит снова — только стоит представить его рядом. От него веяло опасностью. Не позой, не жестами. Самим присутствием. Кофе. Надо встать. Сделать кофе. Ритуал, проверенный годами: заварить — выпить — сделать вид, что всё хорошо. Но сейчас... что-то другое. Будто уже не спрятаться. Будто тот, кто стоял слишком близко — невыносимо близко — до сих пор наблюдает. Смотрит. Ждёт. Как я буду справляться. Я поднимаюсь. Ноги дрожат, когда я встаю. Тело будто не моё. Во рту всё ещё стоит привкус того вечера. Страх. И ещё что-то... Не возбуждение. Не шок. А всё сразу. Перемешанное, как грязь под дождём. И тут же — злость. Что это вообще была за хрень? Почему я не кричала? Не убежала? Не ударила? Я могла. Должна была. А не сделала. И тут… мысль. Впивающаяся, как заноза: А вдруг это он? Фотографии. Те, что появлялись доске. Те, что до сих валяются у меня в сумке. Он следил? Снимал меня? Нет... Я почти уверена, что это не он... Или нет? Нет. На кухне тихо, как в морге. Воздух неподвижный, будто сам боится пошевелиться. Идеальная чистота вдруг кажется мёртвой — ни пятна, ни крошки, всё стерильно до тошноты. Я наливаю воду в чайник, достаю любимую чашку. Пальцы дрожат едва заметно, как после лихорадки, и внутри всё ещё отзывается вечер — его финал, резкий, как удар по нервной системе. Я прикасаюсь к шее. Место, где он стоял слишком близко. Говорил моё имя. «Морин». Я до сих пор слышу этот голос — спокойный, почти ленивый, но с тенью контроля. В нём была ухмылка, но не доброжелательная — скорее, хищная. Такая, от которой по позвоночнику ползёт что-то липкое. Значит, я не сходила с ума. Значит, он знал. Знал, кто я. Как давно он следит? Или мы на самом деле встречались, и я просто не запомнила? А вдруг мы знакомы? Его фигура — высокая, массивная, будто вытянутая из кошмара. А глаза… Я видела только их. Они не были ни серыми, ни синими, ни карими. В тёмном полумраке, они казались мне глазами голодного дьявола. Чёрными. Бездонными. Безжалостными. И, кажется, без человека внутри. Ставлю чашку на стол и понимаю — руки трясутся сильнее. Я сжимаю пальцы, пытаясь остановить это. Какое-то жалкое, но честное доказательство: да, Морин, ты испугана. Да, ты не контролируешь ситуацию. Да, всё пошло по пизде. Я сажусь, глядя в кофе, будто в нём прячутся ответы. Ничего. Только отражение. Почему я не кричала? Почему не убежала? Почему не ударила? Если это он оставлял мне те фотографии? Если это он прятался за объективом, пока я думала, что просто схожу с ума? Всё срастается, как пазл, и от этого становится только хуже. Пару минут я просто сижу, глядя на кружку с кофе, как будто там есть ответы. Ответов нет. Есть страх. И злая решимость: Кто он такой, чёрт возьми? И если мы незнакомы, как он узнал моё имя? В душе я мою волосы дольше обычного. Как будто смываю с себя не просто пот и пыль — а липкий налёт того, что случилось. Этого чужого дыхания на коже, чужой тени в моём пространстве. «Боже, какой бред», — думаю я. И всё равно руки продолжают тереть, будто в коже осталась его фигура. А внутри — пульсация. Навязчивый, назойливый ритм. «Я могла бы… Почему я не…» Эти вопросы не уходят. Они просто замирают где-то под рёбрами, как заноза, которую не вынули до конца. Одеваюсь на автопилоте. Чёрные джинсы, как всегда. Тянусь за чёрной толстовкой — и тут же останавливаюсь. Нет. Сегодня — нет. Слишком много ассоциаций. Слишком похоже. Меняю её на шёлковую рубашку. Холодную, гладкую. Хочу чувствовать что-то другое на теле. Хочу стереть даже прикосновение ткани, похожей на ту. И одновременно не хочу. Будто прикосновение осталось внутри. Будто я всё ещё хочу помнить, даже если боюсь. Мой взгляд цепляется за отражение в зеркале. Лицо — уставшее, глаза не то чтобы красные, но с тенями. Спутанные пряди серебристых волос, которые я даже не собрала. Я провожу рукой по щеке. Зачем я это вспоминаю?.. Краем глаза ловлю движение в коридоре — и резко дёргаюсь. Сердце подпрыгивает. Беру статуэтку с полки у камина. Замерла. Прислушиваюсь. Внутри — гул. В ушах — биение крови. Смотрю в сторону тени. Осматриваюсь. Никого. Ни шагов. Ни звуков. Только тишина, будто в вакууме. Наверное, просто моё воображение. Или нет? Эта встреча действует на меня слишком ярко. Почти токсично. Он нарушил мой привычный мир так, как будто имел на это право. А у меня, между прочим, и своих монстров хватает. Кажется, вселенная решила пошутить: "Ах, тебе скучно? Хочешь, чтобы что-то произошло?" На, держи, Морин. Мрачный, пугающий сталкер с запахом холода и чужого вторжения. Не благодари. Я иду по коридору. Люди суетятся, смеются, шепчутся. Вокруг — нормальная жизнь, в которой никто не подозревает, что внутри меня идёт маленькая, чёртова, война. Кажется, я абстрагируюсь. Смотрю на них, как фотограф: люди в кадре. Они двигаются. А я — нет. — Морин! — окликает кто-то. Я поворачиваю голову. Ассистент. Приятель. Махнул рукой, что-то спрашивает про студенческие работы. Я отвечаю на автопилоте: — Скиньте на почту. Посмотрю. И ухожу. Аудитория пуста. Я захлопываю дверь, прислоняюсь к стене. Слушаю, как стучит сердце. Почти так же, как тогда… — Сука, перестань вспоминать, — выдыхаю себе вслух. Вспышка. Глаза. Капюшон. Смешок. До встречи, Морин. Как он сказал это? Словно мы знакомы лет сто. Я смотрю в окно: группа первокурсников смеётся, буквально в нескольких шагах. А у меня внутри — чертовски тихо. Суета и шум вокруг только подчёркивают, насколько я вне этого. Мир — цветной, громкий. А я — чёрно-белая. Шепчу сама себе, чтобы не развалиться. Потому что знаю: кое-что в моей реальности уже треснуло. И не починится. Я уже была в кабинете, когда раздался тихий стук в дверь. Два раза, с паузой — так всегда стучал Илай. Я знала, что это он, ещё до того, как увидела его. Он вошёл без разрешения, как всегда. Улыбнулся. В руках — кофе. Понятно. — Доброе утро, — сказал он и сразу же подошёл ближе, почти вплотную. — Я подумал, что ты опять ничего не успела, так что... вот. Сладкий, с молоком. Без всей этой взрослой горечи. Он протянул мне стакан, и я машинально взяла его, чувствуя, как наши пальцы почти соприкасаются. Почти. Кофе был горячим, с молоком, пах ванилью и корицей — детский, успокаивающий вкус, который мне так отчаянно был нужен этим утром. — Спасибо. Ты как будто знаешь мой внутренний распорядок лучше меня. — Я просто внимателен. Он усмехнулся и сел на край моего стола, закинув одну ногу на другую. Его бедро было почти у моего локтя. Я немного отодвинулась, незаметно, не грубо — просто чтобы было чем дышать. Всё выглядело привычно. Он был рядом. Как всегда. Всё тот же Илай — надёжный, преданный, добрый до безумия. И всё же… что-то сегодня было не так. Что-то в его молчании, в том, как он смотрел на меня своими красивыми голубыми глазами слишком долго, слишком неподвижно. И в какой-то момент я поняла. Он смотрел на меня так, будто я принадлежу ему. Только ему. На секунду мне стало не по себе. Без всякой конкретной причины. Просто короткая вспышка — как будто инстинкт сказал «беги». Но я тут же отбросила это чувство. Захлопнула его в себе, как лишнюю эмоцию, которая ни к чему. Это было почти незаметное ощущение — что-то в его зрачках, в том, как его подбородок слегка подался вперёд, как его рука медленно коснулась стола рядом с моей. Как будто он не ждал — требовал. Но я прогнала это чувство. Это же Илай. Я знаю его. Он просто заботится. Он всегда был рядом, всегда помогал, всегда знал, когда мне нужно уйти в тень. Он не мог смотреть на меня так, не он. — Ты уверена, что хочешь идти одна сегодня? — спросил он, понизив голос. — Я могу подождать. Проводить тебя. Без разговоров. Просто чтобы ты не шла одна. — Всё нормально, — мягко ответила я. — Правда. Увидимся на обеде. Он кивнул, но не сразу. Словно боролся с чем-то внутри себя, что-то обдумывал. Встал. Снова улыбнулся, как всегда — открыто, немного по-щенячьи, словно пытаясь стереть всё, что было мгновение назад. Когда он уходил, его пальцы слегка коснулись моего плеча. Совсем легко, почти невинно. Но прикосновение обожгло. Наверное, потому что я его не ждала. Или потому что внутри я уже знала — что-то изменилось. А когда дверь за ним закрылась, я ещё несколько секунд сидела в полной тишине, глядя на экран и ничего не видя. И только тогда я позволила себе снова почувствовать это странное… хрупкое ощущение. Как будто кто-то невидимый коснулся моего затылка. Илай. Это же Илай… Правда? Лекция прошла, как в тумане. Студенты что-то спрашивали, кто-то записывал, кто-то смотрел в телефон, а я… Я отвечала, кивала, листала материалы — но всё это было будто не мной. Всё шло мимо, как шум за стеклом. Несколько раз ловила себя на том, что смотрю в окно и жду. Не знаю чего. Его силуэт? Призрак? Или просто подтверждение того, что это был не сон. Внутри копится злость. На себя. На этот страх, который никак не уходит. На то, что я вообще стала бояться. Сижу в кабинете, шуршу бумагами, делаю вид, что проверяю студенческие работы. На деле — просто гоняю мысли по кругу. Обратиться в полицию? Рассказать Илаю? Сказать охране кампуса? А что я им скажу? Что кто-то схватил меня в парке и смотрел, как будто знал меня всю жизнь, а я стояла, как идиотка и не сопротивлялась? Да, блестящая история. Они, наверное, сразу возьмутся за дело. Пока помолчу. Он знает моё имя. А значит, возможно, знает и всё остальное. А может — уже знал задолго до того, как я поняла, что он существует. Элис написала мне, что ждёт меня на ужин. Я ответила "ок", даже не подумав. Хотя, если бы могла — отказалась бы. Спряталась под одеяло, и выключила себя. Но нет. Я не собираюсь так просто сдаваться. Он не получит удовольствия от моего страха. Телефон звонит. Резко. Я вздрагиваю. Словно по телу прошёл ток. Пару секунд смотрю на экран, готовая к чему угодно. "Папа". Легкое облегчение, вперемешку со стыдом. Бояться собственного телефона — это уже перебор. Но я всё равно не собираюсь сидеть сложа руки. В обеденный перерыв я иду в хозмагазин и покупаю перцовый баллончик. Глупо? Может быть. Но теперь я хотя бы ощущаю себя немного менее уязвимой. Теперь у меня есть персональный защитник, который, возможно, спасёт мою гордость. С ним я уже не полностью беспомощна. Под вечер я иду по коридору прижимая к себе папку. Осознаю: мне снова придётся возвращаться домой одной. Илай уже уехал — хотел дождаться, но я настояла, что дойду сама. Он и так возится со мной в последнее время, как нянька. Меня это злит. Не он — сам факт. В груди поднимается знакомое, липкое ощущение. Как будто мой призрак уже там, за поворотом. Ждёт. Готов, чтобы снова превратить прогулку в кошмар. Но я не побегу. К чёрту это всё. Захожу в кабинет. Быстро собираю вещи, надеваю плащ, выключаю свет. Иду по коридору. Мимо стенда. Не смотри, Морин. Просто иди. Но я, конечно же, посмотрю. Мелькают в голове названия предыдущих снимков — Одиночество. Отрешенность. Исчезновение. Замедление. Я поворачиваю голову. И замираю. Новое. Блядь. Новое фото. Пятое. Гнев поднимается резко, как тошнота. Я едва не срываюсь — хочется разнести этот грёбаный стенд в щепки. Кулак сжимается. Я делаю шаг. Ещё один. Подхожу. И почти вырываю снимок с доски. Быстро моргаю. Смотрю. Это я. Специально. Преднамеренно. Серебристые волосы. Чёрный плащ — вздут ветром, как крыло. Профиль — почти в тени, но угадываемый. Слишком угадываемый. Плечи чуть сведены, будто я мёрзну. Или вслушиваюсь. Фон — расфокус. За мной как будто пустота. Кадр — не про человека, а про исчезновение. Ощущение — будто фигура не идёт, а растворяется. Один шаг — и всё. Её нет. Меня нет. Снимок сделан с такой дистанции, что не оставляет сомнений: это не случайность. Кто-то знал, когда нажать спуск. И зачем. Руки дрожат. Я переворачиваю фото. «Стерильность» Стерильность, сука. Я вдыхаю — резко, шумно, как будто воздух вдруг стал ядом. Пальцы сжимаются на снимке. Он мнётся в ладони, хрустит чуть слышно. Злость такая острая, что зубы сводит. Грудная клетка ходит вверх-вниз — я дышу, как зверь перед прыжком. Не паника. Ярость. Грязная, дикая. Пихаю фотографию в сумку. Грубо. К остальным. Уже целая коллекция. Пять снимков. И они все — про меня. Мои состояния. Моя осанка. Моя чёртова тень. Какой-то кретин решил разобрать мою личность по фрагментам. Словно витрину выстраивает. Из моего одиночества. Моей пустоты. Моего тела. Хочется снести ему кабину, кто бы он ни был. Оглядываюсь. Резко. Параноидально. Коридор — пуст. Но в этом пустом пространстве как будто кто-то был. Или есть. Каждая тень кажется слишком тёмной. Каждый поворот — подозрительным. Где ты, мать твою? Где ты стоишь, прячешься, дышишь в затылок, пока я смотрю на СЕБЯ на твоих снимках? Я стискиваю перцовый баллончик в сумке. Холодный металл в ладони — почти как оружие. Сейчас бы… вылить в морду тому, кто решил, что я — инсталляция. Пульс в ушах. Глухо. Громко. Вот же, сука, падла. Ты играешь в искусство, я тебе, блядь, покажу перформанс. Я стою на пороге Элис, сумка на плече, и слышу из-за двери музыку. Ритмичная, но тихая. Я стучу. Спустя секунду дверь распахивается, и моя лучшая подруга возникает передо мной — в коротком домашнем халате, который точно не создан для скромниц. — Госпожа Грейвс! – восклицает она, распахивая объятия и затаскивая меня внутрь. – Надеюсь, ты не забыла взять свою мрачность, потому что я тут приготовила коктейли, способные воскресить Ленинский мавзолей. Я усмехаюсь, снимаю обувь. Из-за её плеча вижу гостиную, освещённую мягкими гирляндами. Ставлю свою сумку на диван, осматриваясь. Квартира, как всегда, пахнет апельсином, чем-то пряным и слегка – парфюмерным дымом. — Итак… что у нас сегодня по плану? Ужин, коктейли, обсуждение моих неврозов? — Вот видишь, ты сама просишься на разговор, – фыркает Элис, наливая в бокал розовую жидкость. — Держи. Пей, пока оно не передумало быть розовым. На полу подушки, на столе — чипсы, и в воздухе сладкий запах коктейля вперемешку с её духами. Я опускаюсь на диван, подгибаю ноги. Элис садится рядом, с самым невинным видом подсовывает мне бокал с розовой жидкостью со льдом и дурацкой трубочкой в форме сердечка. — Не спрашивай, я сама хз, что туда плеснула. Но это убойно. Я хихикаю, пробую — и правда: убойно. Сладко, резко, сразу бьёт. А может, это у меня нервы на грани. — Так, — говорит Элис, прищуриваясь, — у тебя взгляд, будто застукала Бэтмена в стрингах. Что происходит? Я пожимаю плечами. Ну, как сказать? "Меня чуть не трахнул сталкер в парке, а я стояла и впитывала это, как идиотка"? "Возможно, именно он тайно фотографирует меня и развешивает криповые снимки с подписями вроде Стерильность?" Звучит охуительно. Почти как аннотация к хоррору. Я сглатываю. Чувствую, как внутри всё сжимается в плотный ком. В голове — тысячи оправданий: шок, паника, растерянность, ну я же не из камня. Но под этим — одно гнусное, липкое шептание: «Тебе понравилось, как он смотрел на тебя, Морин.» Я злюсь. Отмахиваюсь. Пытаюсь втоптать это в грязь. Но ощущение остается — как будто что-то жжётся изнутри, прожигая ребра. Стыд? Страх? Влечение? Молчи. Молчи. Молчи. Нет. Хватит. Пора хоть кому-то об этом сказать. Пусть будет она. Элис. Моя Элис. Я делаю глоток. Слишком сладко. Слишком крепко. Идеально. Элис смотрит не отрываясь, как хирург на пациентку перед надрезом. — Давай, — говорит она мягко, но с таким тоном, будто вот-вот достанет клещи, если я не начну говорить. — Выкладывай. — Помнишь, я рассказывала, что у меня бывают странные опасения… ну, что меня как будто кто-то пасёт, следит? Ещё эти фотографии... — Да-а, — тянет Элис, и в её лице появляется тревога. — Так вот. На днях… — я сглатываю, — этот кто-то… поймал меня. — В смысле поймал? — Не просто поймал, — выдыхаю я. Словно с трудом выдавливаю слова. — Он был в парке. Подкрался. Шёл за мной. Я бежала. Он догнал. Коснулся. Элис моргает. Лицо у неё резко меняется. Она сползает к краю дивана, голос уже с надрывом: — Морин, мать твою, рассказывай подробности. Ты в порядке? — Ладно. Представь: я бегу. Темно. Ни души. И вдруг — шаги за спиной. Быстрые. Тяжёлые. Потом он... он меня догоняет. Нависает. Прижимает к дереву. Я замолкаю. Краснею. Отвожу глаза. — …Я застыла, Элис. Я не убегала. Не дралась. Просто стояла. Как парализованная. А он… коснулся моей щеки. А потом — слегка, через одежду… между ног. — Я стояла, как грёбаная статуя. — Поднимаю взгляд. — И знаешь, почему мне до сих пор хочется провалиться сквозь землю? Потому что мне было не только страшно. Мне было… живо. Мне мерзко от этого, но… тело, кажется, не согласилось с мозгом. Оно выдало реакцию, как будто: «ух, как горячо». А голова орала: «Беги, идиотка!» — и я даже не шевельнулась. Элис откидывается назад. На лице — шок, злость и тревога в одной упаковке: — Господи Иисусе… И тебе это, типа, понравилось?! Ты хотя бы позвала кого-то? Полицию? Охрану? — Нет, — выдыхаю. — Боже… всё это звучит как фетишистская ересь. Она молчит. Просто берёт бокал и пьёт. Один глоток. Второй. Я продолжаю — потому что если замолчу сейчас, то захлебнусь в этом. — У него был капюшон. Я видела только глаза. Элис… глаза. Как у зверя. Хищника. И когда он сказал моё имя — я поняла, что он знает. Он знает, кто я. Сколько времени он наблюдал? Сколько раз был рядом? Не знаю. Может, он и есть тот, кто оставляет фотографии. Сегодня я нашла ещё одну. Новую. С подписью: «Стерильность». Элис сдавленно выдыхает. Пальцы сжимаются на бокале. — Блядь. — Скажи ещё раз. Громче. — БЛЯДЬ, МО́РИН! — Спасибо, — вздыхаю я. — Вот теперь официально. Это пиздец. — Ладно. Всё. Завтра ты никуда не идёшь одна. Кампус, домой — только с сопровождением. — Элис… — Без "Элис". Я не собираюсь потом опознавать тебя по отпечатку зубов. — Я хотела сказать, что Илай иногда меня провожает с работы. Почти каждый день. Пауза. Она смотрит на меня. В ней что-то переламывается. Взгляд обостряется, становится почти хирургическим. — Ты серьёзно думаешь, что не надо идти в полицию? — И что я им скажу? Что мне понравилось, как меня трогал чувак в парке, у которого, возможно, есть нож и оборудованный подвал?! — Ну… да, — Элис пожимает плечами. — А потом ещё добавь, что влюбилась в своего похитителя, и вы планируете детей. Слушай, женщина, ты вообще с головой в союзе состоишь?! Я закрываю лицо руками, в голосе — усталый смех. — Нет. Похоже, что не совсем. — Ну вот. А я тут сижу, пью, а ты мне такое выдаёшь. Он псих, Морин. Он может быть реально опасен. — Элис качает головой, осматривает меня, шумно выдыхает. — И что ты собираешься делать? Просто… ходить с мечтательным видом? — Уже купила перцовый баллончик. — Усмехаюсь, пригубливая коктейль. — Если он появится ещё раз, возможно, залью ему глаза. Или сама ослепну от страха. Кто знает. — Ахах, мать моя женщина… — Элис хохочет, потом морщится, залпом осушает полбокала. — Ладно, слушай сюда, Грейвс. Если он ещё раз объявится — звони. Я прилечу. Устроим ему сюрприз. — Какой сюрприз? — У меня есть… коллекция. Один знакомый оставил. — Она делает заговорщицкое лицо. — Назовём её «хрень, которой я никогда не хотела пользоваться». Но если кто-то трогает мою подругу — я трону его печень. Элис допивает оставшееся, берет второй бокал, и уже с боевым лицом тянется ко мне, хватает за плечи: — Если этот ублюдок снова появится — ты звонишь. Мне, охране, Илаю, чёрту в табакерке — неважно кому. Я притащу всё — топор, арбалет и, на всякий случай, спрей от тараканов. Поняла? Я киваю, смеюсь, но глаза щиплет. Элис приближается, смотрит прямо в упор: — Если он ещё раз покажется — я врежу ему каблуком по морде. А ты — дашь мне знать. Ясно? И запомни, Морин: ты можешь быть в ахуе от себя. Но ты не одна. Она пожимает плечами, бросает: — Я тут. Хоть ты и ебанутая, раз тебя возбуждает какой-то мрачный маньяк. Я хихикаю сквозь выдох. Элис закатывает глаза: — Ну вот. А ты боялась. А теперь, сука, выпей за это. — Да, детка. — Чокаюсь с ней. — Запьём это говно — этим дерьмом. Элис пару секунд молчит, глядя на меня. В её взгляде — смешанное: тревога, шок и попытка вырулить на сарказм. Потом она срывается на нервный смешок: — М-да… Никогда бы не подумала. Я-то переживала, что у тебя экшена нет. А тут — сталкер, мать его, с капюшоном, который трогает тебя в темноте, а ты такая: «м-м, спасибо». Серьёзно, это… круче любого сериала. Я усмехаюсь, но внутри — не смешно. Вспоминаю про снимки. Что-то во мне замирает. — Погоди... — Я опускаю бокал, открываю сумку и достаю фотографии. — Это возможно, тоже его рук дело. Посмотри. Бумага чуть мятая. Угол одного снимка загнут. Я кладу их на стол, как улики. Элис тянется, берёт верхний. Молча смотрит на первую фотографию. Её лицо меняется — исчезает вся бравада, остаётся только сосредоточенность. Она откладывает снимок. Берёт следующий. И ещё один. — "Одиночество", — читает она. — "Отрешённость". "Исчезновение". "Замедление". …Стерильность? Она переводит взгляд на меня. Я сжимаю пальцы в бокале. — Он не просто следит. Он… изучает. Анализирует. Каталог твоих состояний, блядь. Как будто препарирует тебя. — Да, — тихо говорю я. — Словно я какой-то экспонат. Элис снова смотрит на фото. Потом швыряет обратно на стол. — Нет, ну его нахер. Это не криповое увлечение. Это план. Система. У него есть концепция, Морин. А если у маньяка есть концепция — это уже не просто сталкер. Это художник с тараканами. А ты — его галерея. — Вот только я не давала разрешения, — выдыхаю я, чувствуя, как всё внутри сжимается. — И не дашь. Мы найдём этого ублюдка. И я лично засуну ему Стерильность в задницу. — Туда его, — хихикаю я. Смех всё ещё дрожит где-то на грани истерики. Элис берёт последний снимок, снова смотрит на надпись, щурится. — Но вот скажи мне… почему Стерильность? — Потому что он псих? — пожимаю плечами, откидываясь на подушки. — Не. Мне кажется, — она смотрит на меня, — это про тебя. Не только про фотку. Это слово… оно как будто про то, как ты для него пахнешь. Знаешь, этот запах… твой мыльный. Чистоты. Порошка. Холодной воды. Такой, что цепляется в мозг. Как больничная простыня после химчистки. Как пустота в палате. Вот такая стерильность. Я молчу. Сердце будто на миг замирает. — Он же мог подойти ближе, — продолжает Элис. — Он чувствовал. Слышал. Улавливал тебя. И, видимо, у него от этого сорвало башню. Я хмурюсь. Потому что, чёрт возьми… похоже, так и было. Я тоже это почувствовала. Как он вдыхал меня, будто пытался распознать состав. — Зашибись, — шепчу. — Нет, Мор. Похоже, он хочет тебя. Но по-своему. Холодно. До стерильности. И в этом нет ничего хорошего. — Да ну, нахер. Всё. Хватит об этом. У меня снова мурашки ползут, — передёргиваюсь и пью коктейль, как лекарство от навязчивых мыслей в голове. Элис молчит. Потом криво усмехается, но взгляд у неё становится мягче. Она тянется ко мне и обнимает — быстро, почти неловко, но крепко. Тёплые руки, запах её цветочно-фруктовых духов. Что-то родное. Живое. — Ты мне как сестра, — бормочет она в мою макушку. — Если этот мудила ещё раз к тебе подойдёт, я ему не только каблук в лицо воткну. Я ему, блядь, биографию перепишу. Я хмыкаю, прячу лицо у неё на плече. — Спасибо, Элис. — Не благодари. Просто не исчезай, ладно? — Попробуй меня заставить, — шепчу я, вжимаясь крепче. И впервые за последние дни внутри становится чуть тише. Элис отстраняется, смотрит на меня, оценивающе. Потом встаёт, отряхивает невидимую пыль с халата и щёлкает пультом: — Всё, хватит страдать хуйнёй. Пора этому вечеру встряхнуться. Из колонок вылетает ритмичный, наглый трек — что-то между поп-панком и женским вокалом, поющим о том, как послать всех на хер со вкусом и огоньком. — Вот это я понимаю, — усмехаюсь, всё ещё чувствуя остаточную дрожь, но уже с оттенком облегчения. Элис плюхается обратно на подушки, подхватывает свою подушку, и раскачиваясь, начинает тараторить: — Короче! Сегодня у нас в клинике появился тип с хорьком. Причём он пришёл, потому что "хорёк, кажется, депрессует". Я такая: серьёзно? А он: "Он больше не хочет играть в Mortal Kombat на плойке, он просто лежит". И держит этого грустного, длинного колбасного покемона на руках! Я начинаю смеяться, почти до слёз. Элис распаляется: — А ещё бабка принесла кота, у которого, по её словам, "чисто энергетика съехала". Хотела, чтобы мы сделали ему "что-то типа душа из святой воды и молитвы на латыни". Я чуть не освятила ей жопу УЗИ-аппаратом! Я смеюсь громче, откинувшись назад. Чуть не роняю бокал. У меня слёзы от смеха и болит живот — давно такого не было. Может, я и в полном дерьме, но, чёрт возьми, у меня есть Элис. И её отвратительно вкусные коктейли. И это уже что-то. Музыка в колонке сменяется — теперь играет что-то ещё более ритмичное, дерзкое, с женским вокалом, как боевой клич. Мы обе подпрыгиваем на диване, дёргаем плечами, кривляемся в такт, как две школьницы на первой домашней дискотеке. Я смотрю на неё — растрёпанная, босиком, с трубочкой в зубах, с подушкой на голове. Она орёт куплет, не попадая в тон, и изображает гитариста, дрыгая ногой. И я тянусь к своей сумке. Открываю молнию, нахожу камеру. Моя. Та самая. Тяжёлая, как всегда. Ладони автоматически ложатся на корпус — родное, привычное ощущение. Навожу. Элис не замечает. Она в потоке — подпевает, дурачится. Щёлк. Один кадр. Свет гирлянд попадает ей в волосы, делает их почти медными. Щёлк. Ещё один. Лицо в профиле, смех. Такой, каким хочется запомнить. — Эй, — она замечает вспышку, — ты что, опять делаешь из меня музу? — Неа, — отвечаю, глядя в экран. — Просто хочу сохранить этот вечер. Потому что он как спасательный круг. Потому что на пару часов я почти забываю о том, что кто-то дышит мне в спину. О снимках. О холоде в шее. О том, что внутри меня всё ещё копошится странное, грязное влечение, перемешанное со страхом. Почти забываю. Но лишь почти. Кафетерий был наполовину пуст — обеденное время, но то ли дождь, то ли хандра повлияли на посещаемость. Я зашла просто за кофе и шоколадным круассаном. Без аппетита. Скорее по привычке, чем из желания. Сделала шаг к стойке — и застыла. Краем глаза — знакомый силуэт. Потом второй. Саймон. Илай. Меня почти передёрнуло, но они меня не заметили. Возможно, были слишком увлечены разговором. А может, просто не ожидали меня увидеть. Я не пошла дальше. По какой-то звериной логике — не поднимай шум, не дыши, не двигайся. Я уткнулась в телефон, сделала вид, что что-то читаю, и ушла в сторону, за одну из стенок кафетерия, где обычно висели мини-выставки студенческих работ. Фотографии. Лица. Силуэты. Прятки среди образов. Я замираю. Просто слушаю. Как зверёк в лесу — не двигаюсь, но уши навострены. — Саймон, — голос Илая прозвучал глухо, хмуро. Жёстче, чем обычно. — Не ожидал тебя увидеть в это время. — Я часто тут бываю. Саймон говорил мягко. Спокойно. С той самой интеллигентной вежливостью, за которой хочется проверить — не спрятан ли нож. — Работа, знаешь ли. Пауза. — И… привык держать в поле зрения интересные объекты. У меня в горле пересохло. Он говорил про студентов? Или…? — Надеюсь, ты имеешь в виду студентов, — сказал Илай. Голос ровный, почти ледяной. — Всё остальное прозвучало… странно. — Возможно. Саймон выдержал паузу. Я почти услышала, как он улыбается. Не громко. Не открыто. Просто уголками губ — будто у него в кармане давно заготовлена шутка, которую он расскажет на чужих похоронах. — Я люблю странное. Оно… честнее. — Я предпочитаю понятное. И прозрачное. Илай теперь говорил тише, но жёстче. Каждое слово — как шаг в его сторону. — Особенно когда речь о коллегах, которые почему-то шатаются рядом с теми, кто мне не безразличен. Я так и стою на пути к стойке, как будто если двинусь — они сразу меня запалят. Слова повисли в воздухе. И были не для меня. Но про меня. — Ах, ты про Морин. Саймон сказал это с такой ленивой мягкостью, что мне стало неуютно на коже. Какого чёрта он говорит моё имя так, будто уже тысяча раз его произносил? — Она действительно интересная. — В ней есть... что-то... Тишина. Глубина. Боль. Боль? Я покажу тебе боль, ублюдок. Значит он смотрел на меня? Изучал? Когда? Сколько? Чёрт. Я почти уверена, что это он оставляет мне фотографии. Это его стиль. Эти слова. Это ощущение, что тебя распаковали и засунули обратно, только уже не той. — Держись подальше от неё, — сказал Илай. Тихо. Но в этой тишине была угроза. Прямая. Настоящая. — Да ладно тебе, — голос Саймона чуть насмешливый. Он не торопился испугаться. Ни на грамм. — Разве я дал хоть один повод? Молчание повисло между ними, как будто воздух вокруг стал плотным, вязким, чуть громче, чем нужно, чтобы чувствовать себя спокойно. Я отступила на шаг, потом ещё один. Незаметно, осторожно, будто резкое движение могло бы привлечь их взгляд. Сердце стучало в груди так, что я почти слышала его в ушах, глухо и глупо. Я напрочь забыла, что вообще пришла за кофе. Сейчас он казался каким-то жалким поводом. Просто привычкой, ритуалом, за которым скрывалось то, что внутри уже полыхало. Идиотское чувство, будто кто-то проводит пальцем по спине и улыбается за спиной. Саймон с его философскими блядскими формулировками, будто каждое его слово обёрнуто в шелковую ткань, а внутри — стекло. Илай... с одной стороны — я благодарна ему. Он ведь мой друг. Конечно, он защищает меня. Особенно после тех фотографий, которые я ему показала. Он просто... переживает. Заботится. Всё логично. Я выскользнула из кафетерия, не оборачиваясь, не дыша. Позже пообедаю, мать вашу. К четырём я уже была дома. Голова гудела от недосказанностей, от чужих голосов, от Саймона с его мерзко-вежливым эхом в моей голове. Не хотела думать о всей этой хрени. Только — сесть, закурить и отмотать назад до тех времён, когда мой самый большой страх заключался в неудачном кадре или отсутствия в магазине моих любимых энергетиков. Сижу на крыльце. В своём длинном чёрном халате, который больше похож на плащ ведьмы, чем на одежду для дома. Волосы завязаны кое-как, небрежным узлом, который уже начал рассыпаться. Босиком. Пятки касаются деревянной доски — тёплой, нагретой солнцем. В руке — ментоловая сигарета. Дым лениво поднимается вверх, тает в воздухе. Я затягиваюсь и смотрю в пространство. Не на что-то конкретное — просто туда, где заканчивается день. Сегодня удивительно тепло. Даже слишком. Погода как будто специально устроила мне передышку: тихий ветер, приглушённый свет, ни души вокруг. Наконец-то. Я люблю, когда тепло. Именно так — не холодно, не жарко. Когда не нужно ни укутываться, ни раздеваться. Когда кожа дышит, и воздух касается её аккуратно, как будто извиняясь. Пальцы сжимаются вокруг сигареты. Я вдыхаю. Медленно. Смотрю в небо. Оно чистое, чуть выцветшее, с мягкими краями — такое бывает только под вечер, когда солнце не торопится уходить, но уже знает, что уйдёт. На мгновение мне спокойно. Как будто внутри ничего нет. Ни тревоги, ни мыслей, ни фотографий с подписями. Просто дым, лёгкость в теле, тёплая доска под ногами и ощущение, что я всё ещё существую. И вдруг — вдалеке, по улице, с визгом шин и музыкальным адом в динамиках, появляется она. Я узнаю звук мотора ещё до того, как машина поворачивает. Ярко-красная. Элис. Поток синти-попа несётся из приоткрытых окон, как сирена апокалипсиса. Музыка долбит в асфальт, в окна, в череп. Она подъезжает ближе и, прежде чем остановиться, дважды сигналит. Громко. Специально. Не «осторожно», не «вежливо». А именно: «Двигай жопу, я приехала. Начинается терапия.» Я уже улыбаюсь, хоть и не хотела. Машина замирает перед домом. Открывается водительская дверь — и она вываливается наружу, как парад огня и бешенства. В одной руке — огромный бумажный пакет, надорванный сбоку, из которого предательски выглядывает горлышко бутылки. Что-то алкогольное, явно тяжёлое. Во второй — бейсбольная бита. Та самая, что я ей когда-то подарила. Похоже, она её апгрейдила: покрасила, оставила какие-то надписи, ручка перемотана чёрной лентой, на торце наклейка в виде улыбающейся черепушки. Стильно. По-нашему. Она наклоняется, вытаскивает ещё один пакет — поменьше, аккуратный, почти подозрительно тихий. Захлопывает дверцу ногой, не глядя, и на всю улицу: — ЖИВА?! — ЕСЛИ НЕ ЖИВА — БУДУ ВОСКРЕШАТЬ С РАЗМАХУ! И я не могу сдержаться. Широко, по-настоящему улыбаюсь. Уже даже не важно, что день был тяжёлым, что Саймон, что Илай, что всё это... Я понимаю: вечер только начинается. Я поднимаюсь с крыльца. Сигарета догорает в пальцах, но я даже не смотрю на неё. Элис уже несётся ко мне, звеня бутылками, с этой своей бешеной походкой, как будто идёт бить кого-то, а не обнимать. — Иди сюда, ты мой шизоидный цветочек, — бурчит она, выгибая шею вперёд, — покажи, что ты всё ещё дышишь. Мы сталкиваемся в объятии. Плотно, по-настоящему. Она вжимается в меня, пахнет цветочными духами, улицей и чем-то со своей работы. Я зажмуриваюсь. Уткнулась в плечо. Дышу. Чувствую, как сжимается горло. — Тебя обнять, облизать или отхлестать сначала? — шепчет она мне на ухо. — Я, если что, универсал. — Просто заходи в дом, психопатка, — бормочу я сквозь смех. — Пощади хотя бы сегодня. Мы заходим в дом. Дверь захлопывается за нами, и я впервые за весь день чувствую, что хоть что-то, хоть чуть-чуть — под контролем. Элис моментально сбрасывает куртку, швыряет биту в угол — та звонко гремит, отскакивает и замирает у стены, как верный пёс. Ставит оба пакета на стол и начинает вытаскивать содержимое, как ведьма ингредиенты для зелья: — Так. Смотри. Вино, чипсы, эти твои грёбаные пирожные с заварным кремом, кислый мармелад в форме черепов, хумус, который я купила только потому, что упаковка была чёрная… и вот это. Тут свечки, крем для лица и таблетки от тревожности, которые мне прописали, но я их не пью. А вот это — не спрашивай, просто доверься. — Что это? — спрашиваю я, заглядывая через плечо. — Антистрессовый фаллос с подсветкой, — отвечает она абсолютно спокойно. Я хрюкаю от нервного смеха. По-настоящему. Резко. Легко. — Мы сожжём его в огне, если вечер пойдёт плохо. — Или посадим как трофей в кашпо, — кивает она, пожимая плечами, будто это не самая странная часть плана. Я качаю головой и достаю бокалы. Стекло звенит тихо, буднично. Вот оно — настоящее волшебство: когда вместо слёз ты наливаешь вино. — Останешься у меня сегодня? — спрашиваю, почти не глядя. — Да, у меня завтра всего одна операция, так что я даже смогу поспать у тебя подольше. Мы садимся на диван. Я поджимаю ноги под себя, Элис разваливается рядом. Она наливает вино в бокалы. По звуку — мерцающая красная жидкость и лёгкое обещание, что всё будет нормально. Я делаю глоток. Первый — всегда обжигающий. Второй — уже в тему. Третий — для смелости. — Ну, давай, — говорит Элис, вытянувшись. — Сначала ты ржёшь над светящимися фаллосами, а потом у тебя в глазах всё равно остаётся вот это. — Она кивает в мою сторону. — Тревожное говно. Выплёвывай. Я молчу пару секунд. Пью. Смотрю в бокал. — Сегодня в обед я зашла в кафетерий. Просто за кофе. И увидела там Саймона и Илая. Вместе. Элис приподнимает бровь, но не перебивает. — Я спряталась за этой стенкой, и просто… слушала. Я не знаю, почему. Нет, вру. Знаю. Я знала, что услышу что-то, чего не хочу знать. И, конечно, услышала. Я рассказываю ей весь диалог. Спокойно. Без пауз. Как протокол. От первой фразы до последнего «Разве я дал хоть один повод?» Когда я заканчиваю, бокал почти пуст. Пауза. Я не смотрю на неё. Потому что боюсь увидеть своё же лицо. Со стороны. — Блядь, — наконец говорит Элис. — Блядь, Морин. И потом снова: — Этот Саймон… он не просто странный. Он поехавший. Художественная пустота? Эхо внутри? Он что, блядь, вселился в твою голову? — Мне стало реально не по себе, — признаю. — Его слова… Они были слишком… точные. Как будто он смотрит внутрь. Сейчас, я почти на миллион процентов уверена, что это он фотографировал меня и оставлял снимки. Элис подаёт мне бутылку. Я доливаю. — И Илай, — говорю тише. — Он защищал меня. Реально. Резко. Но у них между собой было что-то. Как будто… Я не знаю. Старое знакомство? Скрытая неприязнь? — Или наоборот, слишком хорошо знают друг друга, — бросает Элис. — Как будто скрывают это. А потом встречаются вот так — “случайно” — и начинают играть в войну за влияние. Я прижимаюсь к спинке дивана. Вино греет внутри. Но не глушит. Мурашки по рукам. Они снова там. — А потом Саймон сказал моё имя. Так… мягко. Как будто он его уже сотни раз произносил. Без меня. Элис молчит смотрит на меня, а потом говорит: — Ты не параноишь. Ты правильно всё чувствуешь. — Я не хочу это чувствовать, — шепчу я. — А ты и не должна. Но всё равно будешь. Потому что ты — не дура. И потому что за тобой реально кто-то ползает. Я сжимаю бокал. Смотрю в вино, как в тёмную воду. И говорю: — Я ведь даже не могу доказать, что это он. Саймон. Я не знаю, чего от него ожидать. А вдруг ему взбредёт в голову не только фотографировать меня скрытно, но и что-то похуже? Я вспоминаю того парня в парке. Темнота. Дыхание. Прикосновение. Он был выше Саймона. Крупнее. Значит, по идее, это был не Саймон… Но я чувствую: фотографии оставляет именно он. Этот стиль — витиеватый, наигранный, жуткий. Как будто ему нужно не просто напугать, а запечатлеть страх. Сделать его красивым. — Блять, боже, я не знаю, что думать. Я не могла же привлечь внимание двух ненормальных одновременно? Элис закатывает глаза, берёт бутылку и отпивает прямо из горлышка. — Морин, ты богиня тлена. Ты могла. Я хохочу сквозь тревогу. Мокро. Резко. — Нет, серьёзно, — говорю, вытирая глаза. — Я разнесу ему кабину, если он ещё хоть раз подойдёт ко мне и начнёт заливать эту свою пугающую философию по нерабочим вопросам. Элис кивает, как будто это приказ, а не фраза. — Вот это, сука, настрой. А если он полезет дальше — я достану свою святую биту и устрою ему артхаус с треском костей. — Я поставлю что-нибудь погромче, — заявляет Элис, копаясь в телефоне. — Чтобы мозги встряхнуло, но задница не пострадала. — Только не металл, Элис. У меня сегодня нет настроения убивать людей, — мрачно бормочу я, поправляя халат. Она нажимает пару кнопок — и через секунду динамики выдают первые аккорды. Рианна Only Girl. Я хохочу. — Серьёзно? — Точно. Это же гимн эмоционально нестабильной ведьмы в халате! Элис подскакивает и хватает меня за руку. — Давай, Грейвс. Я лечу тебя попсой и вином. Шевели булками. Я ворчу, но встаю. Она начинает двигаться, как будто на сцене. Слишком пластично, слишком резко. Как всегда. А я просто покачиваюсь в такт, с ментоловым послевкусием и уже вторым бокалом вина в крови. Легко. В голове гул. Но не тревожный — винный. Музыка давит на грудную клетку, как будто хочет выжать из неё весь хлам. Элис крутится, поёт в воображаемый микрофон, указывает на меня, изображая «только одну» из текста. — Я хочу, чтобы ты заставил меня почувствовать себя единственной девушкой в мире! — вопит она, запрокидывая голову назад. — Господи, ты действительно выучила текст, — ржу я, подпевая в перерывах, когда не могу удержаться. Песня заканчивается и Элис драматично падает на диван и кричит: — Диагноз: пациент ожил! Прогноз: ещё один бокал и признание в любви ко мне за то, что я идеальна. — Ты идеальна, Элис, — говорю я, садясь рядом. — Но если ты когда-нибудь ещё раз включишь Рианну, я отдам тебя сталкеру. — Отдай меня в психушку, там хоть кормят. Мы смеёмся. Слишком громко. Слишком искренне. И именно поэтому — правильно. Я откидываюсь назад, вытягиваю ноги, ставлю бокал на стол, не дотянувшись до подставки. Плевать. Пусть стоит так. Элис лежит на спине, болтает ногами и хмурится. — Знаешь, — говорит она, глядя в потолок, — может, тебе и правда нужен фаллос с подсветкой. На случай, если всё пойдёт наперекосяк. Ты хотя бы включишь его в темноте и будешь знать, что ты не одна. — Спасибо, Элис. Очень успокаивает. — Всегда пожалуйста, дорогая. Мы замираем. Тихо. Не потому что неловко. Просто — вино, тепло, усталость. Всё накладывается слоями. За окнами небо темнеет, медленно. Солнце уже уже садится. Я смотрю на свет, который скользит по полу. Знаю, что скоро он погаснет. Но пока он есть — всё в порядке. Ночь. Тишина такая, что слышно, как щёлкает пластик на бутылке с водой. Я лежу рядом с Элис. Она спит, раскинувшись, как морская звезда, заняв половину кровати и положив руку мне на живот. Дышит глубоко, с едва слышным присвистом. Я всегда удивлялась, как она может спать в любой позе, при любом раскладе, в любом доме. Я лежу на спине. Свет в туалете — тусклый, тёплый, он оставляет полоску на полу, почти касаясь края кровати. Ночник выключен. Потому что с Элис я могу спать без света. Я не сплю. Просто лежу, уставившись в потолок, в котором нет ничего, кроме серого цвета. Ворочаюсь с боку на бок, подушка горячая, простыня скользит под ногой, и всё не так. Мысли не дают покоя. Всё, что я отгоняла днём, возвращается. Саймон. Илай. Парк. Прикосновение. Фотографии. Эти вымученные слова о «художественной пустоте». И, конечно, светящийся фаллос в пакете на кухне. Спасибо, Элис, очень кстати. Элис дышит рядом, спокойно, размеренно, как будто она — остров, а я где-то в открытом море. Свет из туалета оставляет на полу полоску, мягкую, ровную, как граница между этим домом и тем, что снаружи. Всё тихо. Ни звука. И вдруг — звонок. Резкий, совершенно неуместный. Он бьёт по тишине, как камень по витрине. Я тянусь к телефону, экран светится белым: «неизвестный номер». Я хмурюсь. Обычно я такие не беру. Просто кладу обратно. Но сейчас… что-то меня подталкивает. Интуиция, предчувствие или просто любопытство с привкусом страха. Как будто я уже знаю, что услышу. И мне нужно это услышать. Подтвердить. Я провожу пальцем по экрану и подношу телефон к уху. Тишина. Я не говорю ни слова. Просто жду, слушаю, что скажут на другом конце. Ничего. Ни дыхания, ни звука, только лёгкий, едва уловимый фоновый шум — как будто кто-то стоит слишком близко к микрофону и просто… присутствует. Неслышно, но ощутимо. Проходит три, может, четыре секунды. И вдруг — голос. Низкий. Глухой. Без акцента, без интонации. Как будто он просто констатирует погоду. — Ты красивая, когда боишься. И сразу — гудки. Я резко сажусь на кровати. Телефон всё ещё в моей руке, как будто прилип к ней. Сердце колотится в горле, глухо, тяжело, как будто что-то внутри меня проснулось раньше меня. — Что?.. — выдыхаю я, почти не веря, что произнесла это вслух. Я включаю ночник. Свет разливается по комнате, мягкий, но теперь кажется слишком ярким. Я поворачиваюсь к Элис и касаюсь её плеча. — Элис. Проснись. — Мм?.. — бормочет она, ещё не проснувшись. — Уже утро? — Нет. Мне только что позвонили. Без номера. Голос. Мужской. Он сказал... «Ты красивая, когда боишься». Элис тут же садится. Мгновенно. Смотрит на меня в упор, глаза уже не сонные — резкие, собранные, как у человека, который за секунду проснулся и собрался. — Ты издеваешься? — Хотела бы, — говорю я тихо. Голос почти сорвался. Она вскакивает, хватает мой телефон, быстро проверяет экран. Пусто. Только «неизвестный номер», как насмешка. Потом Элис смотрит на меня, моргает один раз — и резко поворачивается к стене, где стоит бита. — Всё, блядь. Теперь это серьёзно. Он звонил. Он знает номер. Она берёт биту, ставит её ближе к кровати, прямо у подушки. На её лице ни тени привычной иронии. Только злость. Сдержанная, холодная. — Завтра мы идём в полицию, — спокойно говорит она. — А если он появится раньше, я снесу ему голову, клянусь тебе. — Полиция, Элис?.. — я смотрю на неё почти умоляюще. — Они скажут, что это розыгрыш. Что это просто телефонный розыгрыш. Анонимный номер, пара странных фотографий — и что? Мне даже нечего показать, такого весомого. Она делает короткую паузу и добавляет уже тише: — Вдруг он знает, где ты живёшь? А эта фраза... «ты красивая, когда боишься» — она не просто так. Он сказал это не для красоты. Она сглатывает. — Судя по всему, его заводит твой страх. Я замираю. Слова как будто попали внутрь и застряли там. Он не просто наблюдает. Он наслаждается. Он превращает это в игру. И я в ней — главный персонаж. Даже не знаю, когда началась партия. — Я не знаю, как с этим жить, — говорю я почти шёпотом. — Ты не будешь жить с этим одна, — отзывается Элис. — У нас есть бита, свет, кофе и я. А у него — только чёртов извращённый интерес. Мы его переедем, поняла? Я киваю и опускаю глаза. Руки снова дрожат. Тихо, незаметно. Как будто в них поселился холод. — Я просто не понимаю, кто из них. Саймон. Тот, кто в парке. Кто-то ещё?.. Я не знаю, кого бояться. А значит, боюсь всех. Элис смотрит на меня, потом кладёт биту рядом и поправляет одеяло. — Хорошо. Тогда будем бояться вместе. И включённым светом. Пауза. — И, возможно, с противогазом и парой самодельных мин. На всякий случай. Я усмехаюсь. Слабо, но искренне. Она ложится рядом и обнимает меня, как в детстве. Между мной и миром. Или между мной и сталкерами. Прошло несколько дней. Ничего не произошло — и именно это пугало больше всего. Ни звонков, ни новых фотографий, ни странных теней за окном. Тишина. Как будто всё исчезло. Или, что ещё хуже, затаилось. Элис ушла в работу с головой. Она как будто нарочно брала больше смен в клинике, чем могла осилить. «Лучшее лекарство — стерилизовать котов и орать на старых хозяев, которые кормят собак шоколадом», — написала она мне в голосовом сообщении. Я прослушала его трижды. Первый раз — чтобы понять. Второй — чтобы посмеяться. Третий — просто чтобы услышать её голос. Я тоже погрузилась в работу. Лекции, проверка домашних заданий, редактирование чужих снимков, кофе, ещё кофе. Иногда — Илай. Он стал снова появляться чаще, ненавязчиво, просто проходя мимо. Иногда садился со мной в кафетерии, иногда забегал в кабинет. Он всё ещё был прежним — внимательным, немного уставшим, как будто тоже не высыпался. Но теперь в каждом его взгляде мне казалось, что есть тень… чего-то. Жалости? Подозрения? Я не знала. Я старалась сохранять спокойствие. Не показывать тревогу. Прятала её в кофе, в заданиях для студентов, в обсуждении баланса света и композиции, в сотый раз объясняя, что фотография — это не просто пойманный момент, а выбор. Намерение. Контроль. Как раз подходил к концу один из таких семинаров. Тема: глубина резкости, восприятие пространства, ракурс как эмоциональный инструмент. Говорю спокойно, размеренно, почти машинально, а сама поглядываю на часы. Осталось десять минут. Половина студентов уже начала ёрзать. Вещи собираются с тихим шелестом, кто-то еле сдерживает зевок. Я делаю вид, что не замечаю. И тут, краем глаза, замечаю движение в дверях. Они были слегка приоткрыты. И он уже стоит там. Спокойно. Как будто давно слушал. Как будто у него было время. Саймон. Он не сразу заходит. Просто смотрит, слегка склонив голову. Внимательно. Я не сразу реагирую. Заканчиваю мысль, даю короткое домашнее задание, отпускаю студентов. Когда помещение начинает пустеть, он делает шаг вперёд. Медленно. Беззвучно. Как будто боится спугнуть. — Прости, Морин, — его голос, как всегда, вежливый. Мягкий. Скользящий. — Я не хотел мешать. Думал, ты уже закончила. Я напрягаюсь почти мгновенно. Но не подаю виду. Разворачиваюсь к столу, как будто у меня есть что-то срочное. Документы, записи, кофе — неважно. Главное — не показать, что он вывел меня из равновесия одним своим появлением. — Не мешаешь, — отвечаю спокойно, не глядя на него. — Я как раз закончила. Он делает ещё один шаг. Тихо. Почти не касаясь пола. Я слышу, как закрывается дверь — он прикрывает её за собой мягко, осторожно, словно не хочет потревожить воздух. — Хотел обсудить один момент, — продолжает он, подходя ближе. — Твоя вчерашняя лекция… о визуальной дистанции. Меня зацепила формулировка. «Близость — это выбор, а не случайность». Очень точно. Я киваю, не оборачиваясь. — Это скорее касалось ракурса, но да. Часто срабатывает и вне фотографии. Он делает паузу. Долгую. — Особенно между людьми. Я медленно поднимаю взгляд. Он уже рядом. Не нарушая границ, но близко. Достаточно, чтобы ощущать его присутствие не телом — кожей. Он всё такой же: собранный, вежливый, будто бы абсолютно безопасный. Но я уже знаю, как безопасность может маскироваться. — Ты хорошо выглядишь, Морин, — говорит он чуть тише, почти нейтрально. — Уверенно. Как будто ничто не беспокоит. Я смотрю прямо на него. Наконец-то. Спокойно. Без улыбки. — А ты всё так же говоришь загадками. Он слегка улыбается. Никакой угрозы. Никакой очевидности. Только игра. Только ощущение. — Просто интересуюсь. Некоторые преподаватели, знаешь ли, интересны не только своими темами. Я вспоминаю, как мысленно поклялась себе: если Саймон ещё раз заведёт свою витиеватую речь в духе «ты — интересный объект», я снесу ему кабину. Без предупреждения. Но сейчас… Я просто выдыхаю. Долго. Без злости. Без желания вступать в бой. — Послушай, Саймон, — говорю я ровным голосом. — Что ты на самом деле хочешь сказать? Он слегка наклоняет голову, словно оценивая мой тон, но не перебивает. — Я слишком устала. Мне не до игр и философских диалогов. И я не люблю загадки. Я поднимаю на него взгляд — прямо, без защиты. — Так что если тебе есть что сказать — скажи. Не ходи вокруг да около. Он замолкает. На мгновение. Дольше, чем обычно. Как будто проверяет, насколько я серьёзна. Или — насколько я сломлена. Потом произносит, тихо: — Ты изменилась. С тех пор, как я впервые тебя увидел. Что-то в тебе... сдвинулось. Ты стала... ещё интереснее. Он смотрит на меня не как коллега. И не как просто мужчина. Скорее как коллекционер — на экспонат, в котором проявилось то, чего раньше не было. И я понимаю, что он не шутит. Он действительно наблюдает. Он видел нечто, что, по его мнению, выросло во мне. И это, почему-то, его радует. Слова слетают с моих губ прежде, чем я успеваю их сдержать. — Это ты оставляешь фотографии? Я слышу их — почти как выстрел. Резко. Без подготовки. Но уже поздно. Слово не воробей. Я смотрю на него в упор, не отводя взгляда, и в этом уже есть вызов. Давай, Саймон. Попробуй отвертеться. Он слегка приподнимает брови, словно удивлён. Но глаза — не удивлены. Глаза смотрят внимательно. И слишком спокойно. — Фотографии? — повторяет он, мягко. — Какие именно? Я ничего не отвечаю. Не уточняю. Не даю подсказок. Он знает, о чём я. — Морин, — он делает шаг в сторону, будто давая мне пространство, но на самом деле меняя угол обзора. — Я, конечно, люблю фотографию. И внимательно слежу за тем, что появляется в университете. Особенно на стендах и досках объявлений. Он делает паузу. Чуть склонив голову. Почти ласково. — Но ты же понимаешь, что у нас много студентов. Много проектов. Много взглядов. Он улыбается. Спокойно. Почти нежно. — Иногда в их работах проявляется что-то пугающе личное. Но это же не всегда о тебе. Правда? Конечно же, что я ожидала? Что он скажет "Да, Морин это я, наконец-то ты поняла?" Я сжимаю челюсть. Слишком уверенный тон. Слишком гладкие слова. — Конечно, — говорю я. — Не всегда. Мы смотрим друг на друга ещё пару секунд. И впервые мне хочется не оттолкнуть его… а подойти ближе и посмотреть, насколько он хрупок под всей этой гладкостью. Или, наоборот, насколько он прочный. Но я не двигаюсь. Я просто смотрю. Наблюдаю. Он стоит ровно, уверенно, как всегда. Высокий, симпатичный, в тёмно-синем пиджаке и рубашке без галстука. Воротник чуть расстёгнут, как будто нарочно небрежно. Светло-русые волосы зачёсаны назад, но пара прядей всё равно выбилась вперёд — будто он даже это просчитал. У него чёткие скулы, аккуратная линия подбородка, мягкие, даже выразительные губы… но всё портит взгляд. Холодный. Зелёный, болотный. Слишком внимательный взгляд, как будто он изучает меня, и то, как я буду реагировать. Он слегка улыбается, и кивает, будто разговор окончен. Поворачивается к двери. — Удачи на следующем занятии, Морин, — говорит он, прежде чем выйти. — И помни: иногда страх — это тоже способ видеть яснее. Он уходит. А я стою посреди кабинета. С бьющимся сердцем. И с ощущением, что только что проиграла партию, в которую меня никто не звал. Страх. Он сказал — страх помогает видеть яснее. А ночью кто-то сказал — ты красивая, когда боишься. Блядь. Это он. Это был он. И он сейчас смотрел мне в глаза, как будто ничего не было. Не признаётся. Просто улыбается. Он псих. Настоящий. Холодный. Чистый. Зачем ему всё это? Почему? И — почему, чёрт возьми, меня так странно заводит его внимание? Я чувствую, как это поднимается откуда-то снизу — как ток, как голод, как что-то грязное и живое. Я поспешно заталкиваю это обратно. Нет. Нет. Это уже слишком. Ладно, парень в парке — да, это животная реакция, момент, инстинкт. Но Саймон? Его слова, его выражения, его игра — это уже за гранью. Это другой уровень. Ха. Смешно. Я даже не знаю, что из этого хуже. Я просыпаюсь в темноте. Темно. Абсолютно. Сразу же замерзаю. Не от холода — от осознания. Тишина — такая, что уши звенят. И сразу паника. Не та, что приходит постепенно. А та, которая хватает за горло сразу. Чувствую, как кожа покрывается мурашками. Горло пересохло. Постель — смятая, как будто я ворочалась целую вечность. Где свет? Где, блядь, ночник? Ночник в розетке возле кровати. Я глубоко дышу через нос. Только не это. Почему нет света? В горле тут же ком, тупой и плотный. Слёзы подкатывают мгновенно. Я даже не успеваю подумать, что боюсь — я уже плачу. Не видно ничего. Только тьма. Вижу — вернее, не вижу — второй этаж перед собой. Пространство открыто. Ни стены, ни двери, за которой можно спрятаться. Я как на ладони. Света нет нигде, с кровати я не вижу первый этаж, но когда он горит в ванной, это видно отсюда. В панорамных окнах отдалённо мерцают огоньки в соседних домах, фонари горят. Мягкие, жёлтые. Электричество есть. Это не авария. Это не район. Это не город. Только у меня темно. Только мой дом провалился в бездну, в эту чёрную душную пасть. Это не "пробки". Не просто сбой. Это кто-то. Кто-то отключил его здесь. Специально. Чёрт, да меня преследует минимум один сталкер. Саймон? Может ли это быть он? А может, это что-то пострашнее. Я застыла. Холодный пот проступил на шее, будто меня окатили ведром ледяной воды. Кто-то пришёл сюда. Ко мне. Кто-то хотел, чтобы я осталась в темноте. Я прислушалась. Тихо. Слишком тихо. Половицы не скрипят, холодильник не шумит. Тишина, как в морге. Только моё дыхание, тяжёлое, неровное. Темнота не просто есть — она давит. Наступает. Как будто дом уже не мой. Как будто кто-то сидит в этой тьме вместе со мной. И если я сейчас спрошу вслух "кто здесь?" — я, возможно, получу ответ. Меня начинает трясти. Лежу в оцепенении около минуты. Сердце колотится, дыхание сбивается. Руки дрожат так, что я почти не могу нащупать телефон. Пальцы скользят, он падает на пол — я чуть не завизжала, когда услышала глухой удар. Соберись, сука. Я сижу на кровати, вцепившись в телефон. Свет фонарика выхватывает край балюстрады. Лестницу. Перила. Половину коридора. Всё открыто. Я не могу спуститься вниз. Если он уже внизу — он слышит каждый звук. Боюсь даже встать с кровати, потому что этот лунный свет делает меня мишенью. Свет в телефоне слабый, почти не спасает. Как игрушечный меч против настоящей тьмы. Я гляжу туда, где лестница. Где ванная внизу, чёрт побери. Мне туда надо. Но если кто-то внизу, и он услышит, как я иду… Мне не спрятаться. Не запереться. Я смотрю туда, в мрак, и если кто-то там есть, он смотрит на меня тоже. Только я его не вижу. А он — видит меня прекрасно. Меня накрывает. Так, что хочется сесть на пол и завыть. Слезы текут, я прижимаю телефон к груди. Как в детстве, когда казалось, что под кроватью живёт монстр. Только теперь он, может быть, стоит на первом этаже. Мои пальцы дрожат, когда я проверяю: Wi-Fi не работает. Время — 03:12. Конечно. Потому что, блядь, если ты в фильме ужасов — это всегда будет три. С небольшим. Я медлю. Не хочу говорить вслух. Не хочу, чтобы кто-то услышал. Если он здесь, он меня услышит. Он узнает, что я знаю. Хотя, он возможно уже увидел мой фонарик. Я отползаю на край кровати и вижу лестницу. Каждую ступень. Если кто-то будет подниматься — я увижу. И не смогу ничего сделать. Я словно смотрю на сцену, где сейчас появится актёр, которого никто не звал. И в этом зрелище — моё собственное бессилие. Слёзы текут. По подбородку, по шее. Горло сдавливает. Я не могу дышать. Я отползаю к стене, всё ещё прерывисто дыша. Руки дрожат, но я стараюсь двигаться медленно. Контролируемо. Беру биту. Кладу рядом. Пусть будет под рукой. Взгляд падает на тумбочку. И там — антистрессовый фаллос с подсветкой, оставленный Элис. Как проклятая реликвия. Я медленно тянусь и включаю его. Щелчок. Розовый член светится. Слабо. Едва-едва. Но, чёрт возьми, он светится. Ха. Ха. Ха. Потрясающе. Даже его сияние какое-то жалкое. Как и я. Пальцы скользят по экрану телефона, как будто они не мои. Я почти не чувствую их. Набираю номер Элис. Глухо, с трудом. Один гудок. Второй... Каждую секунду, пока она брала трубку, я чувствовала, будто кто-то стоит у меня за спиной. — Алло?.. — её голос сонный, охрипший. — Элис… Я не знаю, что происходит. Света нет. — Что? — Я боюсь, что кто-то… У меня в доме. Всё вырубилось. Совсем. Я… Я проснулась, и всё, сука, чёрное. — Морин, ты плачешь? — Нет. Может. Я не знаю. Я не хочу… блядь… Элис, ты можешь просто… не знаю… остаться со мной на линии? Если что, вызовешь копов. Или выкупишь мою душу у демонов. Или заранее закажешь надгробную плиту. Я не могу продолжить. Голос ломается. Слёзы покатились по щекам — уже не сдерживаемые, не контролируемые, не рациональные. Просто вода. Солёная. Горячая. От бессилия. От ужаса. От того, что я — в ловушке, и всё знаю, но не могу ничего сделать. — Морин. Морин. Дыши. Слышишь? Я здесь, я… Пауза. Я слышу, как она села в постели. Я судорожно вдохнула и тут же всхлипнула. Слёзы, которые я пыталась сдержать, хлынули с новой силой. Как будто я — снова маленькая, а мир снова стал страшным и несправедливым. — Элис… — всхлипнула я, уже не скрываясь. — Это… блядь… не авария… Это только у меня… — Чёрт, — сказала она тихо. — Сиди там. Не иди вниз. Я вызываю копов. Ты там в порядке? — Нет. Я не в порядке. Я разваливаюсь на атомы. Если я вызову полицию, и это не авария, и кто-то… внутри, он всё услышит. Он поймёт, что я звоню. Он… Он может быть прямо там. На кухне. Под лестницей. В кладовке. В темноте. — Я с тобой, — шепчет Элис. — Я не кладу трубку. Пальцы сами крепче сжали биту, но она казалась игрушечной. Как будто против настоящего ужаса она — просто кусок дерева. — Я… — задыхаясь, я попыталась ответить, но слова в горле застряли. — Элис… он… Я замолкла. Если здесь кто-то есть — он уже давно меня слышит. Особенно после этого всхлипа. После этого звука, как у животного, которое поняло, что его загнали в угол. — Элис… — я всхлипнула. — Он… если здесь кто-то есть… он уже знает. Он услышал. — Всё нормально, ты не одна, ты говоришь со мной, — её голос хрипел от волнения, но звучал — уверенно. — Нет, мне так страшно никогда блять не было... Эл… если он уже слышал, если он сейчас… — я не закончила. Слёзы лились с новой силой. Я уже не могла их остановить. Это не было “расплакаться” — это было, как сломаться. Я стояла, прижавшись к стене, будто она могла меня защитить. Холодная штукатурка впивалась в плечо, но я не отстранялась. Я слилась с ней. Как будто могла в неё вжаться, исчезнуть, раствориться, если стану достаточно тихой. Если не дышать. Если не двигаться. Если стать стеной. Я смотрела в темноту первого этажа. Что-то внутри меня умоляло: "Не смотри. Не надо знать." Если кто-то был внизу — он уже знал. Он уже давно знает, что я проснулась. Что я боюсь. Что я слышу собственное дыхание так громко, будто это чужое дыхание внутри моего тела. Я зажала рот ладонью. Но было поздно. Слёзы текли по щекам, по подбородку. На биту. На запястья. Я уже не могла контролировать это. — Элис, — выдохнула я, почти беззвучно. — Если он здесь… он уже слышал… всё. Мои шаги. Голос. Слёзы. — Морин… послушай… — Я не могу… Я не могу пошевелиться. Я стою… и он может быть внизу… прямо сейчас. Голос сорвался в рыдание, глухое, как будто изнутри вывернули. — Слушай меня, — её голос стал холодным, как нож. — Не спускайся. Не надо. Просто дыши. Я уже выхожу, уже еду. Тебе не нужно геройствовать, ясно? Если он там — он уже слышал. И теперь просто слушает, как я ломаюсь. Элис что-то говорила — я слышала только звуки, не слова. Как будто её голос из аквариума. — Элис… — прошептала я. — Прости. Я просто боюсь. — Не надо извиняться. Ты не одна. Я дышу с тобой, слышишь? — Он может быть прямо подо мной. Я не могу туда смотреть. Я не могу туда светить. — И не надо. Сиди. Просто сиди. Я с тобой. Я попыталась улыбнуться, но губы не слушались. Чувство — будто кто-то смотрит на меня. Я сглотнула. Снова всхлип. Ноги подогнулись — и я сползла по стене на пол, прижимая телефон к уху, а биту — к груди. И смотрела. Туда. В тьму. На первый этаж. Который больше не казался частью моего дома. Он был чем-то другим. Врагом. Глоткой. Порталом. Слишком поздно делать вид, что я контролирую хоть что-то. Ты когда-нибудь чувствовала, что если посмотришь во тьму — она тоже посмотрит в ответ? Вот это я и чувствовала. Тело трясёт, как при лихорадке. Я всхлипываю, уже не в силах остановиться. Это не просто страх. Я плачу так, как будто я не плакала годами. Сначала тихо. Потом громче. А потом — просто истерика, разливающаяся по внутренностям. Я больше не контролировала ничего. Ни дыхание, ни голос, ни мысли. Бита всё ещё в руке, но она уже ничего не значит. Просто предмет. Фонарик подсвечивает лишь часть комнаты. А внизу всё ещё не видно ни черта. Элис говорила что-то, звала меня по имени, но я не отвечала. Я не могу. Я уже не здесь. Я где-то между первым этажом и бездной. Я снова закрыла рот ладонью, чтобы не закричать, но хриплый звук всё равно вырвался. Я забыла, что держу телефон. Забыла, что Элис что-то говорит — зовёт меня, повторяет моё имя, обещает приехать. Забыла, где я вообще нахожусь и как меня зовут. Я вся дрожу. Пальцы затекли от того, как я сжимала биту, как будто пыталась вдавить её в ладонь. Телефон в другой руке дрожал вместе со мной. — Морин! Морин! Ты меня слышишь? Я попыталась сосредоточиться на голосе Элис. На единственном звуке, который связывал меня с внешним миром. Не с домом. Не с темнотой. А с улицей, где горели фонари, где проезжали машины, где люди спали или трахались, или смотрели сериалы под пледом. Я попыталась кивнуть, будто она могла это увидеть. Пальцы тряслись. Голова — как ватная. Я скользила по наклонной. Уже не паника — а отрыв от реальности. Всё поплыло. Всё было не здесь. Не сейчас. — Морин, блядь, не отключайся. Слышишь меня? Слушай мой голос. Только мой. Я сглотнула, дрожащим пальцем сильнее прижав телефон к уху. Звуки стали громче. Чётче. Как будто она вытащила меня за волосы из темноты. Она была злая. Не на меня. На то, что мне страшно. — Я уже еду, слышишь, крошка? Я в тачке. — Элис… Я едва выдавила из себя звук. — Вот и умница. Слышишь меня? Ты не одна. Я вызвала копов. Я уже почти у тебя. Осталось чуть-чуть. Потерпи, родная, только дыши, слышишь? Она говорила быстро, как будто каждое её слово было костылём, на который я могла опереться. Как будто её голос — единственное, что держало меня в этом теле. Я выдохнула. Хрипло. Рвано. — Вдох. Выдох. Дыши, Морин. Не вздумай сдохнуть от паники или улететь в космос, ясно? Я буду злиться. Я уже лечу. У меня с собой чертов мясницкий нож и стальные яйца. Я трахну всех твоих монстров. И всех твоих сталкеров. Всех нахуй. Точнее… ладно, перебор, но ты поняла! Даже тех, которых ты сама придумала в третьем классе, когда боялась шкафов. Всё. Будет. Хорошо. Как будто на несколько секунд дышать стало легче. Как будто она разогнала тьму своим голосом. Я зажмурилась, слёзы лились снова, но это было уже другое. Это было от того, что кто-то звал меня обратно. Вытаскивал. Я всхлипывала, но уже не терялась. Элис вытягивала меня из этой ямы. Матами. Криком. Своей безумной любовью. — Я скоро войду в твою дверь. Ты услышишь стук, и это буду я. Я твоя армия, малышка. Никто тебя не тронет. Только дыши. Мы переживём эту ночь. Мы переживём всех ублюдков. И ты снова будешь варить свой отвратительно сладкий кофе, и злиться на студентов, и говорить мне, что я сумасшедшая. Но сейчас — просто дыши. Слышишь меня? Я уже у тебя. Ещё чуть-чуть… Я закрыла глаза и постаралась дышать. Стояла, прижавшись к стене, с фонариком и битой, как плохая копия героя из фильма ужасов. Но впервые за последние минуты — я чувствовала что-то вроде якоря. Голос, который в детстве отгонял чудовищ из-под кровати. И сейчас, спустя столько лет, он всё ещё умел это делать. Я засмеялась. Нервно. Глупо. Смешно — как будто кто-то внутри нажал не ту кнопку. Смех вырвался сам. Высокий, дёрганый. Почти истерический. — Ты орёшь на меня как психованная, — выдохнула я сквозь слёзы и хохот. — Потому что ты, сука, меня пугаешь! — орала Элис, и в её голосе была любовь. Такая, что можно было схватиться за неё обеими руками и не утонуть. — Ты же знаешь, я с детства инквизитор монстров. Я у тебя под кроватью порядок наводила в семь лет, помнишь? Я смеялась в трубку, слушая, как Элис орёт, пугает вымышленных сталкеров и грозится выломать мою дверь. Я смеялась и плакала одновременно — и это было нелепо, абсурдно, до боли по-человечески. Элис взяла контроль. Она всегда так делала. Своим бешеным, колючим, слишком громким способом — возвращала меня из самых мрачных глубин. Я даже немного поверила, что всё закончится. Что сейчас она войдёт — и я снова почувствую пол. И в этот момент я услышала звук, и моя душа, кажется, покинула тело. Как будто предмет сдвинули или задели мебель. Где-то в районе кухни. Или… может, ближе к камину. Звук слишком отчётливый. Слишком конкретный. Не громкий. Это не ветер. Не дом. Не крыса. Не кот. Мир снова сжался в точку. И в этой точке была только я и тишина — сразу после звука. Как будто кто-то услышал, что он выдал себя. И замер. Это был чужой. Не принадлежащий моему дому. Моему воздуху. Это что-то или кто-то. Это было живое. Там. На первом этаже. И оно слышало меня. Он знал, что я знаю. А я знала, что он знает, что я знаю. Это было хуже логики. Это была телепатия ужаса. Бита в моей руке дрогнула. Смех замер на губах. Мир вокруг схлопнулся. — Морин?... Морин, что случилось?! Я не ответила. Страх не вспыхнул — он развернулся, как покрывало. Плотное, сырое, тяжёлое. Он лёг на плечи, на грудь, на лицо. Я не могла дышать. Я не могла пошевелиться. Телефон дрожал в руке. Слёзы капали, падали на биту, на запястья, стекали в вырез футболки. Меня накрыло. Не просто паникой — потерей реальности. Как будто я уже умерла, и смотрела на всё это со стороны. На себя — с бледным лицом, с битой в руках, с телефоном у уха, с глазами, полными ужаса. Звук внизу не повторился. Но мне уже было всё равно. Он был. И этого было достаточно. Я знала. Он здесь. Кто-то здесь. А я — всё ещё на втором этаже. Слишком высоко, чтобы сбежать. Слишком близко, чтобы скрыться. Я почти не осознавала как сдвинулась с места. Как раненое животное, ищущее укрытие. Почти в полубессознательном состоянии поползла к кровати. Медленно, как под водой, стараясь не шуметь, не думать, не ощущать. Я просто убиралась с линии обзора. Угол, кровать, глухая зона — туда, откуда не видно первый этаж. Туда, где не видно лестницы, не видно зевающего мрака первого этажа. Где я могу хотя бы притвориться, что меня нет. Мне показалось, что я слышу скрип ступеньки — второй сверху. Она всегда скрипит. Моя рука всё ещё держала телефон, но Элис теперь звучала как из другого мира. Её голос глушился в шуме крови в ушах. Я почти не слышала слов. Только ритм. И знала — она со мной. Где-то. Но сейчас — я была одна. Я не знала, что можно так бояться. Что тело способно на такой страх. Что я вообще способна до такого дойти — и не отключиться. И самое ужасное — я не знаю, кто там. Человек. Монстр. Мои галлюцинации. Реальность. Но я знаю, что он слышит меня. Он знает, где я. Как будто я уже умерла — просто ещё не поняла этого. Это не просто истерика. Это отключение из реальности, новая грань. Это уже было нечто другое. Что-то большее. Без имени. Что-то нечеловеческое. Я свернулась, подтянула колени, телефон упал рядом, продолжая освещать кусок стены, где когда-то висела фотография из Нью-Йорка. Я сняла её месяц назад. Так и не повесила обратно. И всё, что осталось — это кровать. И тьма. И голос Элис, который я теперь почти не слышала, потому что мир сузился до чего-то абсолютно примитивного. Животного. Этот страх больше не вмещался в меня. И я впервые в жизни осознала: можно бояться настолько сильно, что перестаёшь быть человеком. Теперь я была просто сгустком ужаса, свернувшимся на кровати. Тело знает, что опасность рядом. Прямо здесь. Где-то внизу, в темноте, в этой бездушной тишине кто-то, кто слышит, как я дышу. Кто знает, где я. Кто, возможно, уже на лестнице. Кто, может быть, сейчас стоит всего в метре от меня, и я просто не слышу его дыхания, потому что я будто под водой. Я не хочу открывать глаза. Я не хочу знать, что он уже здесь. Я просто… замерла, как зверёк, притворяясь мёртвой и слыша собственный пульс в ушах. Послышался тихий звук. Щелчок. Едва уловимый. Как будто открылась входная дверь. Не громко. Будто кто-то вышел. Или вошёл. Но это мог быть обман. Он был настолько едва различимым, что я не поверила. Это фантазия. Галлюцинация. Я не знаю, услышала ли это на самом деле, или хотела это услышать. Возможно, мозг просто решил помочь. Подарить мысль о том, что кто бы ни был внизу — он ушёл. Что дверь открылась, и тьма покинула мой дом. А может, это было наоборот. Может, только сейчас он вошёл. И то, что я слышала — это не спасение, а начало. Но мне всё равно. Мой мозг выбрал небытие. Я не хочу проверять, не хочу знать. Потому что если я открою глаза и встречусь взглядом с чем-то, что не должно было существовать — я не выдержу. Я исчезну. Мгновенно. Без шума. И сейчас это звучит почти как облегчение. Я уже не чувствовала слёз. Они текли, но будто не по мне. Я не знаю, где я. И что такое "я". Я больше не здесь. Я где-то под. Я просто лежу с закрытыми глазами, с мокрой щекой, с влажной простынёй под лицом. Мир исчез. И вместо него пришло оно. Моё воображение — милый, заботливый палач. Оно рисовало монстров прямо передо мной. Тех самых, которых я боялась в детстве, которых знала наизусть. Которых не могла забыть даже в двадцать пять, даже когда стала взрослой, умной, циничной. Которых видела в снах, в отражениях, в слишком тёмных углах. И вот они здесь. Смотрящий. Он пришёл первым, мой главный монстр. Он всегда первый, потому-что он самый страшный. Тот, из-за которого я не спала без света с пяти лет. Слишком высокий. Выше любого человека. Такой, что почти задевает потолок. Вытянутые конечности. И пальцы. Они не должны были быть такими. Они были созданы, чтобы дотянуться, где бы я ни была. Человекообразный, как Слендермен, только хуже. Потому что у него есть лицо. Губы — растянутые в безумной, жуткой, зубастой улыбку. Глаза — чересчур огромные, будто нарисованы ребёнком на наркотиках. Созданные, чтобы смотреть на меня. Он всегда смотрит только на меня. И улыбается. Меня видит. И радуется. Он никогда не моргает. Не двигается, просто стоит прямо передо мной. Как будто был здесь всегда. Как будто ждал, когда я останусь в темноте. Когда выключится свет. Когда я стану слабой. Он близко, как никогда. Я ощущаю его пальцы в сантиметрах от лица. Чувствую, как будто он шепчет мне в мозг. Я знаю, что стоит мне открыть глаза — и он будет в миллиметре от моего лица. С вечно широкой пастью. Созданный, чтобы меня сожрать. Он был в моей голове всю жизнь. А теперь — он вышел. Смотрит и улыбается. Я знаю, что это фантазия. Что он вымышленный, что я сплю или схожу с ума. Но это уже не имеет значения. Потом пришли остальные. Они выныривали один за другим, и все смотрели на меня. Рты, которые шепчут. Гротескные физиономии, смотрят на меня сбоку, с потолка, снизу, изнутри подушки. И все глаза — на меня. Кто-то хрипит. Кто-то шепчет. Кто-то просто открывает рот, но без звука. Панорама ужаса. Коллекция детства, возрождённая в момент, когда я не могу защищаться. Может быть, я мертва. Я не чувствовала рук. Ног. Я даже не была уверена, что у меня есть рот, чтобы закричать. Сознание, как расплавленный воск — стекает по краям. Я не вижу и не слышу. Наверное, со стороны я выглядела как кто-то, кто сломался. С телом, застывшим в изломанной позе. Дышащая рывками, с открытым ртом и слезами, текущими без разрешения. И если бы кто-то сейчас посмотрел на меня — он бы понял. Что меня уже почти нет. Я растворилась в этом кошмаре. И сквозь весь этот панический морок — где-то рядом — хлопнула входная дверь. Слишком легко. Она была не заперта. Моё тело не двинулось, но мозг зацепился за это. Я всегда закрываю на замок. Даже днём. Даже если выношу мусор. Но она… была не заперта. Мой монстр не исчез. Он просто замер. Он смотрит на меня ещё ближе. Ещё шире улыбается. Я чувствую его дыхание, хотя знаю, что он не может дышать. Он — выдумка. Я вздрогнула. Реальность треснула. Чуть-чуть. Узкой полосой света, проникающего сквозь безумие. Я слышу голос. — МОРИН?! Громкий. Панический. Узнаваемый. Элис. Я не ответила. Я не могла. Я хотела. Боже, как я хотела. Но язык был гвоздём прибит к нёбу. Я слышала, как она хлопнула чем-то о пол. Наверное, сумкой. Она двигалась быстро, как пожар, как буря. — Почему не заперто?.. — услышала я её, словно в бреду. — Ты же всегда запираешь, мать твою… Я не услышала, как она подошла. Я просто почувствовала — руки. Тёплые. Сильные. С запахом духов, сигарет и машины. Она обняла меня. Не аккуратно, не деликатно, как будто я фарфоровая. Она вцепилась, как будто хотела вытащить меня силой из этого кошмара. Из этой темноты. Из этого тела. И всё. Сдерживающее во мне лопнуло. Слёзы хлынули водопадом. Я вцепилась в неё, как в спасательный круг. Пальцы сжались в её одежду. Я задыхалась от всхлипов. Хрипела. Судорожно глотала воздух. — Ты в порядке. Ты в порядке. Я здесь. Всё хорошо. Никаких монстров. Только я. — Мне нужен свет, — выдохнула я сквозь плач. — Пожалуйста. Свет. Мне срочно нужен свет. — Свет включим. Всё включим, милая. Даже солнце, если надо. Она не отпускала. Шептала что-то в волосы. Ругалась, проклинала всех сталкеров, монстров, электриков и этот ёбаный дом. Пальцы гладили мои плечи, мою спину. Как в детстве. Как тогда, когда я просыпалась от кошмаров и не могла дышать. Слёзы не останавливались. Я не всхлипывала. Не плакала. Я просто текла. Как прорванный кран. Я попыталась вернуться. Удержаться. Вцепиться хоть за что-то рациональное. За факты. Я знала, что если не скажу это вслух — сойду с ума. Нужно было проговорить. Нужно было объяснить. Себе. Ей. Вселенной. — Кто-то был здесь, — выдавила я. Голос был хриплый, как будто я курила весь вечер, — Я слышала. Кто-то был внизу. Я не знаю, когда он ушёл. Но он был. Это он отключил свет. Я… Моё горло сжалось, но я всё равно говорила. Потому что если замолчу — вернусь туда. В тот кокон. В то безмолвное безумие. — Я просто поползла к кровати. С фонариком. С битой. Потом легла… И отключилась. Погрузилась в какой-то… гипнотический транс. И там был он. Ты помнишь? Мой главный монстр. Длинный. Огромный. С этой жуткой улыбкой и глазами, которые никогда не моргают? Я подняла на неё взгляд. — Он был… таким реальным, Элис. Он стоял прямо передо мной. Я думала, что… Слёзы снова душили. — Что умерла. Она сжала меня крепче, на мгновение так сильно, что стало больно. Но это была живая боль. И я зацепилась за неё, как за спасение. — Ты не умерла. Ты просто, сука, не в порядке. А это бывает, ясно? Даже у тебя, моя холодная богиня. И если кто-то действительно был — мы его сейчас найдем, отхуярим, и закатим обратно в его мрачную дыру. Она отстранилась. Глядя прямо в глаза. Резко. По-настоящему. — Я сейчас включу свет. Поняла? Не бойся, я здесь. Никто тебя не тронет. Только не смей снова умирать у меня на глазах, слышишь? Я тебя не прощу. Я кивнула. Или попыталась. Голова была тяжёлой, как будто её наполнили ватой. Элис поднялась, и направила фонарик на телефоне — в темноту лестницы. Я невольно сжалась, наблюдая, как он скользит по перилам, стенам, вниз. — Ага… Так. Всё как в дешёвом хорроре. Только вот я вооружена, зла, и с ПМС. Она оглянулась через плечо. — Ты пока дыши. Просто сиди. Не вздумай падать в обморок. Я слышу, как она топает вниз, как бормочет что-то себе под нос — комбо из угроз, матов и бытовой ненависти. Уселась, кутаясь в покрывало, как в щит. Пальцы дрожали. Но я… Я была здесь. В комнате. Не под водой. Не с монстром. Потом тишина. И — щёлканье. Где-то в районе прихожей. Или щитка. Шум, который я никогда не понимала, но который всегда сопровождает магию включения света. — О, нашла! Ах ты ж, сука такая… — ворчит Элис, и я не уверена, к кому она обращается — к дому, к электрике или к потенциальному сталкеру. — Кто-то, видимо, дёрнул пару тумблеров. Словом — обесточил тебе дом вручную. В домах так просто ничего не отрубается. Не случайно. Тут явно кто-то пощупал твою сраную электрику. А потом… щёлк. Свет. Жёлтый, резкий как пощёчина. Глаза сразу слезились, и я закрыла их ладонью, но… Свет был. И это было самым прекрасным явлением на земле. Он резал темноту, выжигал остатки страха, как кислота. Он возвращал власть. Возвращал стены. Пол. Реальность. Дом. Я снова заплакала — уже по-другому. Без звука. Просто от облегчения. Элис ходила внизу. — Ща посмотрим, какого хера тут творилось… Я осталась наверху, слушая каждый её шаг, как музыку. Каждое слово, каждый шорох — как подтверждение того, что я не одна. Что теперь — уже точно всё хорошо. — Вот. Так-то лучше. А теперь скажи спасибо своей личной электроведьме. Я охуенна. Я слышу, как она снова идёт наверх. Шаги твёрдые, уверенные, как у человека, который готов драться с тьмой буквально голыми руками. И только когда я увидела её лицо — вспотевшее, напряжённое, но живое — я поняла, что не дышала последние десять секунд. Я рассмеялась. Громко, сорвано, на грани истерики. Слёзы лились, как и раньше, но теперь вместе со смехом. Смех рвался из меня, как судорога — почти болезненный, но освобождающий. И я обняла Элис. С силой, с жадностью, как будто она — единственное тёплое, что осталось в этом мире. Потому что она и была этим тёплым. Я вцепилась в Элис, как будто она была не просто человеком, а якорем, парашютом, костюмом от радиации и священным амулетом сразу. — Ты… — хриплю я, прижимаясь к её плечу. — Ты всё. Я люблю тебя. Если бы не ты, я бы, наверное… — Легла умирать в позе эмбриона? — перебивает она, не отпуская. — Да. Именно так. — Ну и нахрена мне позволять тебе погибать от собственного мозга, если я могу просто припарковаться в твоём аду и сесть всем твоим монстрам на лицо? Я снова захихикала. И снова заплакала. — Ты вызываешь у меня желание трахнуть всех монстров и всех сталкеров, Элис. — А ну-ка, пошла работа. Садись, подруга, сейчас у нас будет терапевтическая беседа по методу "разъебу всё страшное нахуй". — Да ну, не надо… — Заткнись. Слушай. Она откашлялась. Сделала голос псевдопсихолога: — Опиши, пожалуйста, своего монстра. Я всхлипнула, но уже с куском улыбки, заваленной слезами. — Ты его знаешь. — Я знаю, но скажи. Вслух. Не бойся. Я рядом. Он у нас под наблюдением. Я закрыла глаза. Ненадолго. — Смотрящий. Он высокий. До потолка. Чёрный, худой, с длинными руками, почти как Слендермен, только хуже. У него… лицо. Уродливое. С растянутым ртом и… и… и глазами. Огромными. Он только и делает, что смотрит. Он не моргает. Никогда. — Потрясающе. Теперь представь его в кроксах и с кофейным стаканчиком, слушающим подкаст по саморазвитию. — Блять… — я снова засмеялась. — Он не был смешным. Он был…— Ты его знаешь. — Он был в твоей голове. И там он может быть любым. Например, в кружевных трусах. Представь, как он поёт Эминема. Я хохотала сквозь слёзы. Это было дико, криво, больно, но спасительно. — Он был сильным только потому, что ты была одна. Но теперь ты не одна. И он сосёт. — Он всё ещё во мне. — Пусть. Но теперь он там не один. Там и я. А я громкая, злая, и у меня есть свечка от худа, бита и непогашенная обида на мир. Мы с ним разберёмся. — Спасибо, — выдохнула я, дрожащим голосом, — серьёзно. Ты… Ты меня вытащила. Она поцеловала меня в макушку. — И я тебя не отдам ни одному из твоих ублюдков. Даже воображаемых. Я обняла её крепче. — Не уезжай сегодня. — Я уже заказала себе пижаму, зубную щётку и коктейль "спи, сука, спи". Я никуда. И в этой фразе было всё. Свет. Тепло. Спасение. Когда приехали копы, я почти не реагировала. Я сидела, завернувшись в плед, как мумифицированная ведьма, и просто смотрела на светильник, как будто это был Бог. Элис справлялась за двоих. — Да. Дверь была открыта, когда я вошла. Я, между прочим, знаю Морин всю жизнь, и она всегда закрывает её. Даже если выносит мусор. Даже если выходит за пиццей. Даже если идёт убивать мужа — она сначала запирает дверь. — Мисс, пожалуйста, помедленнее… — Дом был в темноте. В тотальной темноте. Кто-то отключил свет, пока она спала. И, да, она не просто испугалась — она чуть не отдала душу, ясно? Это не просто какой-то там перепад. Кто-то вломился, пощёлкал рубильниками и ушёл. И что за беспредел вообще, простите? Вы что, не патрулируете район? Один из полицейских пытался вставить, что да, конечно, осмотрят дом, возможно, это просто замыкание или выбило пробки, но Элис уже шла по квартире и тыкала пальцем во все углы. Коп что-то записал. У него был уставший вид, как у человека, который знает — никого они сейчас не поймают. Элис продолжила, не давая ему вставить ни слова: — Да-да. Угу. А пробки у нас сами отключаются от страха, да? Как у моей подруги жопа отключилась, когда в доме темнота и кто-то внизу шуршит? Я всё это слушала с какой-то странной, глубокой благодарностью. Я не могла говорить. Но она говорила за нас обеих. Копы переглянулись. Пожали плечами. Обошли дом, осмотрели входную дверь, посмотрели на щиток. Сказали стандартное: «Никаких следов взлома», «Возможно, технический сбой», «Мы оставим заявление». Один всё-таки подошёл ко мне, спросил, не заметила ли я что-то… конкретное. — Нет, — выдавила я. — Я просто… лежала и думала, что сдохну. Он записал это как «эмоциональная дезориентация». Через двадцать минут они ушли. Они, конечно, ничего не нашли. Оставили визитку. Сказали, что «будут на связи». Я ни на что уже не надеялась. Мне было всё равно. Зато Элис — нет. Она захлопнула за ними дверь с выражением «ну сука, только попробуй вернуться», и через пару минут вернулась в спальню. Элис поднялась ко мне и без слов уселась на кровать. Достала бутылку красного вина и два бокала, будто магическим образом вынула их из заднего кармана вселенной. С моими любимыми кубиками льда в виде черепов. — Мы заслужили. За жизнь, за свет, и за то, что я не убила полицейского. Я села. Медленно. С ощущением, что тело — не моё. Взяла бокал и сделала глоток. Оно обожгло приятно. Холодное и расслабляюще. Как будто меня наконец-то вернули в себя. Элис села рядом. Подтянула ноги. Облокотилась плечом. — Скажи мне, что теперь лучше. Я посмотрела на неё. — Теперь лучше. Голос был хриплым, но честным. Элис устроилась рядом и обняла меня за плечи. Только тишина. Свет. Тепло. Рука на моей. Бокал в пальцах. Глоток реальности, который стал лекарством. Монстров не было, сталкер растворился. Они отступили. Или затихли. Или просто не выдержали конкуренции с Элис и вином. Мы уже почти допили второй бокал. Я лежала на кровати, облокотившись на Элис, бокал в руке, щека на её плече. Вино жгло приятно. Тепло растекалось по телу, мышцы отпускало. Но в голове… начала подниматься мысль. Я вертела её, пока не решилась вслух: — Элис… — М? — Дверь была не закрыта. Я не могла не закрыть дверь. Я просто не могла. Это же… мой ритуал. Мой грёбаный пунктик. Я всегда её закрываю. — Я знаю. Именно поэтому мне страшнее. Дверь не была взломана. И ты не могла забыть. Это значит… — Значит, у него есть ключ. Дубликат. Я сказала это тихо. Монотонно. Как диагноз. Пауза. — Или он умелый ублюдок. — …или кто-то, у кого есть доступ. Она глянула на меня. Серьёзно. — Кто-то, кто близко. Кто знает, как ты живёшь. И знает, как тебе отключить свет. Внутри всё сжалось. Я вспомнила лестницу. Темноту. Густой страх. И как я проснулась в тишине. — Он знал, что я боюсь темноты… — Да. И он этим воспользовался. Я прижалась к подушке. На несколько секунд — пустота. — Это он звонил. Это не случайный псих… Он — наблюдает. Он изучает. Он… играет. Элис обняла меня. Тепло. Почти матерински. — Ничего. Мы его тоже понаблюдаем. И, если что, засунем его камеру в задницу. Вместе с дубликатом ключа. В комнате стало вдруг очень тихо. Я смотрела в потолок. И понимала — я могу включить весь свет в мире, но этот человек всё равно мог быть так близко, чтобы его выключить. — Он… может быть в любой момент… рядом. Элис молча взяла мою руку. Сжала. В голове вертится один вопрос: Если он знает, как войти… сколько раз он уже это делал? Я уже начала проваливаться в сон — такой, в котором тело тяжелое, а голова перестаёт соображать. Свет горел. Элис рядом. Тепло. Ничего не шевелится. Даже внутри. И вдруг — меня подбросило. Прямо на месте, на кровати. Как будто разряд прошёл по позвоночнику. — А вдруг у меня дома камеры?! — выдала я в голос, резко, громко, с абсолютной ясностью. Элис аж дёрнулась, чуть не расплескала вино на одеяло. — Ты чё, ёбнулась?! — Нет, серьёзно. КА-МЕ-РЫ, Элис. Как в этих дурацких сериалах. Ну, где психи ставят камеры в душ, в спальню, в лампу, в плюшевого медведя, я не знаю! Я уже села. С широко открытыми глазами, волосы растрёпаны, взгляд бегает по углам комнаты. — Он мог поставить! Он мог видеть, как я сплю. Как я переодеваюсь. Как я… БЛЯДЬ. Элис?! Элис смотрела на меня с лицом "у меня был тяжёлый день, но теперь я несу молот и иду вырывать проводку голыми руками". — Так. Окей. Хорошо. Встань. Сейчас же. — Зачем? — Проверка. Сезон охоты на скрытые камеры. Ты в трусах? Похуй. Подними матрас. Проверь книги. Лампу. Моя очередь — ванная. Если найду хоть одну дырку в стене — клянусь, я её трахну. Я стояла на кровати, оглядывая потолок. — Если он поставил, он, возможно, знает, что мы обсуждаем камеры… — Тем хуже для него. Пусть знает, что мы уже монтируем сериал "Элис и Морин: Охотницы за извращенцами". Я рассмеялась. Всё ещё в панике. Всё ещё на грани. Но уже не одна. Потому что если даже тут окажется камера — пусть она снимет, как две психованные бабы с бокалами вина лезут под кровать с битой и воплями. Мы обшарили весь дом. Под кроватью — ничего. В ванной — только шампунь и мёртвый паук. Лампы — обычные. Книги — пыльные. Плюшевый медведь — грязный, но не шпион. Даже карнизы, розетки и сраные свечки — пусто. Чисто. Без жучков, глазков и стрёмной электроники. Мы сидели на полу, среди вытащенных подушек, перекошенного матраса и перевёрнутого ящика с носками. Я хохотала. Элис пила прямо из бутылки. — Я теперь чувствую себя идиоткой с синдромом преследования, — выдохнула я. — Ты и есть идиотка. Но симпатичная. А главное — живая. И без скрытого порноархива в интернете. Уже хорошо. Я рассмеялась громче. Устало. По-настоящему. Элис встала, вытирая ладони об свои джоггеры. — Ща, на всякий, гляну полку над камином — и всё, считаем дом очищенным от демонов. Освятишь потом святой водой или своим кофеином, как обычно. Она пошла в сторону камина. Место, откуда, как я сегодня слышала — идущий звук. Я об этом даже не подумала сразу. Точнее… забыла. Или вытеснила. Я замерла, глядя, как Элис шарит по полке. Обычно там только свечки, старая фоторамка и маленькая керамическая кошка из отпуска в Портленде. Всё. — Элис… именно оттуда… я слышала звук. — Да? Ну… блядь. Серьёзно? Ну конечно. Давай, сука, вылезай. Она отодвинула рамку. Смахнула пыль. Провела пальцами по задней стенке полки — и вдруг замерла. — Морин… иди сюда. Медленно. У меня снова сжалось в груди. Я подошла. Свет падал косо. Лампа откидывала блики. А Элис стояла с рукой, тянущейся к чёрной точке на стенке внутри каминной полки. Это был маленький круглый объектив. Настолько идеально встроенный в декор, что без света и пыли его не заметить. Она посмотрела на меня. — Бинго. Я онемела. Секунда. Две. — Он… он СМОТРЕЛ? — Он. Блядь. Смотрел. Я шагнула назад. У меня подкосились колени. Всё, что мы только что отпустили — вернулось. Сильнее. Элис сжала челюсть. Подошла ближе. — Это, мать его, камера. Прячется в декоративной щели. Очень грамотно, кстати. Я б не нашла, если бы не пыль. Я закрыла рот ладонью. Мне стало по-настоящему плохо. — Он видел всё… Элис кивнула. Молча. Потом сказала: — Может, и не в реальном времени. Может, просто запись. Но, Морин… Это же пиздец. Я смотрела на объектив. Маленькая чёрная точка. Псевдо-невидимая. Но теперь — выявленная. Глаз, который наблюдал. Снимал. Смотрел. Почувствовала, как внутри всё закипает. Не просто злость. Не страх. Огненный яд. Из груди, из живота, из того места, где ещё недавно пряталась истерика. — Да что ты за животное такое?… Саймон? — шепчу я прищурившись. — СООБЩЕНИЕ ДЛЯ ЭТОГО ЁБАНОГО ДЕГЕНЕРАТА. Я взяла свой бокал, медленно сделала глоток — и поставила его на стол. Смотри, ублюдок. Я в кадре. Я смотрела прямо в камеру. Глаза горели. Я знала это. Я видела себя со стороны. Я была красивой. Угрожающей. Уставшей до смерти. И ужасно злой. Я говорила ровно. Чётко. Это был тон приговора. Мой голос был низкий. Хриплый. Уверенный. — Кто бы ты ни был — ты в ебаный конец ахуел. Ты поставил камеру в МОЁМ доме? Ты вошёл в МОЙ дом? И посмел напугать МЕНЯ? С хуя ли ты решил, что тебе это можно?Понятия не имею, как ты оказался внутри. Но я сожгу твой мозг, твой хард, твой жёсткий диск, и твою блядскую душу. — Я разъебу тебя, если ты появишься здесь снова. Я отрежу твои грёбаные яйца и повешу их себе на шею. Ты думаешь, ты охотник? Ты просто хуй с камерой. Элис молчала. Я слышала, как она медленно выдыхает за моей спиной. Я наклонилась ближе, почти шепча. — Удали себя, блядь. И показала два средних пальца. Прямо в этот маленький чёрный глаз. Я снова взяла бокал. И залпом допила. Вино было горячим. Горло обожгло. Но сила вернулась. А за спиной Элис хрипло выдохнула: — Святая блядская мать, я тебя боюсь. Я аж захотела себе такую речь на рингтон. Я повернулась к Элис. — Попадёшь камерой в мусорное ведро? — спросила я спокойно. Почти лениво. Как будто речь шла о смятой бумаге, а не о глазах чужого извращённого ублюдка, который следил за мной. Элис посмотрела на меня, приподняв бровь. — Ты хочешь с разворота, или с эффектом уничтожения? — Как тебе больше нравится. Главное — чтобы с унижением. Она не колебалась. Покрутила объектив в пальцах, как драгоценность, которую она сейчас отправит в ад. — Уебанский глаз Саурона, блядь. До свидания. И — швырок. С четким, сочным звуком камера врезалась в стенку мусорного ведра и свалилась внутрь. — Десять из десяти. Пошёл нахуй. Я глубоко вдохнула. Тот самый, когда не просто воздух — а как будто тебе разрешили жить дальше. И вдруг вспомнила. — У нас же завтра выходной. И у меня, и у тебя. Точнее — уже сегодня. Она усмехнулась, откидываясь на спинку кресла. — Ага. Впервые выходной, который начинается с охоты на монстра и экзорцизма с бокалом вина. Я на секунду прикрыла глаза, а потом потянулась к сумке. — Мне нужно покурить. Будешь? — Разумеется. Я после этого не то что покурю — я, может, даже травку разведу. Я нашла мятную пачку. Ментол. Эти тонкие палочки, которые казались слабенькими, но именно они всегда выравнивали мне нервы. Я достала две, подала одну Элис. — Ты зажигалку где в последний раз теряла? — Я? В аду. Прямо на жопе дьявола. Ща найду. Она полезла в карман и вытащила любимую зажигалку в виде черепа, которую дарила себе на Хэллоуин. — На. — Блядь, — выдохнула я, затягиваясь. — Я думала, что умру нахуй сегодня. Или уже. Просто… всё. Всё, блядь. Конец. Я качнула головой. Медленно. Как будто так можно вытрясти остатки ужаса из черепа. — Это ж надо было меня так довести, Элис. Ты понимаешь? Я посмотрела на неё, и её лицо было светом в сигаретном дыму. Её глаза — уверенные. Как всегда. Она молчала. Потому что знала — сейчас я должна сказать. До конца. — Я чувствовала такой страх, который... Я даже не знала, что такой существует. Понимаешь? Не тот, когда тебе страшно. А когда ты — уже не ты. Когда ты не человек. А просто оболочка, с дыханием и криком внутри. И ты не можешь двигаться. Не можешь открыть глаза. Потому что если откроешь… он будет там. Я сделала ещё одну затяжку. Длинную. Жадную. Потом опустилась на её плечо. Медленно. Почти без сил. Просто нашла опору. — Это какой-то пиздец… — прошептала я уже тише. — Я никогда не оставалась в темноте, так как сегодня. У меня всегда получалось от этого скрыться. Элис не ответила сразу. Она просто положила голову на мою. — Да. Пиздец. Но ты выжила, Морин. И теперь куришь ментол с видом на улицу, рядом со мной, а не под кроватью в собственной моче. И если это не победа — я не знаю, что тогда. Я усмехнулась. Слёзы снова стояли где-то глубоко. Но уже не вырывались. — Спасибо, что приехала. — Заткнись. Я твой личный спецназ. Если будет вторая серия — вырвем ему позвоночник. Я усмехнулась, криво, по-уставшему, с дымом в лёгких и пеплом на губах. — Лучше возьми скальпель и кастрируй его. Как котов в клинике. Только без наркоза. Прямо на кухонном столе. Элис фыркнула. — Вот за это я тебя и люблю. У тебя идеальный вкус к мести. Даже кастрацию превратишь в акт искусства. Я хмыкнула, уткнувшись щекой ей в плечо. — Я сфотографирую его яйца, если что. Повешу в галерее под названием "Переступил черту". — И подпись — "Морин Грейвс. Портрет внутреннего покоя". — Ага. Стабильная я, стою с бокалом вина и мешком с яйцами. Мы обе рассмеялись. Уже без напряжения. Без паники. Я сделала последнюю затяжку. Погасила сигарету в керамической пепельнице с надписью “Bad bitches don’t cry”, которую Элис мне когда-то подарила. И выдохнула. — Я всё ещё немного разваливаюсь, но хотя бы теперь — с юмором. Элис вытянулась, потянулась и кивнула. — Так и живём, милая. Страх — это одно. А мы — другое. У нас скальпели и шутки. Он не вывезет. Мы легли в постель почти молча. Не потому, что нам нечего сказать, — просто больше ничего не нужно. Элис рядом, на её плече отпечаталась складка от подушки, волосы распущены и пахнут клубничным шампунем. Я утыкаюсь носом в её плечо, и она машинально кладёт руку мне на спину. Как будто так и должно быть. Элис — это дар. Кто бы ещё примчался ко мне в три часа ночи? Да никто. И я бы сделала для неё то же самое. Бита — под кроватью. Телефон — экраном вниз. Антистрессовый фаллос — выключен, но всё ещё с нами, как талисман, как мем, как напоминание о том, что жизнь всё ещё абсурдна. Теперь я не могу спать в темноте даже с Элис. В ванной горит свет. И ночник. И тёплая гирлянда вдоль стены, которую я когда-то повесила «для уюта», а теперь она просто обязана гореть. Первый этаж тоже освещён. Слабым тёплым светом, как будто теперь мой дом — живая крепость, где нет места теням. Я закрываю глаза. Дыхание выравнивается. Мир медленно гаснет, но не до конца. Потому что мне теперь нужен свет. Я всё ещё немного разваливаюсь на части. Но сегодня — не от страха. Сегодня — от усталости. И, может быть, даже от ощущения, что кто-то рядом поддерживает моё тело, когда мне самой на него наплевать. Элис спит. И я — засыпаю.