I'm already dead

Тодороки сидела на огромной, для одного человека, постели и наблюдала, как Старшая пересматривала свою одежду в гардеробе. Та искала подходящее для “судьбоносной встречи”. Пиджаки, брюки, блузки, топы – всё не то. Выглядело со стороны, будто её старшая сестра собирает на первое в жизни свидание. Тодороки сейчас бы пожертвовала чем угодно лишь бы не пойти прямиком к нему. Этот визит не сулил ничего хорошего и тело вопило во всю в подтверждение, но Младшая всё же согласилась, чтобы предотвратить роковую ошибку её их друга. Шото краем глаза заметила парочку чёрных платьев. Будоражащее ждёт будущее, и поэтому она не станет спрашивать о роскошных платьях, о людях на фотографиях на полках, о плюшевом Кролике-Деку в гостинной на диване, о багровых кроссовках в коридоре, о мужском бритвенном станке в ванной, о второй зубной щётке. Шото ненавидит спойлеры к фильмам и аниме, так чем её жизнь не фильм? Только режиссёр она и сценарист, и главная актриса. Что-то её на музыку потянуло. Младшая вздрогнула, когда около неё приземлилось коричневое худи и чёрные джоггеры. — Думаю, тебе это подойдёт, — Старшая посмотрела на неё и нахмурилась. — Тебя что-то беспокоит? И не ври мне, что всё в порядке, я же чувствую. Мы один человек. Младшая выдохнула через нос, набираясь духу, и двумя руками убрала волосы с лица назад. Теперь Старшая подметила свою привычку. Она опустилась на кровать около Младшей. — Ты ведь знаешь, в какой момент в голове Бакуго появились злодейские мысли, — утвердительно сказала она. Ничто не указывало на вопрос. — Только ты теперь не ври, что это не так. Я ведь пойму. — Когда наш братец похитил его, — смотря перед собой, не сразу ответила она. — Вот тогда были посеяны крупицы. А потом была война, его чудесное воскрешение и хаос в мире после победы героев. Я не замечала изменений в нём. — Она отрицательно замотала головой. — Или не хотела замечать, я уже не понимаю. По мне он был таким же – злобным сукиным сыном, который мастерски выводил меня на эмоции, но сейчас я понимаю, что тогда был уже совсем другой человек. — Другой человек, — бездумно повторила Младшая. — Знаешь, меня ранило больше не то, что он променял светлую сторону на дерьмовую, а то, что долгое время использовал меня, дабы подобраться к верхушке, — она боковым зрением заметила, что у Младшей округлились глаза и приоткрылся рот. Та намеревалась слово вставить, но Старшая Тодороки продолжила: — Тренировки на лучших базах, стажировки у топовых героев, светские мероприятия. А всё, что получила я – это крохи его внимания, хотя на самом деле ему было глубоко на меня плевать. Всегда было. Какая же я жалкая! Тодороки хотелось прервать тираду своего будущего. Хотелось остановить на полуслове или закричать, что это неправда. Но в сознание ворвались воспоминания того, как, только очнувшись, Бакуго со всех ног с криком и ором бежал к Деку, а не к ней. На стажировке в агентстве старика ему хотелось быть подальше от неё, но ближе к Старателю. Бакуго даже оставался допоздна, когда Шото и Изуку уже валились с ног. Она подняла глаза, когда Взрослая Тодороки вновь заговорила: — После выпуска Бакуго никогда не было рядом. Он был слишком талантлив, чтобы оставаться среди заурядностей. А когда он стал выбирать других, мне вообще стало всё равно, — Старшая нервно усмехнулась. — Я понимаю, что мне не стоит тебя спрашивать о нашем будущем, — несмело проговорила Младшая, перебирая пальцы. — Но мы…счастливы? — Понятие “счастья” не могут объяснить даже психологи, так мне откуда знать? — с улыбкой неопределенно ответила вопросом Старшая, но уловив печаль в глазах напротив, она посерьезнела: — Мы счастливы, эм, в стиле Тодороки Шото. У нас есть дело всей жизни, как мы мечтали в детстве. Нас обожает общественность, мы каждый день чувствуем себя нужными и любимыми. О нас заботятся и нами дорожат, как и мы другими. Так что да, мы счастливы, даже без присутствия Бакуго в ней. Прошло уже десять часов после чудного пробуждения на полу в своём будущем доме. Если она действительно под воздействием причуды, то времени у неё мало и оно утекает с каждой просиженной секундой. *** Прийти к нему оказалось намного проще, чем Шото предполагала с начала. Ведь они на одно лицо, точнее один человек. Охране было глубоко всё равно, что Шото на геройской лицензии и Шото перед ними – десять лет разницы. Или Тодороки так показалось. Она прошла через раму металлоискателя, та даже не пикнула, и направилась к громадному лифту. Зайдя внутрь, нажала на кнопку последнего этажа. Разумеется, где ещё должен восседать Великий-кто-то-там? Только на вершине этого грёбанного мира! Дверь лифта отворилась. Перед глазами возник бесконечно длинный пустой холл. Ни единой картины, ни вазы или горшка с цветами. Только голые стены цвета пламени. В конце – непомерно большая дверь. Такая, чтобы Эго Будущего Бакуго смогло пройти не задев. Подойдя к ней, Шото подняла руку, чтобы постучать, но духу не хватало. — Либо корейская косметология шагнула настолько далеко, что за ночь омолаживает на десять лет, — низкий грубый голос разнесся по холлу. — Либо ты что-то другое. Шото повернулась – и застыла. Позади неё стоял мужчина в чёрном костюме, который слишком хорошо на нем сидел. Он засунул руки в карманы брюк, смотрел на неё, изучал и ухмылялся своим собственным мыслям. Он на десять лет старше, в столько же раз симпатичнее. Его некогда светлые топорщащиеся в разные стороны волосы, сейчас уложены назад, волосок к волоску. У него очерченные скулы и линия челюсти. У него звериный оскал вместо улыбки. Он отличался от того парня, которого знала Шото. От него исходила аура опасности, жестокости и греха. Перед ней совершенно другой человек. Даже его глаза не остались прежними. От него ничего не осталось. Перед ней был Бакуго Кацуки. Он сделал шаг навстречу, а у Шото чуть сердце не остановилось. — Смотри не потеряй сознание со страху, — он поравнялся с ней, но Тодороки не спешила поворачивается к нему. — Я не трону тебя и, уж тем более, не убью. — Почему же? Хочешь, чтобы я, когда вернусь в своё время, помнила, во что ты превратишься и страдала по этому поводу? — А ты наивно полагаешь, что ты под действием какой-то причуды? С чего ты это взяла? Может ты валяешься где-нибудь без сознания, а это всё сон? В голову Тодороки не приходила подобная мысль. Если призадуматься, то звучит разумно. — Я верю в то, что вижу, что чувствую и осознаю, — с запинкой ответила Тодороки и вздрогнула, когда услышала щелчок замка позади себя. — Кроме разума, у меня ничего нет. — Что ж, тогда проходи. Погляди своими глазами на моё будущее. Тодороки медленно развернулась и прошла сквозь огромную дверь в кабинет, объятый солнцем. Не было ощущения присутствия четвёртой стены: она была полностью застекленной. Шото насладилась бы открывшимся видом города на ладони, будь обстоятельства иными. — Сгораешь от нетерпения узнать, что же такого страшного произошло, что я стал тем, кто я сейчас? — Бакуго не дождался, пока та хотя бы от шока отойдет, продолжил: — Ты уже приходила ко мне и вот на этом самом столе. — Он ладонью постучал по дорогой древесине. — Кричала, стонала и умоляла рассказать тебе всё. И не раз приходила. Настолько сильно хотела узнать, что твои ноги невольно сами разъезжались в стороны. От его мерзкой ухмылки по спине Шото пробежали мурашки. Душа словно в ноги упала и пригвоздила к полу. — Прекрати! — проговорила Шото сквозь зубы. — Я сотню раз анализировал свою жизнь, — Кацуки пропустил её слова и отвернулся к окну. — И сейчас, смотря на тебя, в твои глазёнки оленёнка Бэмби, я убеждаюсь в правильности своего выбора. Мне не место среди героев, где всегда есть правила и запреты, придуманные кучкой недоразвитых лицемеров. Герою ведь нужно соответствовать мифическим стандартам морали. — Ты же им следовал. Ты проливал кровь за человечество, — голос Шото надломился. — Ты умер ради светлого будущего. — Вот именно я умер! — заорал Бакуго, повернулся и зашагал к Тодороки. — Мне было семнадцать, а я уже умер. Не о таком геройстве я мечтал. Он остановился в шаге от Шото и в упор глядел в её блестящие от слёз глаза. — Знаешь, что самое прекрасное и самое отвратительное на земле? Люди. Тебе ли не знать, что нас с малых лет учат служить и защищать, в наглую отбирают наше детство и юность, а взамен мы получаем ничего. — Кацуки горько усмехнулся. — Хотя нет, получаем многое: невыносимую боль заживающих ран, неимоверное чувство вины, что камнем тянет вниз с каждым днём, и ответственность, что сваливается на плечи грёбанных детей, которые толком не пожили... — Замолчи! — одинокая слеза прокатилась по щеке Тодороки. — Ни за что не поверю, что это слова Бакуго, который спал и видел себя следующим после Всемогущего! Который грезил пнуть Деку с пьедестала и занять его место героя номер один. Кого ты пытаешься обмануть?! Кацуки впервые за всё время искренне улыбнулся с ямочками на щеках. И улыбка не отдавала ядом. — Вот именно. — Кацуки поднял руку и мягко прикоснулся указательным и средним пальцами её лба. — Время просыпаться, Шото. И будущее погрузилось во тьму. *** Голова ощущалась тяжёлой, налитой свинцом. Она буквально тонула в перине мягкой подушки. В ушах стоял писк аппарата. Звук был мерным. Пип-Пип. Так стучало её сердце. Тук-Тук. Успокаивало. Где-то на задворках сознания Шото слышала голоса людей, но она не улавливала сути речи. Они словно были где-то очень далеко. Тодороки с трудом разлепила потрескавшиеся губы, провела языком, чтобы хоть немного смочить. Безуспешно. Во рту также сухо. На теле чувствовались какое-то наклейки и провода. Сколько же она пробыла без сознания? Открыв глаза, она поняла, что оказалась в больнице. Что ж, проснуться на больничной койке намного приятнее, нежели на полу от ударов по лицу от своего будущего Я. Даже обыденно. Учитывая образ жизни героев. — Тодороки, ты очнулась, — поприветствовал голос Деку, и Шото повернула голову в сторону двери. — Добро пожаловать обратно к нам. Она слабо улыбнулась. Ведь Мидория совершенно точно не понял, что весьма тонко пошутил. “А если Кацуки был прав и произошедшее лишь плод воображения или галлюцинация, но никак не причуда”, — вдруг пронеслось в голове у Шото. Что если серое и белое вещество её мозга просто поиздевалось над ней и приподнесло такое “будущее”, как истину? — Никогда не видел Каччана таким, — продолжил Мидория, но уже тише. — Он просидел рядом с твоей койкой всю ночь. Охранял тебя, как сторожевой пёс. Разве что медсестер и врачей не кусал, когда те подходили. Тодороки не до конца пришла в себя, и поэтому не сразу почувствовала, как что-то упиралось ей в живот. Точнее кто-то. Бакуго спал сидя в, жутко неудобном на вид, кресле. Он такой безмятежный, когда спит. И когда молчит. Лицо расслаблено, рот немного приоткрыт, ноздри мерно раздувались. Только полоски слюны и пузыря из соплей для комичности не хватало. Его светлые колючие волосы мешали рассмотреть его лицо. Шото боролась с желанием дотронуться и убрать надоедливые пряди, но вовремя себя остановила. — Мидория, — тихо обратилась она, скривившись от боли в пересохшем горле, что раздирала. — Что произошло в торговом центре? — Когда Про поняли, что потеряли с тобой связь, они отправились на твои поиски, — всё так же тихо рассказывал Мидория. — Они нашли тебя на первом этаже без сознания около кондитерской. Кондитерской? Так вот откуда запах миндаля и яблок. Так пахнет штрудель или пекан. Как глупо для Тодороки сложить два и два и получить Чупакабру! Если бы у неё были силы, она бы долбанула себя по голове за отличную геройскую смекалку. Будущее право: когда бы Шото не теряла сознание, всегда находился тот, кто уносил её. Словно хобби такое: быть унесённой. — Никто не пострадал? — “кроме моей гордости”, — мысленно добавила Тодороки. — Беспокойся лучше о себе, Про займутся остальным. По его выражению было понятно, что тот не договаривал. Шото знала его достаточно долго, чтобы уловить его корявую улыбку с дрожанием нижней губы или трепетание ресниц. Ради всего святого, он же не собирался реветь? Сейчас начнётся речь гг о том, как он уже похоронил Тодороки под грудой круассанов. Достойная кончина достойного Шедевра папани! — Важнее всего то, что ты попала под действие чей-то причуды, — Шото напряглась. — Был арестован злодей с причудой "Цианид" и он… Это подвергло Тодороки в ужас. Запах жженого миндаля шёл не от кондитерской, а от… — Цианистый калий? — выкрикнула в страхе Шото и чуть привстала на локтях, разбудив Кацуки. — Как долго я его вдыхала? Она выжидательно смотрела на Изуку. Следила за его бегающим взглядом, за его открывающимся и закрывающимся ртом. Он в защитном жесте выставил руки перед собой и активно замахал. — Тебя полностью обследовали и ты в порядке, — Мидория перевёл взгляд с Шото на кого-то позади неё. — К тебе уже приходила Исцеляющая девочка, так что… — Деку, потеряйся, — грозно пригрозил Бакуго. Она резко повернула голову и наткнулась взглядом на пару светящихся алых глаз, которые глядели практически в душу. Его лицо было слишком близко к её. Аппарат у койки громко запищал, продавая Тодороки с потрохами. Тахикардия и учащённое дыхание. Это страх или?.. Пальцы рефлекторно сжались на одеяле. Деку коротко угукнул и вышел из палаты, закрыв за собой дверь. — С тобой правда всё в порядке. Поверь занудному Деку: ты абсолютно здорова, — проговорил Кацуки. Больше не говоря ни слова, он снял кроссовки, сбросил чёрную кожанку и забрался на её койку. Шото хотела взбунтоваться, запротестовать, мол это явное нарушение личных границ, и оттолкнуть его. Но стоило Кацуки обнять её и прижать к себе, у неё все слова вылетели из головы, как снаряд из пушки. — Я больше не допущу, чтобы ты была одна на заданиях, — сказал он ей в макушку. Шото почувствовала вибрацию от его слов. Щекотно. Её мысли путались: было ли всё правдой или действием газа и проделкой сознания? Вроде бы дым и запах были в действительности, вроде бы она помнила, как потеряла сознание. Чем больше Шото обдумывала произошедшее, тем нереальнее оно казалось. Ведь факты на лицо: в карте результаты анализов, в полиции отчёт. Что Тодороки ещё нужно, чтобы понять: не было никакого путешествия во времени? Впредь стоило быть осторожной с фильмами Нолана. Погодите, что он сказал? Лицо Шото будто воспламенилось. Она активировала причуду против воли? Она лежала неподвижно, боясь издать хоть звук и выдать себя. — Я так испугался, что могу потерять тебя, — он стиснул Шото сильнее. — Даже не увидев твоей дурацкой улыбки. Это у кого ещё дурацкая улыбка?! Тодороки подняла на него удивленный взгляд. Она рассматривала его блестящие багровые глаза, пыталась уловить в них ложь и лукавство. Был ли он серьёзен? Заявляло ли это неуверенность Тодороки в себе и её ничтожная самооценка или так сказалось “путешествие во времени”? Столько вопросов! Столько мыслей! А стоит ли оно этого? — Неужели, — подала голос Шото. — Тебя, Великого-кого-то-там, возможно напугать до мокрых штанишек? — Меня ничто не способно напугать, разве что исчезновение одной половинчатой любительницы всякой бездомной живности. Шото отбросила далеко параноидальные мысли о Главгаде Кацуки, прислонила голову к его груди и растворялась в тепле . Сердцебиение понемногу проходило в норму. И в следующую секунду она снова напряглась, так как до неё дошло, что на ней из белья лишь трусики под больничной сорочкой. Не так она себе представляла первые в жизни романтические больничные обнимашки с парнем. Хоть трусы на ней оставил медперсонал, и на том спасибо. — Я…я хорош во всём, ясно? — вырвал Кацуки из дум Шото. — Ясно, — она не поняла к чему это было, но решила поддержать. — Да я не об этом. Я о том, чтобы я не делал, всё получается. — Ясно, — Шото стала забавлять эта игра в убийцу диалогов – “ясно”. — Ты мне дашь договорить? — Кацуки мягко оттолкнул Шото от себя, чтобы посмотреть ей в лицо. — Мне проще сделать что-то, а в речах я полный ноль, не способен и двух слов связать без матов-связок. — За минуту диалога не было ни одного мата, — заметила она. — Ты растешь. — Я просто сдерживаюсь, не хочу всё испортить. Так что заткнись и слушай, — он дождался, пока Тодороки кивнёт. — Понятие не имею, как это называется, у этого определенно должно быть название, но…короче, ты волнуешь меня. Как только ты переступаешь порог общежития, у меня едет крыша. Я начинаю гадать: выспалась ли ты, поела ли перед учебой, что тебе снилось. Меня, какого-то чёрта, тянет на стадион, где ты круги нарезаешь. Хочу узнать, какую мангу читаешь в метро, какая песня играет в наушниках. — Но ты можешь… — Я же просил слушать и молчать, — вздохнул Кацуки. — За время, что ты пробыла без сознания, я нарисовал в голове дюжину страшных сценариев. Даже тот, где после твоей смерти я становлюсь злодеем и крушу к чертям весь мир. Просто я понял, что мне будет прискорбнее жить без твоей моськи. Без того, как ты склоняешь голову на бок, как прикусываешь губу, когда думаешь. И уж точно мне будет сложнее жить без того, что одного твоего слова или прикосновения мне хватает, чтобы успокоиться. — Он стиснул её плечо. — Не хочу, чтобы стало слишком поздно, поэтому я рискну: кажется, ты мне нравишься… А потом он промычал в поцелуй, потому что Тодороки было пытке подобно смотреть на губы Бакуго, а слушать тем более. Целоваться Шото не умела, но хотелось, как и любой мечтательной девушке, впервые почувствовать это с правильным человеком. Он прижал её к себе и крепко поцеловал в ответ. Без языка, просто скользящее прикосновение губ. Бакуго такой горячий. Не тёплый, а именно горячий. Буквально. Тодороки ощущала жар его тела сквозь два слоя одежды. Она позволила себе расслабиться в его руках. В сильных, мозолистых руках, которые являются оружием массового поражения, погибели. За три года знакомства Тодороки множество раз видела, как Бакуго бился до талого, повреждая себе руки, как лез на рожон, чтобы “спасти для победы”, как жертвовал собой ради других. Его тело – смертельная опасность для преступника. Но сейчас, прижимая Шото, его тело – самая мягкая и живая грелка. Она хотела послать ко всем чертям свой сон в бреду под парами цианида и остаться в его объятиях навсегда.