Глава 4. Малакай

Сижу в машине, наблюдаю. Ламп на аллеях почти нет — всё тонет в сером мраке, и только редкие фонари выхватывают участки тропинки, как кадры из чёрно-белого фильма. Пусто. Тихо. Холодный воздух лизнул стёкла, и я не сразу заметил её. Но она вышла. В кроссовках. В чёрной облегающей спортивной куртке и спортивных леггинсах. В наушниках. В собственном ритме. Я натягиваю чёрную толстовку, которая скроет моё лицо, оставив только глаза. Уже темно, но ей всё равно незачем меня видеть. Выхожу. Тихо. Сначала просто иду. Не прямо за ней. Параллельной дорожкой. Смотрю, как она пробегает, как плечи двигаются в такт дыханию. Она будто растворяется в темноте — маленькое, ускользающее пятно света. В груди зудит. Под кожей начинает кипеть что-то знакомое, но давно забытое. Животное. Я не псих. Не маньяк. Я просто больше не могу смотреть издалека. Я хочу ближе. Не чтобы взять — чтобы почувствовать. Её дыхание. Её Реакцию. Её настоящую. Я перехожу на другую сторону дорожки. Сближаюсь. Разворачиваюсь. Жду, пока она подойдёт ближе. Потом — начинаю бежать. Не быстро. Спокойно. Размеренно. Я знаю, что она услышит шаги. Я хочу, чтобы услышала. Хочу, чтобы почувствовала — как мурашки поползут по спине. Как кровь побежит быстрее. Хочу, чтобы её тело заиграло на пределе. Она оборачивается. Останавливается на секунду. Секунду — и всё. Паника. Бежит. Резко, быстро, без оглядки. Я бегу за ней. Не чтобы схватить. Не чтобы догнать. Слышать, как её дыхание рвётся наружу. Как страх делает её живой. Она влетает в поворот, петляет, цепляется взглядом за фонари. У неё отличная реакция — она всё понимает. Быстро. Но у неё нет шансов. Она ускоряется, но я ближе. Я почти касаюсь её тени. Она срывается влево, сбегает с дорожки, к деревьям. Пытается запутать. Умно. Но я уже почти дышу ей в шею. Она резко оборачивается. Расставляет руки перед собой, как будто это щит. Запыханная, злая, как чёртова фурия. — Что тебе, блядь, нужно?! — выдыхает она с яростью. Я замираю — потому что это идеально. Вот она. Настоящая. Она боится — но злится. Дикая. Резкая. Яростная. Я не отвечаю. Просто смотрю. Она дышит тяжело, грудь ходит вверх-вниз. Её глаза в темноте — не серые, не голубые, а чистый лед. Она живая. Целиком. Без маски. Я издаю смешок. Тихо. Почти ласково. И делаю шаг. Она пятится. Спиной к дереву. Правильно. Я медленно приближаюсь. Наслаждаясь тем, как она держится. Без крика. Без слёз. Только напряжение в теле, как струна. Склоняюсь — и понимаю, какая она крошечная. Моя тень накрывает её целиком. Как будто я здесь, чтобы поглотить. Я не должен. Но я уже я здесь. Пути назад нет. Я поднимаю руку. Касаюсь её щеки. Кончиками пальцев. Скользя к линии челюсти. Она не двигается. Только дышит резко, губы приоткрыты. Ни звука, ни попытки уйти. Я почти чувствую, как стучит её пульс. Она не отводит взгляда. И это... чертовски заводит. Наклоняюсь чуть ближе. Не для поцелуя — просто, чтобы вдохнуть. Я вдыхаю воздух рядом с ней — и немею на мгновение, ловя её запах. Всё. Застреваю. Я всё думал, как она пахнет? Перебирал варианты, пытался угадать — и ни один не оказался верным. Не сладко, не цветами, ни кофе, сигаретами или чем-то фруктовым. Чистота. Не в переносном, а в самом прямом смысле. Пахнет как свежевыстиранная простыня, которую только что сняли с верёвки. Как хлопок, высохший на солнце. Как дорогое мыло. Как-будто только что вышла из облака. Я не знаю, что это. Наверное, парфюм. Но не похожий ни на один, что я помню. Это пахнет не женщиной из рекламы, а женщиной из реальности, в которую почему-то хочется зарыться лицом. Не сладко. Не приторно. Чисто. До абсурда. И меня это сносит. Холодный, чистый запах. Как белая ткань. Что-то хрустящее, будто только из сушилки. И под этим — кожа. Тёплая, живая. Её запах. Просто сука, идеальный. Хочется уткнуться в неё и не отпускать. Она пахнет, как утро, в котором не хочется вставать из постели. На секунду я замираю, почти закрываю глаза. И я впервые за долгое время не знаю, что делать дальше. Вот так и умирают сильные мужчины. Мыло, порошок и кожа — потрясающе. Это не духи. Это мой новый личный фетиш — кинк подтверждён. Моя рука зависает. Вторая — напряжённо висит в воздухе. Я знаю, что делаю. Это не порыв. Это решение. Потому что я хочу знать. Хочу знать, насколько она настоящая. Насколько далеко зашла та игра, в которой я сам себе лгал, будто просто наблюдаю. Хочу проверить. Всё. До конца. Я опускаю руку. Медленно. Она не двигается. Мои пальцы находят её между ног — через тёмную ткань, медленно, почти лениво. Не грубо. Легко. Просто касание. На вдохе замираю. Мокрая. Момент превращается в точку невозврата. И всё — меня нет. Это не страх. Не паника. Это её тело. Это реакция. Живая. Настоящая. Она дрожит — и промокла. От чего? От страха? От моей руки? И в этом — что-то ужасающе правильное. Она поняла, что я монстр. Она должна была кричать. Бежать. А вместо этого её тело сказало «да». Всё внутри сжалось до одной, болезненно сладкой мысли: Она — не просто интерес. Не просто мания. Она — причина. Причина, по которой я больше не могу быть прежним. Причина, почему я сорвался. Почему наблюдения перестало быть достаточно. И, может быть, теперь я чудовище. Но я всегда им был. Я наклоняюсь ближе. Нависаю над ней. Дышу медленно, чувствую её тепло, её растерянность, её сбивчивое дыхание. Лицо почти вплотную к её щеке. Она дрожит. Не убегает. Не умоляет. Просто стоит. Ждёт. — Тебе страшно? — шепчу я, низко, хрипло, почти с лаской. Как будто интересуюсь по-настоящему. Как будто это игра. А на самом деле — проверяю пределы. Не её. Свои. Она не отвечает. Только смотрит в глаза. Пальцы ощущают каждый миллиметр ткани между нами. Я двигаюсь медленно, как будто ещё можно передумать. Едва заметно надавливаю — не чтобы заставить, не чтобы взять. Чтобы почувствовать. Глубокий вдох. Почти судорожный. В животе сжимается. Это реакция. Её тело знает, даже если голова отрицает. Даже если рот хотел бы закричать. Я чувствую, как всё во мне сдвигается. Я больше не сторонний наблюдатель. Я — участник. Вторжение произошло. Тихо, но бесповоротно. Я задерживаю дыхание, а потом резко отпускаю. Убираю руку. Смотрю ей в лицо. Она до сих пор не двигается, но дышит — быстро, шумно. Как будто сражалась. — До встречи, Морин, — говорю я спокойно, не торопясь. И смотрю, как в её глазах разгорается что-то новое. Не ужас. Понимание. Сейчас, она поняла, что незнакомец знает её имя. Скоро, она поймёт, что не сможет убежать от меня. Я поворачиваюсь и ухожу в темноту. Не бегу. Не скрываюсь. Просто исчезаю в ней. Пока она всё ещё стоит, прибитая к дереву. Вот и всё. Она знает. Её имя вылетело из моих уст. Я поставил крест. Она может бояться, может злиться, может притворяться, что это ничего не значит — но теперь она будет думать. Каждую ночь. Каждый раз, когда пойдёт одна. Каждый раз, когда кто-то позовёт её по имени. Морин. Морин. Морин. Никто больше не произнесёт его так, как я. С привкусом. Мне этого было мало. Как только я услышал, как она выдыхает "что тебе блядь нужно", как посмотрела прямо в лицо тьме — всё. Там щёлкнуло. Внутри. Глубоко. Я понял: мне нужно, чтобы она смотрела так только на меня. Я не чувствую вины. Вообще. И это, наверное, самое страшное. Потому что то, что я сделал — это уже не «просто интерес». Это уже не вуайеризм. Это территория, на которую заходят, только если намерены сжечь всё дотла. А я — намерен. Я хочу, чтобы она думала обо мне, когда трогает себя ночью. Хочу, чтобы сравнивала всех с тем, что почувствовала под моими пальцами. Чтобы ненавидела за это. Чтобы искала меня в каждом силуэте в темноте. Всё, детка. Не знаю, кто у тебя был раньше. Знаю одно: они были слишком нормальными. А ты, возможно — слишком правильной. А теперь? Теперь ты стояла, прижатая к дереву, и под моими пальцами горела, как спичка. И это не забывается. Не вымывается. Теперь, я привидение, что мешает тебе уснуть. Я не оборачиваюсь. Не потому что боюсь чего-то увидеть — наоборот. Я знаю, если повернусь, то вернусь. И уже не остановлюсь. Снесу всё к чёрту. А мне нужно продержаться ещё чуть-чуть. Немного. Совсем немного. Чтобы сделать это красиво. Мне нравится чувствовать, как она всё ещё там. Стоит, застыв, в шоке, дрожи, непонимании. И запах её — всё ещё в лёгких. С ума сойти. Я медленно иду к машине, как будто каждое движение — продолжение той встречи. Сажусь за руль. Закрываю дверь. Не завожу. Просто сижу. Улыбаюсь. Почти по-доброму. Как будто весь вечер — это шутка, которую я понял только сейчас. Но нет. Это не шутка. Это, сука, начало. Зверь внутри доволен. Он получил не плоть — ощущение. Подтверждение. Она настоящая. Она реагирует. Она чувствует. Это не женщина. Это ловушка. Я шёл на неё, думая, что играю, а вышел — на привязи. Но я не против. Впервые — не против. Я сам, наверное, знал — если коснусь её, то не смогу остановиться. И всё же прикоснулся. Потому что ждал этого. Я убеждал себя, что смогу держаться в тени. Смотреть. Дышать рядом. Но стоило ей взглянуть прямо на меня — и всё полетело к чёрту. Хочу снова почувствовать, как она напрягается под рукой. Как не знает, что делает её тело. Хочу видеть, как это растёт. В ней. Во мне. Между нами. Я трогаюсь с места, медленно. Теперь я хочу видеть, что она сделает. Сотрёт ли этот вечер из головы. Придумает себе объяснение. Расскажет подруге, что "это был просто какой-то псих", и пойдёт дальше? Нет, Морин. Ты уже не пойдёшь дальше. Теперь ты идёшь ко мне. Бар назывался «Lowlight» — ублюдочное место на грани классики и позора. Полумрак, бетон, мрамор, запах старой крови, въевшийся в деревянные панели — всё здесь напоминает, что раньше вопросы решались стулом по лицу, а не переговорами. Интерьер с претензией на стиль, но с амнезией по поводу вкуса. На мне — чёрный костюм, белоснежная рубашка, тёплый плащ, туфли, в которых можно выносить приговор. Под плащом — пистолет, естественно. Я же не идиот. У стойки — знакомый тип по прозвищу Химера. Лицо — как после беседы с мясорубкой, три шрама, мёртвый взгляд. А в углу — мой заказчик. Спиной к стене, как положено. Пальцы в кольцах, рубашка расстёгнута на одну пуговицу больше, чем нужно, поверх — верблюжье пальто. Маникюр — как у восковой фигуры. Ему лет пятьдесят, но он всё ещё пытается выглядеть как стильный ублюдок, а не как сутенёр на пенсии. Зовут его Марио. Хотя, если верить слухам, он из Брайтона и настоящее имя у него — Колин. Но сейчас он босс. Хозяин подпольных боёв, где мужчины бьют друг другу челюсти ради чужих ставок и дешёвой славы. — Эшвейл, — бурчит Химера, даже не поворачиваясь. — Выглядишь как тип, который пришёл трахнуть похороны. — А ты — как продавец хот-догов, — бросаю я, проходя мимо. — Где мой чай с мёдом и пеплом? Он фыркает, но ставит передо мной бурбон со льдом — потому что знает, что я не пью тёплое дерьмо. Я направляюсь к столику. Сажусь неспешно, как будто за семейным ужином, где все давно готовы кого-нибудь отравить. — Марио, — киваю, глядя на него поверх стакана. — Малакай, — отвечает он, как будто между нами не было пяти лет молчания, а всего один неудачный вторник. Он достаёт сигару. Не закуривает. Просто крутит между пальцами, будто ищет, где у неё кнопка "решить всё". — У меня проблема, — произносит он наконец. Голос сухой, как банковское извещение. — Один из бойцов сломался. — Удивительно, — говорю я, отпивая бурбон. — С учётом того, что вы держите их как цепных псов на диете из пива и унижения. — Этот пёс должен был лечь в третьем раунде. Ставки были сделаны, бабки в деле, все довольны. Всё шло гладко. А потом — сюрприз. Видимо, в нём проснулся дух Рокки. Зовут — Маркус Дейн. — Уже звучит как пиздюк, — замечаю я и делаю глоток. — Что дальше? — Сразу после боя он смылся. Телефон — в мусор, девчонка — в слёзы, работа — к чёрту. Я уже три дня шью нитки по всей грёбаной карте. А мне, между прочим, должны сто сорок пять штук. Никто не может его найти. Значит, пора звать уборщика. — Сколько? — спрашиваю, не торопясь. Не потому что торгуюсь. Просто хочется знать, стоит ли марать руки. Он смотрит прямо в глаза. Спокойно, как будто назначает цену за подержанный холодильник. — Двадцать пять — если найдёшь. Тридцать пять — если вернёшь деньги. Он, сука, поставил на себя. Я хочу, чтобы он стал сказкой на ночь. Чтобы каждый, кто вздумает меня наебать, знал, чем это заканчивается. Я не двигаюсь. Только поднимаю бровь. Сумма — не восторг, но и не плевок в лицо. Средний заказ. Не ради денег. Ради формы. Ради чистоты процесса. В голове уже щёлкают шестерёнки: если пёс смылся, значит, кто-то либо прикрыл его, либо проглядел. А значит, где-то есть нитка. Я отпиваю бурбон. Не торопясь. Вдох, выдох. — Подходит, — говорю. — Где последний след? Химера бросает на стол фотографию Маркуса, с обратной стороны которой приписка от руки: «54-я улица, рядом с бывшим мясным складом. Видели три дня назад.» — Кто видел? — Один грузчик. Говорит, парень маячил там вечером, курил у ворот и что-то ждал. Потом исчез. Я смотрю на фото. Склад на 54-й… Там давно уже только призраки и наркота по вечерам. — Найду, — встаю, делаю последний глоток. — Жди весточки. — Люблю, когда ты так говоришь, Эшвейл. Всё как-то сразу становится проще. Надеюсь, ты будешь жесток, — отвечает Марио, не улыбаясь. Он знает, это не просьба к мастеру. Это — заказ мяснику. Я ухожу. Поднимаю воротник. Внутри тепло. Снаружи — холод, влажный и липкий. Но мне нормально. Я — из тех, кому нормально. А чья-то физиономия, которая когда-то считалась лицом, уже вертится в голове в замедленном повторе. Сиэтл делает всё, чтобы ты чувствовал себя нежеланным. Город дождя и сожалений. Я достаю из кармана пачку сигарет, прикрываю пламя ладонью. Затягиваюсь. Сладкий дым — как щелчок по затылку. Фокусируется всё. Резко. Маркус Дейн. Придурок с чувством собственной значимости. Смылся, как мышь в сортире, оставив после себя вонь и недостачу. Я сажусь в машину. Пальцем провожу по фото. Лет двадцать семь. Волосы зализаны, взгляд уверенного в себе дебила. Улыбка «я теперь звезда». Думает, что раз он всех наебал, то теперь он король. Он не понял, что выиграл не бой, а лотерейный билет в ад. Мой ад. Где я — главный распорядитель вечера. На 54-й улице холодно даже мертвецам. Складской район давно заброшен. Всё прогнило до костей, стены покрыты слоем безнадёги толщиной в десятилетие. Именно сюда, по слухам, привёл последний след Маркуса. Сюда уже приходили люди Марио. И отсюда же уходили — ни с чем. А значит, я должен быть умнее. Или злее. Лучше — оба. Я выруливаю во двор. Мокрый асфальт, лужи, мусор — всё как всегда. Из вентиляционных решёток тянет пар. Сырая вонь. Промозгло. Вспоминаю: где-то здесь должен быть Берни. Если кто и видел Маркуса, так это он. Маленький слизняк с лицом школьного лаборанта и манерами мыши, которая пережила атомную войну. По-моему, он до сих пор должен мне сотню баксов за «неудачный» вечер с подменой машин. Даже удивительно, что он ещё жив. Хотя, может, просто никто не считал его достаточно интересным, чтобы убить. Торможу у ржавого чёрного входа — табличка «STAFF ONLY» висит на одной петле и шатается, как пьяная. Берни раньше ошивался здесь, в подсобке. Если не сдох от собственной паранойи, должен быть внутри. Год назад он приторговывал инфой за копейки, работал на всех сразу и врал каждому в глаза. Память у него, правда, цепкая. Особенно, если прижать. Я выхожу из машины. Закрываю дверь медленно, с тихим щелчком. Обхожу здание, перешагиваю через мусорный мешок. Чёрный ход — почти мёртв: облупленный, с подписями маркером и запахом мокрого картона. Я толкаю дверь плечом — она срывается с запора и открывается со скрипом, как будто давно этого ждала. Внутри — полумрак, пахнет жиром и дешёвой лапшой. Из-за двери доносится радио. Кто-то бубнит под хриплый бит, фоном — чавканье. Я захожу. Берни сидит за столом, уставившись в пластиковый контейнер. Колу запивает лапшой. В одной руке — палочки, в другой — подозрения. Жир блестит на подбородке, свисает каплей с подбородка на майку с пятнами соевого соуса. Он выглядит, как человек, который уже сдался, но ещё не понял этого. — Закрыто, нахуй, — бурчит, даже не оборачиваясь. Я ухмыляюсь, презрительно оглядываю помещение. Воздух тяжёлый, как похмелье. Пыль, картон, гниющий запах старого фастфуда. Углы завалены каким-то барахлом, на микроволновке стоит пепельница с окурками, будто это алтарь никотину. — Как можно так жить… — почти шепчу себе, и он это слышит. Он замирает. Медленно поворачивает голову. Его взгляд — как у крысы, которую застукали на кухне: бегает, щурится, мечется от выхода к выходу, будто уже прикидывает траекторию побега. — …Эшвейл? — голос чуть сипит. — В яблочко. Он вытирает рот рукавом, встаёт слишком резко — будто хочет изобразить уверенность, но срывается на полпути. Я кладу руку ему на плечо и мягко, почти с заботой, сажаю обратно. Не резко. Как будто по-дружески. Как будто мы просто болтаем. — И какими судьбами? — лепечет он, пытаясь придать голосу лёгкость. — Недавно ко мне приходили люди Марио… теперь ещё ты. О, значит они сюда уже заглядывали. — Видишь ли, Берни, — говорю я, доставая сигарету. — Когда Марио чего-то не узнаёт с первого раза, он начинает грустить. А когда он грустит — он посылает меня. Я закуриваю. Медленно выдыхаю дым в потолок. — А я, в отличие от его людей, не люблю спрашивать дважды. Он громко сглатывает. — Говорят, Маркуса Дейна видели у складов, — произношу спокойно, будто обсуждаем прогноз погоды. — Я не видел. Не знаю. Имя мне незнакомо. Я стряхиваю пепел — прямо в его лапшу. Небрежно. Почти вежливо. Ловлю его взгляд. Долго. Он начинает дёргаться, как заика на допросе. Я улыбаюсь. И чего он так нервничает? Лицо у него — как у крысы, пойманной за сыром. Не верю ни на грамм, что Берни совсем не в курсе. Возможно, он даже знаком с Маркусом. Возможно, просто ждёт, пока я сам предложу цену. Торговаться он умеет. Но тогда почему молчал, когда приходили люди Марио? Соврал им. Надеясь продать инфу подороже. Хотя чего там — их он мог испугаться. Они не платят за информацию. Они её выбивают. — Я жду, Берни. Рассказывай. Он посмотрел на меня и выдохнул. Будто сдался. Правильный выбор. — Это было… пару дней назад. Он выглядел как… ну, как придурок. Паниковал. Кого-то искал. Я затягиваюсь сигаретой. Медленно. Наклоняюсь к нему, пока дым не начинает щекотать ему нос. — Придурок, говоришь? — голос у меня низкий, ленивый. — Паниковал, искал кого-то. Интересно. А ты — почему не сообщил Марио? Он вздрагивает. Начинает мяться, как школьник у доски. Смотрит на меня, потом на сигарету, потом — снова на меня. Куда бы ни посмотрел — везде пиздец. — Где он был, что делал? Он опускает глаза. Правильно. Глаза — зеркало души. А у него там сейчас маленький туалет и надпись «занято». — Стоял у дальнего входа, курил. Видно было — на измене. Болтал с кем-то по телефону. Я не всё услышал, но пару слов зацепил… Я делаю шаг ближе. Он сбивается на шёпот, будто от этого станет безопаснее. — Он говорил, что нужно "держаться до конца недели", и что "Нэнси всё уладит". Потом добавил, что "Грейсон — надёжный вариант". Думаю, он хотел с ней уехать. Или уже спрятался с ней где-то. — Уехать? Куда? — Не знаю. Но звучал так, будто это план. Типа... «переждать», «свалить», «начать сначала». Влюблённый дурак, короче. — А кто такая Нэнси? — Без понятия. Но он упомянул, что у неё есть "свои связи" и "своё место". Может, она его и прячет. Грейсон и Нэнси. Я улыбаюсь — тепло, почти по-отечески. Вдыхаю, смотрю ему в глаза сквозь дым. Кажется, не врёт. Он моргает быстро, будто пытается стереть экран смерти перед глазами. — Я не… — Спокойно, — говорю я и встаю. — Я в настроении. В этот раз. Бросаю бычок в его лапшу. — Если ты соврал, я вернусь. И съем твою собаку. Ты перестанешь быть Берни. Станешь берёзкой. Я пересажу тебя. Под асфальт. Я бросаю купюру на стол. — За инфу. И чтобы потом не скулил, что тебя кинули. Он быстро кивает, как будто хочет вбить себе в голову. Я выхожу. Дверь за мной хлопает. На выходе я прикуриваю ещё одну сигарету. Грейсон. Отлично. Значит, Маркус решил залечь на дно. Значит, я уже близко. Открываю телефон. Контакт — Брик. Мы не болтаем. Только запросы и ответы. Печатаю: «Нэнси. Может, всплывала в аптечных делах, мотелях, или в системе "неотложки". Район Грейсон. Связана с одним подпольным бойцом, Маркусом Дейном. Он мог у неё жить или скрываться. Нужен адрес или зацепка.» Теперь только ждать. В Грейсоне, может, и десять Нэнси, но эта — особенная. Ради неё он, видимо, и рванул. Деньги, побег, розовые грёзы. Смешно. Жалко. Но мне даже нравится, когда всё так по-дурацки просто. Сажусь в машину. Закрываю дверь. Внутри — тепло, тишина, будто кто-то поставил мир на паузу. Я откидываюсь назад, выдыхаю. В мыслях не Грейсон, не Маркус, не Нэнси. Морин. Моя проблема в голове. Всё остальное смазано, как фон за фокусом. Только она — резкость. Лицо. Запах. Реакция. Тонкая, маленькая, сжата между деревом и зверем, которого сама же вызвала. Она была такой живой в тот момент. Наверное, больше, чем когда-либо. Я хотел только посмотреть… Вру. Хотел коснуться. Хотел проверить. Теперь уже знаю. Тепло её тела до сих пор под кожей. Глаза закрываются сами собой. Я пытаюсь представить её чистый запах. Слышу её дыхание, как будто она рядом. Слышу, как говорит — "что тебе, блядь, нужно", — и это звучит как музыка. Почти как признание. Грудь сдавливает, но не больно. Напряжение. Привязанность? Нет. Это зависимость. Проваливаюсь. Минуты тянутся. Полудрёма. Где она — между пальцами. Где я — не чудовище, а просто тот, кто хочет остаться рядом. На секунду. Вибрация. Резкая. Телефон гудит на панели. Я дёргаюсь, выныриваю из пустоты. Смотрю на экран — Брик. Сообщение короткое: «Нэнси Коулман. 28. Ранее работала в аптеке. Несколько вызовов по скорой — вероятно, передоз. Адрес — мотель "Риверсайд", Грейсон, 32А. Регистрировалась два дня назад. Есть фото. Приложить?» Я улыбаюсь. Вот и нитка. Тонкая. Но теперь я знаю, в какую сторону тянуть. Я набираю в ответ: «Приложи.» Через пару секунд прилетает фото — мутное, с камер видеонаблюдения. Она — Нэнси. Сгорбленная, в капюшоне, с каким-то рваным рюкзаком за плечами. Голова опущена. Кто-то рядом, в тени. Не видно лица, но я и без подсказок знаю — это Маркус. Это он. Моя мышь. Щелчок по мозгу. Всё. Я в охоте. Я усмехаюсь, прикуриваю, и медленно трогаюсь. Ловлю себя на том, что улыбаюсь, как будто впереди свидание. Только вместо цветов — пистолет под пальто. Вместо фразы «рад тебя видеть» — предчувствие звука ломающейся челюсти. На панели мигает свет — я жму на кнопку аудио. Выбираю трек. Щелчок, треск — и по салону разливается самый неуместный пиздец, который я мог придумать. Весёлая, зубодробительная, нелепо-радостная, как будто еду кататься на карусели с бензопилой. Идеально. Я улыбаюсь в зеркало. Зверь внутри довольно облизывается. — "Tip-toe through the window — by the window, that is where I’ll be..." — пищит этот ублюдочный голос Tiny Tim. Калейдоскоп абсурда. Абсолютная жуть. Я усаживаюсь поудобнее, делаю громче. Машина трогается. Медленно. Улицы начинают ползти мимо. Свет фар разрезает туман. Подпеваю вполголоса: — "Come tip-toe through the tulips with me-e-e..." Губы растягиваются. Это не радость. Это предвкушение. Песня психа. Настроение — расчётливое. Весёлое. Лёгкое. Я напеваю. Чуть слышно. С наслаждением. Пальцы барабанят по рулю в такт. Нэнси, милая, если ты действительно с ним — ты ошиблась адресом, ты ошиблась мужчиной, ты ошиблась временем. Я врубаю песню громче. Окна дрожат от этого цирка. — Tiptoe… through the garden… by the garden… of the willow tree… В голове пляшут мысли о Морин. Как она смотрела тогда. Как дрожала. Как ничего не сказала, но сказала всё. Щёлк — и она снова в голове. Я ругаюсь. Полушёпотом: — Блядь. Надо будет заехать к ней попозже. Улица за окном — унылое сборище кирпича, бродяг и дешёвых надежд. Я мимоходом бросаю взгляд на пейзаж. Мамашка тащит коляску, не глядя по сторонам. Подростки сидят у пиццерии, уткнулись в телефоны, ржут. Бомж с ведром горящего мусора курит самокрутку, трёт ладони. Обычная картина. А я еду за пиздюком, который сорвал джекпот, чтобы спрятаться под юбкой девочки, нюхающей таблетки через день. И, по иронии, мне нравится, что он решил залечь в месте, где всё пропитано чужими срывами. Мотель "Риверсайд" — это такая дыра, что сама депрессия сюда заселяется на почасовую. Я был там однажды. Ловлю себя на мысли, что хочу, чтобы он был там. Чтобы не пришлось играть в догонялки. Чтобы всё было просто. Мотель появляется как привидение из тумана — облезлая вывеска, вечно мигающая буква R, будто кто-то хотел, чтобы он назывался "ивесайд". Ну, здравствуй, уютненький. Двухэтажный ублюдок в стиле «пережил девяностые, но остался в них». Я заглушаю машину, надеваю чёрные кожаные перчатки и выключаю музыку — Tiny Tim замирает на слове «…me…». Будто вздёрнулся на последнем вдохе. Окна мотеля завешены шторами, за которыми, я уверен, уже что-то гниёт. Где-то орёт телевизор, где-то плачет ребёнок, где-то два тела сливаются в нечто похожее на секс — но с глухим звуком поражения. Я выхожу. Закрываю дверь машины мягко. Без звука. На мне чёрное пальто, под ним — оружие, но мне оно пока не нужно. Асфальт хрустит под подошвами. Я двигаюсь неторопливо, будто просто заселяться пришёл. Здание вблизи пахнет затхлой плесенью и влажной обивкой. Классика. За стеклянной дверью — унылый ресепшн, заваленный папками и упаковками с лапшой. Я вхожу. Колокольчик над дверью раздражающе дребезжит. За стойкой — мужчина. Полуразложившийся, кажется. Телосложение "если присесть — больше не встану", взгляд — как у человека, который видел слишком много постельного белья и ни одной надежды. Я подхожу и сразу кладу купюру на стойку. Он поднимает глаза. Медленно. Очень медленно. — Нужен номер, — говорю я. — Маркус Дейн. Или Нэнси Коулман. Есть такие? Он смотрит на меня с подозрением, как будто я только что предложил ему пробежать марафон. Потом вздыхает, поворачивается к компьютеру, что-то печатает одним пальцем. — Второй этаж. Двадцать третий. Окно на парковку. — Потом добавляет, будто вкинул немного юмора: — Сосед жаловался на громкие стоны. Хотя может, это был телевизор. Он тянется за ключом, но вдруг останавливается. Смотрит на меня, прищурившись. — Слушай... если какие-то разборки — лучше снаружи, ага? Тут ковры новые. Ну... почти. Я не отвечаю сразу. Вижу — за стойкой, в углу на стуле, свёрнутая прозрачная полиэтиленовая плёнка. Та самая, которую используют, чтобы не заляпать чем-нибудь пол. Наверное, он что-то чинил. Или собирался. Я щёлкаю пальцами и указываю на неё: — Это я возьму? Он моргает. Дважды. Медленно. — Эээ… ну… конечно, — отвечает он, как будто не уверен, хочет ли знать, для чего именно. — Идеально, — добавляю, больше себе. Он слегка сдувается — как пробка из дешёвого шампанского. Я кладу вторую купюру на стойку, рядом с первой. Достаточно, чтобы он забыл моё лицо. — За беспокойство и молчание. Он кивает. Я забираю ключи, беру плёнку. Поднимаю воротник. Поворачиваюсь и иду к лестнице. Спокойно. Весело. Беззаботно. Как будто сейчас устрою сюрприз на день рождения. В голове всё ещё крутится Tiny Tim. Я насвистываю под нос. Поднимаюсь на второй этаж. Номер двадцать три. Где Маркус должен наконец встретиться с последствиями. Ловлю себя на мысли: они всегда почему-то лезут в двадцать третий. Магическое число кретинов. Пока иду мимо номеров, подбрасываю ключи в воздух. Улыбаюсь. У меня — прекрасное настроение. — Tiptoe through the window… by the window... that is where I’ll be… Останавливаюсь у нужной двери. Замираю. Прислушиваюсь. Пауза. Тишина. Потом — шорох. Что-то задели. Голос женский. И следом — мужской. Ну всё, Маркус. Сюрприз. Я вставляю ключ. Поворачиваю медленно. Щёлк. Дверь открывается легко, без сопротивления. Я толкаю её плечом. Прохожу внутрь. Закрываю дверь за собой — мягко, без звука. Комната дешёвая, воняет потом, сексом и противным дезодорантом. Я молча оглядываю номер. Грязный, тусклый, прокуренный. Обои отклеиваются в углу. Простыня съехала на пол, телевизор показывает пустой экран с надписью «NO SIGNAL». Нэнси в ванной, дверь приоткрыта, оттуда доносится журчание воды. Маркус стоит у окна. В спортивных штанах, без майки. Растянутый, нервный, как собака, услышавшая хруст пакета. Он поворачивается. Замечает меня. Потом — плёнку в моей руке. Я театрально развожу руки — как будто только что встретил старого приятеля в аэропорту и улыбаюсь широко, почти по-дружески. — Привет, Маркус, — говорю я весело. Он делает шаг назад. В глазах — паника. — Блядь, ты ещё кто? — выдыхает. А я всё ещё улыбаюсь и издаю смешок. Будто мы сейчас просто поужинаем. Из ванной выходит Нэнси. Судя по всему, в ней была когда-то красота — хрупкая, уличная. Теперь на лице — следы бессонницы, пара ломких лет и целая аптека внутри. Мокрые тёмные волосы, на губах — след помады, как будто она пыталась быть обычной девушкой, но выбрала не ту дверь. Её лицо смешно окаменело, как только увидела меня. Маркус, вместо того чтобы хоть как-то использовать мозг, делает шаг вбок. Куда-то порывается. Может, к тумбочке. Может, к двери. А может, просто инстинкт выживания сработал. Я перестаю улыбаться. Мгновенно. Лицо становится пустым, голос — холодный и ровный: — А ну, блядь, не рыпайся. Он замирает. Воздух будто сгущается. Я перевожу взгляд на Нэнси. Показываю пальцем на неё и перевожу его на стул у стены: — А ты — сядь. Никакой истерики. Просто приказ. Сухой. Чёткий. Она смотрит на меня, как на гранату с выдёрнутой чекой. Потом — на Маркуса. И садится. Правильно. Умная девочка. Я прикидываю в уме. Плёнку — чуть позже. Сейчас — другое. Хочется сесть. Нормально. Но, сука, в этой комнате всё липнет, как тётка в клубе после пятого шота. Я хмурюсь. Поворачиваю голову. Вижу кресло у окна, рядом — жалкий журнальный столик. Подхожу. Оцениваю взглядом. Мятая обивка, пятна непонятного происхождения. Брезгливо морщусь. Заглядываю в ванную. Слава здравому смыслу — на полке лежит чистое, ещё не тронутое полотенце. Белое. Беру его. Возвращаюсь. Стелю на кресло — аккуратно, как будто жопа у меня с характером. Снимаю пальто. Аккуратно кладу на спинку. Следом — пистолет. Мой любимый Desert Eagle.50. Серебристый, блестит, как украшение, которое убивает. Кладу его на столик, на виду. Они оба смотрят. Нэнси — будто проглотила ледышку. Маркус — как собака, которая не уверена, кусать или бежать. Я сажусь. Спокойно. Расправляюсь. Закуриваю. Дым поднимается лениво. Смотрю на Маркуса. Улыбки уже нет. Всё чисто, спокойно, по-деловому. — Ты лучше тоже присядь. Голос у меня мягкий. Почти дружественный. Маркус стоит. Дышит тяжело. В глазах — метание. То ли сесть, то ли прыгнуть в окно, то ли обоссаться. Я втягиваю дым, смотрю прямо на него. — Расслабься, я ведь ещё даже не начал, — говорю, и в голосе у меня даже легкая насмешка. — Просто поговорим. Ты и я. Без глупостей. Пока. Я смотрю на него чуть дольше, чем нужно. Снимаю сигарету с губ. Пауза затягивается. — Сядь, Маркус. Это не просьба. Он смотрит на Нэнси. Та сидит, в углу и пытается не дышать громко. Я снова улыбаюсь — не ей, себе. Маркус садится. На краешек кровати. Как школьник, вызванный к директору. И я — этот ебучий директор. — Вот и отлично, — говорю я, убирая пепел в пластиковый стакан. Я делаю ещё одну затяжку. Расслабленно откидываюсь на спинку. Говорю медленно, почти лениво. — Расскажи мне, Маркус… ты правда думал, что сможешь кинуть Марио, поставить на себя, забрать бабки и свалить с девчонкой в закат? Он молчит. Я продолжаю: — Или ты просто долбоёб? Понимаешь, тут два варианта. Один — ты хитрый. Второй — ты идиот. А я пытаюсь понять, с кем из них разговариваю. — Блядь. Я… я просто не удержался. Это был мой шанс! — Твой шанс? — переспрашиваю я. — Ты, блядь, решил сыграть в рокировку, когда тебя просили побыть подушкой? Я выдыхаю: — Где деньги, Маркус? Он сглатывает. Долго. Как будто внутри всё высохло. — В... в сумке. В багажнике. Машина на парковке... — Неси. Он не двигается сразу. Смотрит на меня, как будто надеется, что я пошутил. Я не шучу. — Неси, — повторяю. — Я жду. Медленно поднимается. Пальцы дрожат. Смотрит на Нэнси. Она смотрит на меня. — Только без фокусов, — говорю я спокойно. — Если решишь сбежать, я найду тебя. Нэнси, твои родные — ты не хочешь знать, что я могу сделать с ними. Он медленно кивает. Нерешительно подходит к двери. — Две минуты, Маркус. — Я смотрю на часы. — Если через три ты не вернёшься — я выношу ей колено. Выбирай, какое. Он открывает дверь и исчезает за ней. — Как тебе, Нэнси, такой уикенд? — спрашиваю я, глядя как она дрожит. Она не отвечает. Видимо, молится, чтобы этот дегенерат вернулся. Сидит, вжавшись в спинку, скрестив руки на груди, будто боится, что полотенце — единственное, что ещё держит её в целости. На ключице — синяк. Под глазами — тени. Я выдыхаю дым. Медленно. Смотрю на дверь. Когда проходит ровно две минуты и двенадцать секунд, дверь открывается и Маркус входит, запыхавшийся. В руках — спортивная сумка, чёрная, потёртая. Бросает взгляд на Нэнси, потом — на меня. Я смотрю на него, как на студента, вернувшегося на пересдачу. — Вот, — выдыхает он и кладёт сумку на кровать. Я не двигаюсь. — Открой. Он послушно расстёгивает молнию. Внутри — пачки. Перевязанные резинками, вперемешку с каким-то тряпьём и бардаком, но деньги там есть. Много. Я встаю. Беру одну пачку. Пролистываю, на вес, на слух. Настоящие. Вроде даже полные. — Умница, — говорю я. — Уже лучше. Маркус делает шаг назад. Я чувствую, как в комнате снова начинает закипать напряжение. Он надеется, что это всё. Что за этим последует «ну, бывай». Что я просто уйду. Бедняга. — А теперь… — я тянусь к плёнке и параллельно тушу сигарету. Широко улыбаюсь. Тепло. Почти по-отечески. — Давай поговорим о сказках. Я неспешно разворачиваю плёнку. Аккуратно стелю её — на пол, на кровать, на те места, куда обычно летит всё лишнее. Делаю это не торопясь, методично, будто занимаюсь ремонтом, а не расчётом траектории боли. Всё под взглядами этих двоих. Нэнси будто перестала дышать. Маркус — как оленёнок на обочине, увидевший фары. — Нэнси, милая, тебе лучше забыть моё лицо. И выйти. Сейчас. Возьми телефон. Ему понадобится скорая ровно через пятнадцать минут. Я сегодня добрый — предупреждаю заранее. Нэнси не двигается. Я смотрю на неё — взглядом, от которого даже тараканы бы эвакуировались. Она поднимается. Молча. Босиком. С телефоном. Я перевожу взгляд на Маркуса. — А тебе… лучше принять что-нибудь. Обезбол. Или из того, что ты обычно жрёшь, чтобы уйти в туман. Потому что сейчас ты узнаешь, что такое настоящий пиздец. И мне неохота, чтобы ты сдох от болевого шока. Нэнси выходит за дверь. Пауза. Я щёлкаю шеей. И начинаю закатывать рукава. Сказка начинается. Он не сразу двигается. Смотрит на меня, как будто надеется, что я передумаю, и весь этот спектакль с плёнкой — просто шоу. Не передумаю. Маркус дрожащими руками с трудом достаёт из внутреннего кармана маленький пластиковый контейнер. Таблетки. Проглатывает несколько всухую. Горло у него пересохло, видно, как мышцы дёргаются. Я молча смотрю. — Вот и славно, — говорю я и хлопаю его по плечу. Легко. Почти по-дружески. Почти. Он вздрагивает. Плечи напряжены. Челюсть сведена. Он уже в аду — и я ещё даже не начал. Я беру один из подушек, задвигаю её под плёнку, чтобы не выскальзывало. Всё аккуратно. Без суеты. Почти медицински. Я не тороплюсь. Маркус смотрит на меня, не моргая. Я стреляю. В ногу. Он орёт. Падает, корчится, визжит, как поросёнок. Затем разбиваю ему лицо тыльной стороной пистолета. Один раз. Второй. Он падает. Захлебывается кровью. Кричит. Кричит красиво. — Это за твой проёб, — говорю я и опускаюсь рядом, будто мы собрались на пикник. Он сквозь кровь и сопли смотрит на меня. Не то с мольбой, не то с желанием потерять сознание. — А теперь слушай, — голос у меня спокойный, ровный, почти бархатный. Я объясняю ему правила. Медленно. Четко. И с каждым словом его взгляд становится всё более ясным, хотя и затуманен пеленой боли. Подхожу ближе. Сажусь. Беру его за подбородок, приподнимаю лицо. Хочу, чтобы слышал. Чтобы запомнил. — Мне нужно, чтобы каждый, кто посмотрит на тебя, подумал: «Я не хочу, чтобы со мной было так же, как с ним». Потерпи, котёнок. Это цена твоего низкого интеллекта. Я отпускаю его лицо. — А теперь — работаем. Открой рот, Маркус. Шире. Он смотрит на меня, не понимая. Как будто надеется, что я просто хочу, чтобы он сказал "а-а-а". Медленно, как будто это ловушка, что, в принципе, верно, он приоткрывает рот. — Шире, — повторяю спокойно. Он подчиняется. И тут же я действую. Щёлк. Рукоятка пистолета — резко, в одно движение, с точностью молотка — врезается в его передние зубы. Хруст, кровь летит на плёнку. Он вскрикивает, захлёбываясь, сжимает руками лицо, заваливается набок. Я не даю времени на драму. Хватаю его за волосы, за шкирку — неважно, за что попало. Тяну к тумбочке. Он орёт, брыкается, но слабо — боль парализует. — Потерпи, — говорю. — Ещё чуть-чуть. Я хочу, чтобы когда ты заговоришь — все слышали, как звучит пиздец. С силой вдавливаю его лицом в край столешницы — не абы как, а точно челюстью. С характерным звуком что-то внутри трескается. Он завывает. Бьётся. Но не вырывается. Только пускает слюни, кровь и жалкие звуки боли. Я отпускаю его. Он валится на колени, как мешок с мясом. Держится за лицо. Сквозь пальцы — кровь, обломки зубов, слюна, сопли. Всё течёт, хлюпает. В этом месиве больше нет улыбки. Только фарш. Я встаю. Медленно поправляю рукава. — Вот теперь, Маркус… — тихо говорю, наклоняясь ближе. Хватаю его за волосы. Поднимаю лицо. Его глаза заплывшие, зрачки прыгают, как испуганные собаки. — Ты станешь уроком. Очень наглядным. Сказкой. С моралью. Он шепчет что-то нечленораздельное — из разбитого рта вытекает звук, похожий на «не». Но даже он уже не верит себе. Слюна, кровь, лёгкий хрип — наркотик, похоже, начинает действовать. Ему уже полегче. И слава богу. Мне не нужны истерики. Я отпускаю его. И в этот момент в голове — идея. Не резкая. Не внезапная. Скорее — как запах крови, который сносит крышу. Яйца? Я наклоняю голову. Смотрю на него. Нет. Это будет слишком. Слишком животно. А мне нужно — искусство. Я медленно достаю нож из внутреннего кармана пальто. Тяжёлый, с ровным лезвием. Блеск металла на свету — чистый, как предчувствие. Я опускаюсь рядом. Он не двигается. Грудь у него голая, покрыта старой татуировкой — что-то банальное, вроде черепа с крыльями. Классика. Всё равно сейчас мы перепишем его тело. — Терпи. Это важно, — говорю я не громко, почти доброжелательно. — Это как финал сказки. Где герой получает по заслугам. Я прикладываю лезвие к груди. И веду. Первая линия — аккуратная, ровная. Он дёргается, но не сильно. Лезвие прорезает кожу с чуть влажным, скользким звуком. Я слышу, как он выдыхает сквозь кровь. Хочет кричать — не может. Горло сжалось. Тело напряжено, но уже не сопротивляется. Это даже не агония. Это принятие. — «P», — говорю я, очерчивая первую букву. — «I», — чуть глубже, чтобы не потерялась. — «G». — Последняя. С нажимом. Как жирная точка. Маркус — беззвучный, мясной комок на полу. Плёнка липнет к телу, кровь расползается, как клякса на старом письме. Я стою, медленно вдыхаю. Он уже не в сознании. Или при смерти. Или в блаженной коме из боли и химии. Неважно. Он готов. Я смотрю на надпись. PIG. Прямо по татуировке. Как крест на крест. Как подпись. Щёлк — фото в телефоне. Последний штрих. Финал. Я смотрю на экран, киваю. Всё на месте. Сделано. Подхожу к креслу. Надеваю пальто. Медленно, не торопясь. Пистолет и нож — обратно во внутренний карман. Телефон — в другой. Хватаю сумку с деньгами, вытряхивая оттуда его шмотки и мельком проверяя количество купюр. Открываю дверь. В коридоре — пусто. На лестнице — Нэнси. С телефоном в руке, босиком. Лицо — бледнее стены, губы трясутся. Я останавливаюсь. Смотрю на неё. Не моргая. — Ты вызвала ему скорую? — спрашиваю спокойно. Она кивает. Резко. Почти судорожно. — Молодец, — говорю. — Значит, выживет. Она не отвечает. Только смотрит. Как на кошмар, который выполз из шкафа. — Забудь моё лицо, Нэнси, — добавляю. — Удачки. Прохожу мимо. Она жмётся к перилам, как будто я радиоактивный. На улице — прохладно. Я вдыхаю. Лёгкий ветер пахнет дождём, мокрым асфальтом и тем, что внутри у Маркуса сейчас всё перестроилось. Сажусь в машину. Закрываю дверь. Бросаю сумку на пассажирское сиденье. — Tiptoe through the tulips... — напеваю себе под нос. Поворачиваю ключ — двигатель просыпается с глухим рычанием. Рука ложится на руль — и машина плавно сдвигается с места. Я снова в пути. Я подъезжаю к «Lowlight» так же, как в первый раз — днём, под скучным светом, который делает каждую трещину на фасаде ещё более уродливой. Бар без прикрытия ночи — как проститутка без макияжа: всё на виду, всё хуже, чем казалось. Паркуюсь у тротуара. Выключаю двигатель. Песня уже давно стихла. Теперь в голове только тишина. Не пустая — удовлетворённая. Как после уборки. Выбираюсь из машины, захлопываю дверь. Иду к входу. Те же ступеньки, тот же облезлый коврик у двери, который никогда не был чистым. Открываю. Внутри — всё то же: воняет пылью, алкоголем и прошлым. Химера за стойкой поворачивает голову и с прищуром смотрит на меня, будто я — призрак, который явился не по расписанию. — У тебя на лице что-то... похожее на самоудовлетворение. Я молча прохожу мимо. Туфли стучат по полу как таймер — всё, время вышло. Марио сидит на том же месте, будто не шевелился с момента, как мы расстались. Вид, будто он сейчас решает судьбы мира через виски и сигару. Только глаза прищурены — внимательно, с лёгкой хищной настороженностью. Я подхожу. Молча сажусь. Кладу сумку на стол. Достаю телефон. Разблокирую. Открываю фото. Разворачиваю экран к нему. Просто кладу на стол. Он тянется, берёт телефон. Смотрит. Молчит. Перелистывает пару раз. Моргает пару раз. Потом взгляд на меня. — Ты, блядь, серьёзно? Я киваю. Всё просто. Всё чисто. Работа выполнена. Фото — в идеальном фокусе. На заднем фоне — мотельная обшарпанная мебель. На переднем — грудь Маркуса, свежая надпись PIG, кровь, распухшая челюсть и тот самый еб*чий ужас, ради которого Марио меня и нанял. Он снова смотрит на фото. Дольше. Потом на часы. Снова на фото. — Ты издеваешься? Ты вышел от меня три часа назад, Эшвейл. — Мотель "Риверсайд", Грейсон. Комната двадцать три. Деньги забрал. Фото приложил. Подпись поставил. Всё как ты заказывал. Он выдыхает. Медленно. Как человек, который ждал чудо и всё-таки его получил, но не знает — радоваться или ссать под себя. — Ты... — он качает головой. — Ты ебучая служба доставки возмездия. — Ага, — отвечаю я. Он всё ещё смотрит в телефон. Долго. Потом — медленно откидывается на спинку, тянется к сумке. Приоткрывает, заглядывает внутрь, пересчитывает купюры. Не спеша. Как будто проверяет: не привиделось ли всё. Затем, наконец, протягивает руку. Кивок Химере: — Принеси ему конверт. Потолще. Химера фыркает, но уходит. Я тем временем закуриваю. Вдох, выдох — дым идёт вверх, точно благодарственная молитва. Марио снова утыкается в экран. Смотрит на фото, будто надеется вычитать между пикселями ещё одну строчку жестокого удовольствия. — И плёнка, блядь, постелена. Аккуратненько так. Ты ещё в бахилах, мать твою, приди в следующий раз. У тебя что, пунктик? — Эстетика, — отвечаю. Он косится на меня: — Ты ёбаный псих, Эшвейл. — А ты — ёбаный нарцисс. Так что мы сработались. Марио вдруг протягивает руку. Как будто между нами случилось нечто большее, чем расчёт и насилие. Я смотрю на неё. Потом — на него. Взгляд — тяжёлый, нахмуренный, чуть брезгливый. Как будто он пригласил меня на медленный танец. — Может, ещё поцелуемся? — говорю я сухо. Пауза. Он хмыкает. Улыбается криво, будто я именно этого от него и ожидал. — Ладно-ладно. Забыл, с кем разговариваю, — произносит он и отдёргивает руку. — Всё по-деловому, как всегда. — Ага. Без соплей и объятий. Я поворачиваюсь. Подхожу к Химере. Забираю конверт. Тот бурчит: — Сука, даже не запачкался. Я ухмыляюсь. Разворачиваюсь. И выхожу. На улице всё ещё сыро. Я достаю сигарету, прикуриваю, не торопясь. Пахнет дождём и чужой болью. Город злой, серый, лохматый, как мокрый пёс без хозяина. Ветер треплет улицы, будто хочет содрать с них последнее тепло. Я смотрю вперёд. Проблема решена. Придурок наказан. Деньги возвращены. Всё — как по чек-листу. Теоретически, я теперь свободен. На месяц. Может, на два. На практике? Я уже мысленно рядом с ней. Морин. Теперь я весь твой, детка. И ты даже не представляешь, что это значит. Пока. Сиэтл дышал влажным светом. День клонится к вечеру, но солнце ещё не сдохло окончательно — всё залито этим тёплым, омерзительно безмятежным сиянием, будто кто-то налил мёд на больничный кафель. Я паркуюсь у кампуса, чуть в стороне, чтобы не мозолить глаза. Стекло опущено, музыка выключена, но внутри всё гудит. Нервы — как провода под током. Машина урчит тихо, как хищник в засаде. Я закуриваю, вытягиваю дым — медленно, почти лениво. Смотрю на здание. Где-то там — она. Моя ебанутая идея фикс. Та, о которой я не должен думать. Но думаю. Та, с которой не может быть ничего. Но уже есть. Внутри. В голове. Везде. Я не следил за ней каждый день. Не потому что не хотел — просто не всегда мог. Были дела. Заказы. Кровь, пыль, гниль. Но когда есть возможность — я здесь. Жду. Смотрю. Слушаю. На часах — 17:06. На улице всё ещё светло. Март сырой, ветреный, но не тёмный. Студенты выходят из корпусов: с рюкзаками, с наушниками, с кофе, с пустыми глазами. Я жду. Без суеты. Просто сижу. Сигарета догорает — тушу. Достаётся вторая. Курю медленно. Глаза — на входе. Никакой фон не важен, пока не появится она. И вот она. Морин выходит. Как всегда — медленно, не спеша. Чёрный плащ. Серебристые волосы растрёпаны, будто ветер — её единственный стилист. В руке — кофе, на лице — выражение «отъебитесь от меня навсегда». Моё сердце делает ебаный кульбит. Грудь сжимается. Она не одна. Рядом с ней — мужчина в тёмной куртке. Кудрявый. Высокий, но не выше меня. Улыбчивый. Слишком близко. Слишком дружелюбно. Слишком не я. Я прищуриваюсь. Не сразу узнаю. Потом — щелчок. Илай. Парень с выставки. Похоже, тоже преподаватель. Друг? Ха. Конечно. Друг, который влюблён по уши и ещё не признался. Или признался. Или она не приняла. Или приняла — но не дала. Или... чёрт его знает. Они идут рядом. Смеются. Что-то обсуждают. Морин касается его плеча — не интимно, нет. Но слишком легко. Слишком мягко. Слишком близко. Я замираю. Сердце стучит медленно, но тяжело, будто заранее предупреждает: "держись". Они доходят до её дома. Она останавливается. Поворачивается к нему. Что-то говорит. Я задерживаю дыхание. Вот он, момент. Обнимет? Поцелует? Если он её коснётся — я сломаю ему руки. Но нет. Она просто кивает. Что-то говорит. Он улыбается. Морин разворачивается. Быстро. Словно обрубает момент. Без обнимашек. Без касаний. Без поцелуев. Морин исчезает в доме. Илай остаётся. Стоит. Смотрит ей вслед. Потом разворачивается. И идёт обратно. Я делаю вдох. Медленный. Глубокий. Словно из-под воды. Челюсть до сих пор напряжена, как будто мне пришлось сдержать себя от прыжка. Облегчение — физическое. Но осадок остался. Нет прикосновений. Нет поцелуев. Пока. Он рядом. Он может быть рядом. А я? Я сижу в машине. Смотрю. Как ёбаный сталкер. Но что он делает рядом с ней? Почему провожает? Зачем? Они близки. Слишком. Мне это не нравится. Я щёлкаю пальцем по рулю. Один раз. Второй. Ритм раздражает. Завожу двигатель. Медленно. Без шума. Следую за ним, держась на расстоянии. Пусть не чувствует дыхания на шее. Он идёт через кампус, выходит к стоянке с другой стороны. Вижу, как его кто-то встречает — парень в куртке с капюшоном. Перекидываются парой слов. Улыбаются. Ненавижу, когда они улыбаются. Садятся в машину. Уезжают. Не в сторону Морин. Хорошо. И я уже готов был поехать домой. Или в бар. Или, хуй с ним, просто кружить по городу, как неприкаянный. Но нет. Телефон дрожит на панели, как комар с эпилепсией. Смотрю на экран. Конечно. Кто ещё умеет вот так — точно в тайминг. Нейтан. Я беру трубку. Даже не говорю «алло». — Йо, Мал, — в голосе его уже фоновый кокс и жизненная драма. — Ты где, чёрт возьми? У меня новый сорт. Есть виски, вино, новости, и возможно, блондинка с проблемами. Давай ко мне. Заодно послушаешь, как я почти умер, пока нюхал одну скульптуру. Интригует? Всё как ты любишь. — Скоро буду. — Ахуенно. Я чувствовал, что ты не подведёшь, сукин ты сын. Он сбрасывает. Я выбрасываю сигарету, завожу двигатель. Пора немного отвлечься. Или напиться и послушать, как мой друг чуть не словил передоз от произведения искусства. Мне не нужно думать. Я разворачиваюсь. Еду. Физически — к Нейтану. Мысленно — всё ещё у её дома. Там, где она сидит, пьёт чай или листает что-то в телефоне. Обычный вечер. Только не для меня. Сегодня я понял, насколько хрупко моё терпение. Смотреть, как рядом с ней кто-то другой — всё равно что глотать стекло. И да, может быть, потом заеду к ней. Просто посмотреть, спит ли.