Осколок-6-Бонус

Есть всего несколько безотказно работающих законов. Один из них — подлости. Потому что в этот день совпало сразу несколько факторов достаточных для проявления Большой Беды. Первый — это его собственная проспиртованная тушка… Ну, а что, реакция — медленнее, вестибулярка — уязвимее перед второй напастью — качающимся тамбуром несущегося среди живописных, но отнюдь не равнинных пейзажей поезда. Третий — проснувшийся и уже занырнувший назад, в глубины, гонор. Стекло от кулака треснуло, кровь пролилась… Этого оказалось достаточно для приращения и четвертого всадника. Куда более нетрезвого, чем он сам, Михи, которому то ли потребовалось освежиться в тамбуре, то ли он своего верного Санчо Панчо потерял… Только вот тут ошибочка. И слово за слово — все эти обстоятельства навалились, да и сдетонировали, погребая Князева под собой. Миха, безумно выкатив свои глаза и, кажется, обвинив его во всех смертных грехах разом, расхреначил принесённую с собой бутылку об окно и ринулся на него со своим оружием… На самом деле — нет. Не ринулся, просто выместил зло на бутылке, и так и остался сжимать судорожно розочку, ещё и жестикулировать принялся, взмахивая последней где-то в опасной близости от Андрея. А поезд качается! Как и терпение Князя, точнее то просто истончилось… Завязывается драка, потому что отобрать сейчас осколок — это единственная мысль, что билась в проспиртованном мозгу одного поэта. Чтоб не покалечился сам и не покалечил его. А вот подумать о том, что в драке оно произойдет ещё вернее — так и не подумал. Точнее подумал, но пьяный мозг решил, что сильный он и ловкий и всё ему по плечу. И вообще, Горшок пьянее. Отбёрёт. Угу, как же. В этот раз Андрей не успевает. Просто не успевает. Сбывается его самый страшный кошмар, который — и он это всегда знал — однажды станет реальностью. Но от знания этого легче не становилось. Наоборот, и прошлое тоже проходило в оглядке. Всегда его грыз подсознательный страх, что однажды не успеет. Откачать от передоза, тормознуть, когда несёт х*йню и нарывается на заведомо невыигрышную драку. Не оттащит, когда этот дурень, счастливо улыбаясь и показывая всем желающим неровный ряд своих зубов и фак, *бнется со сцены или же напорется на сдетонировавшие фейерверки или ещё какую смертоносную хрень. Поезд, например. Зазевается — а пути ошибок не прощают. Не остановит, не поймает в нужный момент, не спасёт своего Мишку никак — уж больно настырен тот в своем желании дёргать костлявую за косу. Однажды у Горшочка не выйдет извернуться и сбежать, или у Князя не хватит ловкости подстраховать, и тот, без особого сожаления, впрыгнет в зловещий вагончик, отправляющий за грань миров. А он вот останется тут, не в силах отпустить и забыть. Кто бы мог подумать, что это действительно случится именно сейчас, в поезде, где-то в сибирских еб*нях, простите — просторах. В поезде, бл*дь — у Вселенной хреновое чувство юмора. Могла бы выбрать менее жирные намёки. Андрей и правда не думал, что всё может так повернуться. что до такого, с*ка, дойдёт! Ведь да, Миха в самом деле берега попутал и угрожал ему «розочкой». И за что? За то, что Князь посмел налить шары в вагоне-ресторане и потом слегка попортить имущество РЖД?! За то, что осмелился выразить свой протест, когда безумный панк в группе только один?! Да, угрожал. И да — человеческая плоть мягкая, ей многого и не надо. Один чирк — и кровь уже не в тебе, а на… Но опять же — в том коктейле, что плескалось в тушке дружочка озверевшего — вряд ли это было всерьёз. Точно не в сознанке, никакого злого умысла быть не могло, никак. Просто какой-то Гоблин порой вытеснял добрейшего человека и начинал творить х*ню, не в том смысле даже, что какие-то трюки отмачивал. Нет, он боль причинял словами, по большей части — близким. А сам Мишка точно никогда бы не причинил ему вреда. Даже в таком сумрачном состоянии, даже с Гоблином на плечах, ну, не верит всё равно Андрей в это. Хоть последним дураком назовите. Ну, только если совсем случайно. Но и это дело нехитрое, в общем-то, зная, сколько у них тут неблагоприятных моментов совпало — оба пьяные, пол под ногами шатается — и в прямом, и в метафорическом смысле. Прямом, поскольку поезд-то едет. Именно поэтому за секунды до Князев слегка напрягается и пытается осколок отобрать у своего бешеного. Сам же жалеть потом будет, ежели поранит, даже случайно. Ведь так же? Это правильнее же, чем и дальше продолжать бесполезные переговоры? Ведь очевидно же, что и не слышит, и не понимает! Точно стена между ними выросла, прозрачная, из стекла звуконепроницаемого… И вот Андрей почти кричит, а реакции либо нет, либо та противоположна… Знать весть, какой-то фильтр в стене той его слова искажает. Странно другое — в процессе борьбы Миха внезапно словно трезвеет, и неожиданно в глазах мелькает испуг, растерянность, а потом и какая-то решительность проявляется, да там и остаётся. И отшатывается от него Горшок с не вяжущейся для такой концентрации веществ в организме ловкостью. Точно хочет максимально отдалиться от него? От Андрея? Нафига? Оружие своё отдавать так не хочет, что ли?! Мало того, этот дуралей ещё и разворачивается спиной, словно… защищая? Грудью на амбразуру, спиной закрывая друга? От чего? От кого, бл*? В тамбуре — только они вдвоём! От себя самого, что ли? От Гоблина внутри себя? Правда, эти мысли со скоростью гепарда покидают голову Андрея, потому что Мишкина неожиданная ловкость оказалась явлением временным, отчего в следующее мгновение чудика его невероятного, повинуясь резкому движению поезда, тянет вперёд. Не удерживаясь на ногах, Горшенёв со всей дури обрушивается на стену. Странно, но в тот момент он даже не думает о всё ещё зажатой стекляшке в руке друга. Не приходит в голову. Его больше заботит какой-нибудь перелом или сотрясение, возможно, полученные в этом страшном столкновении со стенкой. Хотя, не зря же говорят, что пьяным море по колено. Голова у Мишки крепкая. Не должен пострадать его лохматик. Сильно, по крайней мере, но в этот день удача отвернулась от своего пасынка. «Не должен был пострадать!» — звенит в голове стеклянной крошкой. А затем Андрей видит кровь на осколке, что выпал из отчего-то враз ослабевшей руки. Может, сломал от удара? Та выделяется аляповатым ярким пятном на бесцветном стекле. Иррациональная и неправдоподобная деталь реальности, что, причмокивая, засасывает в бездну под названием: «Ты опоздал!» и «Раньше надо было отбирать!», а ещё «Нех расслабляться было и приключения искать самостоятельно!», ну и «Ху*вые ж с парней няньки, что Горшка упустили одного в тамбур!» Надо же, а сам Мишка стоит спиной — удержался всё же на ногах, даже от стеночки отлепился — но стоит же… Откуда это пятно? Ведь даже если и поранился, то совсем-совсем не сильно, верно ж?! Потому как самого Андрея мотнуло, а вот тот стойкий оловянный солдатик — не то, с*ка, с тем х*ево всё закончилось! Реальность словно замедлилась — всё вокруг медленное и непонятно-страшное. Точно кто-то подкрутил в настройках скорость воспроизведения до черепашьей. Так, очень долго летит осколок к полу, выпавший из отчего-то разжавшейся руки, очень длинными, растянутыми почти, становятся перестуки поезда, вокруг всё какое-то вязкое и оглушающее. Даже холодный ветер, задувающий в разбитое окно, делает это, веет то бишь, с черепашьей скоростью и с большими перерывами между порывами. А ещё чем-то его завывания напоминают морзянку. И Андрей даже знает, какое послание тот отбивает равнодушно несущемуся в снежную сибирскую даль поезду — караул, пьяные панки зарезали друг друга! На самом деле — нет. Дзинь — осколок падает на железный пол тамбура и разлетается сверкающими серебристо-багряными каплями. И в тот же момент время будто разгоняется, как в случае с хозяйкой старинных часов, и начинает течь быстро-быстро, словно спеша нагнать упущенное. И вот Мишка, что отчего-то выпустил осколок, странно и нелепо заваливается назад. Против движения. Андрей машинально подхватывает, не имея ни малейшего представления, что только что произошло. Кажется, у него уже что-то вроде рефлекса — ловить своего Горшочка, чтоб не разбился, а потом уже думать, а почему?! Сейчас же его совсем уж ведёт. Может, ветер разум выдул или мороз застудил?! Но мысли путаются, тело действует на инстинктах, оставляя блуждающему разуму лишь с ужасом подмечать, как руки пачкаются в чём-то мокром и липком. Тёплом, но стынущем прямо на его кистях. Держать Мишку трудно, он всем своим немалым весом (раздобрел, как подвязался с хмурым) на него заваливается. И Князь вместе с ним же деревянно опускается на пол, получая доступ ко всей картине и, наконец-то, видя и начиная понимать. Из Михиной шеи с шипением хлещет кровь. Отмороженный мозг почему-то подбрасывает ассоциацию с проколотой шиной. С развороченной криво шеи! Бл*дь! В башке словно кто-то что-то разбил, но та хоть отмирает и разгоняется. Теперь мысли моментально связывают причину и следствие: пятно крови на осколке и эту страшную рану. Впрочем, её, рану эту, плохо видно из-за льющейся, не капающей, а именно как из крана льющейся жидкости. Но и так понятно, что глубокая, и один Ктулху знает, задел ли просто крупную вену (ага, просто! Щас на Андрея литр, наверное, вылился, но хоть не артерию — тогда б и вовсе била фонтаном ярко-алая, а это тёмная, багряная) или же распорол напрочь всю гортань. От царапин да порезов не так, уж он точно знает — вон, у самого порез. Реальность наваливается взбешённым зверем, который не станет ждать, а уже скривил зубы в кривой улыбке, готовясь к фатальному прыжку, загоняя в панику. Собирающий мысли по осколкам Андрей вдруг резво начинает понимать, что прямо сейчас у него на руках истекает кровью Мишка. Его Мишка. Сколько крови может потерять человек? Что делать?! Кажется, он кричит, практически чужим от страха голосом, зовёт на помощь. Руки меж тем, словно сами по себе задирают Мишкину же футболку и с силой прижимают к ране. Футболка и так уже частично мокрая, но под рукой ничего больше нет. Он не знает даже, можно ли так давить — вот надавит посильнее, и придушит собственными руками Горшка. А если не придушит, и из этого скоро вообще всё выльётся?! Сколько в человеке крови?! А сколько уже вылилось? Он не может оценить — собственная первая мысль про литр — замолкает и стушевывается перед картиной — скотобойня… Кровь, кажется, залила весь тамбур, окрасив в свой тёмный цвет. Но всё-таки Андрей приструняет панику внутри и ослабляет давление — тот ведь уже и так хрипит. Дыхание вырывается со свистом. Грудная клетка беспомощно трепыхается — вздохнуть полностью не получается. Но в глазах тёмных — хвала Создателю, не потерял сознание — чуть ли не триумф. С х*яли?! Потому-то из горла вырывается истерический, нервный смешок, и сам Князь тоже несёт несуразную чушь. Пока кто-то другой, быть может, шептал бы что-то приятное напоследок, он же конца не признавал. Совсем, оттого и закричал на побелевшего Горшка: — Мих, не отключайся! Твою ж мать, не смей умирать! Я тебя сам убью, если помрёшь! — глупые угрозы, но в глазах у лохматика проскакивает лукавая искорка. Он реально издевается или не осознает серьёзность намерений? Так Князь доску спиритическую использует, блюдца, бл*дь — его Алёнка научила, ну или к профессионалу обратится! Всё это тоже озвучивает, стараясь звучать повесомее — чтоб уж точно не думал сдаться, решив, что это прекрасный повод уйти в вечность молодым, как, с*ка, и хотел. Помереть не нарком — просто идиотом. Время снова схлопывается. Так, медленно-медленно, но Князь борется один на один со смертью, ему кажется, что он почти чувствует, как та приближается… Ну или то ветер усилился! Дико страшно, но он не сдаётся, обращаясь то к Горшочку (раз не теряет сознание, значит, слышит и надежда есть?!), то снова истошно зовя на помощь, Андрей зажимает рану, чередуя сильное давление со слабым, пытаясь оставить как можно больше крови в Мишке, но при этом предоставить возможность для самостоятельного дыхания. Задача, сравнимая с балансировкой на тонкой грани только вставшего льда с мешком картошки в руках, валенками на ногах и сползающей на глаза ушанкой. И нет, Андрей, что как-то приехал в Голубково поздней осенью, не срезал так путь до соседки, которой бабуля велела принести картохи! Ну или срезал, но никому о том позоре не расскажет. Мешок-то он донёс… А вот задницу — подмочил. Повезло ещё крепко, что провалился, когда уже почти пересек реку. Там было… мелко. — Живи, придурок, пожалуйста, — сейчас уже просто молит он, почти полностью обессилев от череды повторяющихся действий, и — что самое главное — от изматывающего чувства, что сейчас он — тонкая заслонка между Михой и костлявой. Напряжение лопается где-то в груди, когда в тамбур, наконец, влетают переполошенные парни и проводницы. Где были, бл*дь?! Он тут, кажется, вечность орал, звал… Или так показалось! По щекам стекают солёные слезы, попадая на губы и под язык, кажется, от всего этого Князь его высунул… Но впервые ему не стыдно за рыдания — он до смерти напуган. Мишка сейчас выглядит так, будто всё, ещё минута и приехали, станция конечная. Взгляд его уже тускнеет, словно подёргиваясь пологом, и плохо фокусируется. Никаким триумфом или лукавыми искорками там и не пахнет. От этого Андрей готов выть, и тем не менее вцепляется оцепеневшими руками ещё сильнее, пытаясь удержать даже не саму кровь, как дух Горшка, что, видимо, занял разбег с этой полосы… Вокруг стоит кипиш — бегают парни, благим матом орёт на проводниц Гордеев, Балу с белым полотенцем внезапно материализуется рядом. Уже вдвоём они зажимают рану, потому что руки у Андрея уже почти совсем окоченели. Холодно. Очень холодно. Впрочем, всё это не имеет никакого значения, потому что вскоре после начала всей этой суеты Мишка, словно желая сбежать от всего этого бедлама, глаза закрывает и не открывает ни на испуганные оклики, ни на осторожные, хотя и немного судорожные тормошения. Паника захлестывает всё существо. Правда, зажимать, а не душить по-прежнему не бесполезно. Ведь совсем уж пасть в бездну отчаяния мешают редкие и слабые движения грудной клетки, показывающие, что лохматик ещё жив. Кажется, поседевший за эти минуты (а сколько они так провели?!) Андрей пропускает момент, когда поезд останавливается. Просто рядом вдруг оказываются люди в синей униформе — врачи. И хоть оцепеневшим разумом, вроде как, понимает, что надо убраться с пути, дать возможность помочь — они же должны, обязаны просто Мишку спасти... Но пальцы не слушаются. Тело точно отдельно от разума существовало. Поэтому Князь изо всех сил цепляется за Миху. Балу с Реником и Гордеевым реально втроём (один Сашка не справился, ещё двоих тёзок крикнул!) отрывают его от друга, оттаскивают в сторону и держат, потому что он резко против такого поворота событий. Наверное, взгляд у него сейчас безумный, как и вид. Шурик что-то спрашивает — а Андрей не слышит. Только по движению губ догадывается, что, вроде как, к нему обращаются. Но разве сейчас хоть что-то важно, кроме того, что вокруг искалеченного Мишкиного горла что-то обвязывают… Жгут? На шею? Серьёзно?! Но сил удивляться нету, он, наконец, перестаёт вырываться и тупо смотрит. А пока медики спешно заматывают Миху (зима ж!) и увозят, кажется, с мигалками. Князев не понимает, слышит вроде их — значит, недалеко у перрона остановились. Одно только держит на плаву — раз увозят, следовательно, держится же, да? Есть надежда? С искромсанным горлом живут? Ну, пожалуйста, блин. Некстати, вспоминается, что они не в Питере, не в Москве, даже не в Новосибе — в *бенях. За окном — точно не Иркутск, и это ещё сильнее оголяет провода внутри. Ладно, хоть не чистое поле — и поезд хоть куда-то быстро домчал, где есть подстанция скоряка. Первую помощь окажут. Уже оказали. И увезли же куда-то. Значит, помогут. Нужно верить. Иначе можно сразу *бнуться и начать готовить для потомков историю, как бухой Горшок с пьяных глаз сам себя прирезал. Пздц! У него вырывается истеричный не то всхлип, не то смешок. Всё тело начинает трястись мелкой дрожью. Парни испуганно косятся на него, да и утягивают по коридору в купе, подальше от матерящихся проводниц. По пути пассажиры смотрят странно, но это мечущийся разум замечает — ему хочется, чтоб отвернулись, их взгляды настолько испуганные, что он не может сосредоточиться. А сосредоточиться надо, чтоб узнать, куда увезли Мишку. Какой это вообще город. Город ли?! Но язык не слушается, а в купе парни пытаются оттереть его безнадежно залитые кровью руки намоченными полотенцами, продолжают бегать туда-сюда, пока сам Андрей безучастно сидит на полке. Будто внутри кто-то кнопку вкл сменил на выкл. С трудом замечает, как худо-бедно оттирают его друзья, заставляют футболку поменять, собственную царапину обрабатывают и пластырем заклеивают. Заботливые, бл*дь. А х*ли Горшка проглядели? Че, Князю нельзя уже побухать одному, пост оставив?! Злость эта, наверное, слегка выводит из транса — хотя бы звуки слышит. А те меж тем приобретают форму вопроса. — Андрюх, что там случилось? — осторожно спрашивает Балу. Князь молчит сперва, сил отвечать нет. Но парни заслуживают знать — наверное, надо сказать. Хоть язык и не слушается, но всё равно придётся. Не им сейчас, так потом ментам. Князь морщится. Вот ведь… Как их так угораздило?! Раньше ведь везло, получается. Приключения на задницу редко когда приобретали столь пугающий масштаб. — Миха… — выдавливает он кое-как и замолкает, тяжело это оказывается, звуки в слова облекать, когда те такие страшные, — стекло, бутылка… об окно разбил. Хотел отобрать, чтоб не поранился. Он от меня отвернулся, поезд качнуло, и случайно себе… себя… Бл*дь! Тут Андрей неожиданно понимает, что со стороны его рассказ звучит х*ево и неправдоподобно. Но, в самом деле, отвернувшийся Горшок, невовремя качнувшийся тамбур, оба бухие и розочка эта… Слишком много невероятных стечений обстоятельств! Возможно, теперь все будут думать, что это он Мишку… С*ка! А ведь наоборот же — отобрать хотел, а оно так, бл*дь, хитро вы*бнулось! Надо, наверное, рассказать подробнее. Но слов нет. Андрей тупо смотрит на свои руки — видимой крови там уже нет, но Князев знает: она там. Она въелась и впиталась, напоминая, что он виноват. А преследующий его запах вторит, подтверждая. Да, виноват. Стылая морозная свежесть причудливо переплелась с дурманящим прелым ароматом свежей крови… Внезапно затошнило. Осознание, что он и вправду виновен подкралось незаметно и ударило по темечку… Ну зачем же полез отбирать осколок… Не полез бы, глядишь, не поранился бы Миха. Сюрреалистично, но Андрею кажется, что было бы легче, если бы это его случайно ранили. Пусть даже и Мишка. Пусть даже сильно. Но он бы не сидел сейчас тут и не страдал, что не уберег того, о ком уже так привык заботиться, что случившееся теперь воспринималось как личная катастрофа. Так и было, несмотря на некоторые острые углы в их отношениях, что мелькнули во время записи Бунта — без Горшка он слабо представлял своё существование. Ну как он без лохматика-то? И уж тем более брать вину за его гибель или тяжкую травму на себя? Невыносимо. — Андрей, ты не виноват, — слышит он точно через слой ваты, как Лось словно мысли читает, — не надо… Леонтьев не договаривает, но это и хорошо. От одной фразы «ты не виноват» — к горлу подступает желчь. Виноват. Ещё как. Ты не… уберёг. А может, он просто был недостаточно быстр? Может, надо было быстрее хватать Мишку в охапку, да и выбивать злополучный осколок, не труся? И ничего бы не случилось. Сидели бы сейчас все в купе, смеялись бы парни над очередной их потасовкой. Миха бы, наверное, отрубился в купе, можно было б его пледиком прикрыть, да и самому поспать, зная, что этот сгусток энергии временно утихомирился и в безопасности. Но сделанного не воротишь. Или как любимая Михой история, что не знает сослагательного наклонения. В любом случае поезд равнодушно стучит колесами, увозя их дальше. В Иркутск. А куда повезли Горшка? Вопрос повисает без ответа. Парни и сами не знают — Гордей, что кому-то звонит постоянно, от них отмахивается, а трубка у него прямо-таки разрывается, потому скандалов они и не учиняют. При деле человек. А ведь заметил тот, как все прислушиваются. И свалил. Гад. Он, кажется, поехать с Мишкой хотел, но его не пустили. Мешаться, мол, будешь. Видимо, так всё фигово. Бл*дь. По-вез-ли-не-до-вез-ли — стучат колеса. Ви-но-ват — отдаётся в голове. В Иркутске их сначала везут в милицию. Кажется, Гордей совсем в другую сторону поехал, велев парням приглядывать за «этим». Когда это Князь стал «тем» , это ж Горшок обычно… А ладно… Свято место пусто… С*ка. Внутри всё разрывается от боли. Ладно. Везут и везут — пофиг. Ну, или они едут. Андрей-то уж точно плывет по течению, позволяя посадить в машину, отвезти. Завести в кабинет, где отвечает на вопросы. Кратко. Необычайно кратко для любого, кто видел хоть одно интервью с ним. Отвечает, изо всех сил пытаясь сфокусироваться на смысле. Только смысла нет. Как и бессмысленно, и даже преступно его пребывание здесь — никто пока не знает, что с Михой. И Андрей не понимает, хочет ли знать. Ведь если Мишка… Нет, бл*дь, пока не произнесено это страшное слово, Миха живой. И точка. Тем более не просто ж так умчал Гордей — к трупу так не торопятся. Ведь так?! Миха выдержит — изо всех сил думает Князев. Не израсходовал свои девять жизней, кошара лохматый, не сейчас. Миха везучий — уговаривает сам себя. Если кто и может пережить всё это дерьмо, то только он. А потом они будут все вместе смеяться. Может, даже, песню напишут про тамбур-убийцу. И волшебный мороз, что чувства убить хотел, а х*й ему! Про тамбур зловещий, что хотел добра молодца забрать в царство мёртвых, да не вышло. Показал ему герой кукиш, да и смылся от смерти в очередной раз. Пусть будет так. Пусть будет. Мишка будет. От таких мыслей Князева снова тошнит. Лучше вообще не думать. Ни о чем. Но и не думать он тоже не может. Поэтому да — тошнит, видимо, выражение лица у него соответствующее, потому что следовательница поджимает суровые губки и отпускает сначала его, подсказывая, где там сортир, а потом и остальных. Андрей встретился с ними после того, как его прополоскало — теперь в нем куда меньше алкоголя, чем хотелось бы… С другой стороны если б не он — ничего б этого не было. Наверное, так зожниками и становятся! Итак, их, наконец-то, отпускают. И они — чудо, не иначе, — едут в больницу. Миху сюда, оказывается, привезли. Но не поездом, а на скоряке. Князев немного духом аж воспрял, как собственно и задолбавшиеся и обеспокоенные парни. В больницу — значит, жив их чудила. Ещё и такой долгий путь выдюжал. Молодец, не сдаётся, как он опасался. И бригада с *беней — молодцы. Успели, спасли. Жив — теперь уж точно. Врачи подтверждают. Андрею только это и надо услышать. Огромное облегчение накатывает волнами. Раз жив — значит, всё вытянут. Более того, не просто сейчас жив, а через час — может, и нет. Давненько там расположившийся Гордеев сообщил, что вне опасности уже. Вряд ли бы тот стал врать. Ещё тот передал, что кровь восполнили, рану заштопали. Дыхательные пути почти не задело — а то б на месте захлебнулся кровью. От этих новостей на душе становится легко. Эта легкость не проходит даже, когда врачи сообщают, что, несмотря на всё везение, рана всё равно оказалась очень серьёзной, пострадали голосовые связки. И очень сильно. Так что эти местные светила медицины сомневаются в способности Мишки снова говорить. Не петь даже — о пении речи вообще не идет. Несмотря на эти страшные для любого вокалиста новости, Андрея всё равно не отпускает легкость. Мишка жив, значит, со всем справятся. Найдут выход, исправят ошибку. В Питере полно хороших врачей, если надо — в Москве. Какая-нибудь операция обязательно поможет. Денег найдут, заработают. Они всё смогут. Преодолеют, по крупицам соберут. Главное, Миха жив — непоправимого не случилось. А врачи просто любят пугать. Вот и всё. Что бесит: к Горшку их не пускают. Никого. Он в палате послеоперационной, туда доступ воспрещен. Да и даже если б было можно — Мишка спит, не отошел от наркоза ещё. Но Князю хоть бы просто глазочком одним посмотреть, убедиться, что не лгут, что живы будем, не помрём… — Нечего тут сидеть и ждать, это не зал ожидания, — хмуро говорит невысокий усатый врач, почти прямым текстом спроваживая их, — Бесполезно. Утром приезжайте. Приходится подчиниться, хотя Андрей с этим в корне не согласен. Настолько, что его едва не подрывает заупрямиться, но его тормозит Балу, наступив на ногу. Это отрезвляет. Да, сейчас поскандалишь — завтра вовсе не пустят. А ведь ему очень надо увидеть Горшочка, хоть спящего, хоть какого. Убедиться, что не угрожает тому больше ничего, что не заливается кровью, что цвет лица не такой синюшно-белый. Увидеть, что Мишка спокойно дышит. И тогда он, может быть, и сам сможет спокойно дышать. А пока что-то ледяной рукой сжимает горло в тиски. Хотя вряд ли он всё это увидел бы — пусти его этот врач. Потому что состояние всё равно тяжелое и совсем-совсем не шуточное. Но всё равное хуже, чем в его воображении, быть не может. Никак. С больницы его под руки выводят всю дорогу одинаково угрюмо молчащие и не отпускающие рук Реник и Балу.

***

Ничуть не выспавшись, утром они снова возвращаются в больницу. Андрей отстранённо думает, что вся их компашка похожа на воробьёв в морозный день: все нахохлились, выглядят сумрачно-серыми, а на дворе и в самом деле властвует зима. Сам он стоит чуть поодаль от всех — как-то так получилось, что после вчерашнего парни от него слегка морозятся. Усталый мозг не догоняет, почему, но Князю кажется, что причина ему совсем не понравится. Может, стоило получше рассказать, как было дело? Хотя какая разница, если скоро Миха сам всё всем поведает! Обязательно сам. Момент первого шока прошел. Теперь уже чуть более внимательно слушают хирурга — к Михе их всё равно пускать не собираются, и это злит. Немного примиряет то, что прогнозы неплохие — дышит, в себя пришёл, пусть и мало что пока осознает, но реагирует же! Неврологический статус, что бы это ни значило, в пределах нормы для ситуации… А вот дышит пока через трахеостому, ещё слово новое, но уже совсем тяжелое какое-то, незнакомое. Если по-простому — отверстие сделали в гортани и ввели канюлю, так как начиналась всё-таки дыхательная недостаточность — пострадали верхние дыхательные пути, кто б там, что не говорил… Главное, что не так сильно, а то Миха и до скорой бы не дожил, не то, что до приезда в Иркутск. Но если всё будет хорошо, то через пару дней и стому эту удалят. А вообще, по словам врача, повезло: не *бнул инсульт какой, не попал воздух (моментальная смерть, вроде как — Князь ледяным потом покрывался, как думал об этом, а ведь шипело у Михи горло шиной проколотой… А ну реально попал бы?!), и так далее и тому подобное, что у Горшка не случилось, к счастью. Конечно, полностью опасность ещё не миновала, поэтому ещё на ближайшие сутки пристальное наблюдение положено. И никаких гостей, тем более, как чуть скривив губы на наших панков, сообщила медсестра, вовсе не родственников. Князь очень старается не думать, как там сейчас Мишке — в окружении посторонних людей, с непониманием, скорее всего, почти полным ситуации (только что ж поезд был, весело ж было, ё-моё!), с болью (а тот всегда её плохо переносил!) и непонятной трубкой в горле, доставляющей дискомфорт постоянный, наверняка и с вязками мягкими — чтоб случайно не повредил себе что… Думать об этом страшно и больно, но не думать — не получается. Хочется напиться вдрызг, но нельзя — вечером концерт. Его Гордей не отменил, рявкнув, а кто будет счета оплачивать? Народ покумекал немного, но, вспомнив, как дорого нынче попадать в больничку, согласился. Тем более всё равно в палату не пускают. Весь день, что ли, пороги обивать?! Хотя уж лучше так… Андрей пока не хочет думать, не может просто, как именно они собрались играть, когда всё из рук валится. У него особенно. Но сыграть придётся. К Мишке их так и не пускают. Даже деньги не помогают. Ишь ты, блин. Хотя брать-то не отказываются! А потом с выражением чуть более доброжелательным: «Извиняйте, мальчики!», но хоть за Михой сестричка, с которой таким образом вёл беседу Балу, получше смотреть обещала. Несолоно хлебавши, приходится ехать на саунд. Настраиваются кое-как — все подавлены, не только *бнутый мешком, а если точнее тамбуром Князь. И всё-таки даже, продолжая думать о своём лохматом, Андрей не может не замечать абсолютно неестественного поведения парней с ним. И если в поезде, участке, а затем и больнице можно было б списать на шок, то сейчас это ни в какие ворота просто! Те с каждым часом отгораживаются от него всё больше и больше. Это уже сложно игнорировать. Ситуация раздражает и всего этого «чересчур» и «непомещающегося в ворота» слишком много. Свалилось, понимаешь ли, на голову всё и сразу: друг в больнице, и никто не знает сможет ли не петь даже, говорить нормально, а на носу концерт, на котором придется петь одному. За двоих. Не впервой, конечно, но никогда причина не была настолько острой и страшной, от которой здорово мутит. А тут ещё и вот такие закидоны. Не выдержав, решительно направляется вслед за Ренником и Балу подымить, хотя они по-прежнему не слишком жаждут видеть его в своей компании, судя по пробежавшим по лицу теням. — Так, народ, алё, гараж, бл*дь! — закуривая, желая хоть так снять немного напряжение, произносит, — чё происходит? Чего вы все гаситесь от меня? — прямо спрашивает, надоели ему эти недомолвки и взгляды странные. Будто иных проблем нет! — Никто не гасится, — Леонтьев деланно пожимает плечами. — Не хотим беспокоить, ты и так пережил достаточно. Но Андрей не верит и смотрит прямо в глаза Балунову. Тот взгляд не отводит, и мелькает в его глубине какая-то мрачность. Балу он же… Не будет юлить, наверное, в отличие от Лося. В этом чем-то Шурка с Михой похожи. И точно — не выдерживает выпаливает, сигарету выплёвывая: — Что случилось в тамбуре? Князев некоторое мгновение молча пялится и пытается сообразить, к чему вот это всё. Рассказывал же уже! А потом правда обрушивается на него тем самым тяжелым стеклом, разбиваясь и раня осколками каждую клеточку тела. Они… да ох*еть! Совсем, бл*дь?! — Ты… Вы, — он переводит взгляд на Леонтьева, но Сашка смотрит в пол, невозможно даже представить, о чём думает, а раз так, значит, вполне солидарен с Балуновым. Просто более хитрый жук это парнокопытное. — Вы думаете, Мишку я? Ему вдруг снова становится смешно. Нехорошо так, истерически. Они в своём уме вообще, представить, что он пырнул Мишку осколком? Намеренно, что ли? Андрей растерянно переводит взгляд с Балу на Лося, с тайной надеждой, что вот сейчас кто-то из них расколется, крикнет: «Шутка!» Несмешная вот совсем, с*ка, но слишком не хочется верить в происходящее. — Андрюх, — совершенно убито говорит Реник, продолжая высматривать что-то на чёртовом полу, — мы ж понимаем, ты ж, наверное, не специально, защищался там, или ещё что… — Какого, бл*ть? — Андрей не может больше сдерживать поток, рвущийся изнутри. Защищался?! Ну ох*еть! Ну просто Атос повздорил с Д¨Артаньяном, а Арамис сказал, что один прирезал другого! Абсурд, бл*дь! — Вы совсем, что ли? Как, бл*ть, вы могли подумать такое? — А что нам думать? — Балу говорит прохладно, в голосе ни капли сожаления или раскаяния. — То, что случилось знают только два человека, ты и… Мишкино имя осталось висеть прозрачной недоговоренностью, впрочем, понятное сразу. И смысл, что за ними стоит — ты рассказал свою версию, а Мишка не может. «Пока не может!» — злобно рявкнул мысленно Князь, вот как тот заговорит — тем ещё стыдно станет, с*ка! Ну, а пока он попытался поставить себя на их место. Знают наверняка только двое. Но Андрею есть резон лгать, а Горшок пока говорить не может. Вот и кто знает, что там случилось. Пытается думать логически — наверняка б так же бы подумал, узрев ту картинку — Мишка, кровью истекающий, и сам герой дня, совершенно невменько, да ещё и в его крови, пытающийся хоть как-то помочь. Скорее всего, он бы так подумал и про Лося, и про Балу, да даже Яшку и Машку! — Серьёзно? — он ещё надеется, что всё это дурной розыгрыш. Но нет, парочка эта молчит, как в рот воды набрали. — Почему ж тогда в милиции не сказали о подозрениях? — кое-как выдавил и сам, барабаня пальцами по выступу бака. — Это наши дела, —тут уже не стал игнорить, а просто выдохнул Балу. — Да и чем это поможет? К тому же… — тут он снова помедлил, — ты и наш друг… «Был» — ещё одно простое, но ужасное слово повисшее в воздухе. Пздц. А ничего, что можно было хотя бы немного обождать и не строить преждевременных приговоров и заключений?! Или так важно найти виноватого? Сразу легче станет, что сами не уследили?! Ну не с*ки ли, а?! Докурив, возвращаются. Андрей понуро плетется на отдалении, чувствуя, что, возможно, ничего уже не станет прежним, даже, если Мишка поведает правду. Даже если железно поверят, что не в его руке был осколок, не он нанёс лучшему другу страшную рану. Это подозрение, так же как и само ранение, словно выстроило между ним, замаранным в крови Горшка, и «чистенькими» окружающими ледяную стену, неразбиваемую и беспросветную. Хотелось выть, но придётся петь.

***

Первое, что чувствует — боль. Тупая, но постоянная, приглушенная, но ощущаемая. Концентрация где-то в шее. Горло пересушено и болит — так, как ни после какого, даже самого жестокого похмелья не бывало. Скорее ощущения похожи на сорванные в хлам связки, по которым прошлись наждачкой и всё это дело шлифанули авиационным керосином. Пздц! Это что за самогонку Балу достал?! Шевелиться почти невозможно. Руки и ноги не двигаются, хотя он отчаянно ими дёргает. В голове мелькает страшнючая мысль — допрыгался, парализовало. Может, метанолом отравился?! Ну не укусу же выбухал?! Уже многими жуткими дёрганиями спустя приходит спасительное ощущение и понимание, что нет, не паралич. Просто руки-ноги мягкими бинтами надёжно прикручены к поручням кровати. Больница? Запах, несмотря на странно ощущавшийся и работавший нос — именно тот. Да и плывущая в слезившихся глазах обстановка… Похожа. Что случилось? Непонятно. Паника пока не охватывает — слишком много тумана в башке. Так и вырубается, ничего не поняв. Следующий раз выплывает снова с болью. Она как-то сильнее чувствуется, но и тумана меньше. В этот раз видит не просто контуры стен, а людей — что-то говорят, в глаза светят. Не может сосредоточиться. Страшно. Пытается вырваться — придерживают. Вот пробивается слух — доходят слова до мозга. Просят успокоиться, да как объяснить, что ни хрена это не в его власти. Тело само как-то реагирует. Паникует, рвётся, а куда — и сам не знает. Наверное, подальше отсюда. От чужих касаний и боли, что колом в горле встала. Вот боль чем-то приглушают, он снова выпадает из реальности. Куда-то в никуда. Знакомое чувство. И не самое неприятное. В следующее возвращение уже почти ясное сознание. Страх остаётся. Вокруг слишком много звуков, людей, непонятных и неприятных ощущений. Чтобы избавиться от этого и снова не скатиться в панику, изо всех сил напрягает котелочек свой, чтобы понять, какого чёрта произошло. Ведь всё это следствие, а причина... Где она? Почему ему так плохо?! С трудом Мишка докапывается до воспоминания, мутного, словно стекло какое грязное — он сам с Княже в небольшом помещении, стоят друг супротив друга с рожами перекошенными, чего-то, судя по напряжению желваков, орут. Орут друг на друга, да. Но где? И причем тут ссора с Андро? Ритмичное раскачивание и перестук колес помогают понять, что поезд это. Не вагон, тамбур? Покурить вышли — да чего-то не поделили, допустим, бл*дь. Но дальше совсем уж невероятно происходит. Звук разбитого стекла звоном колокольным обрушивается на башку, будто он звонарь без беруш… Скосил глаза, и обомлел — в подрагивающей руке — осколок. Розочка, с*ка. Беленькая, почти как в Англии. Не вестница ль войны?! Он бутылку о стекло в поезде грохнул? Вероятно. Вокруг воет ветер, а они с Андрюхой спорят. О чем — не помнит. А дальше всё совсем смазано… Помнит только, что Белая роза стала Красной. Кроваво. Потому что, кажется, он этим осколком не то нападает, не то защищается от Князева. Защищается? Хрень какая-то. Уж от Андрея не нужно обороняться… Как бы ни сорились, бл*дь. Так же и убить или серьёзно покалечить можно, а он и боли-то никакой ему причинять не хочет. Но ведь и поверить, что сам мог осколком пытаться Андро достать, пытался ранить — невозможно. Ни хрена не понятно. Сбивает и то, что дальше — темнота. Провал. Ничего. Как ни силится — не может вспомнить. Какой-то период времени просто выпал из памяти. Словно какой-то Портной за каким-то х*ем отрезал всё ненужное, травмирующее… Зато другой момент яркой вспышкой проносится — собственное тяжелое, свистяще-клокочущее дыхание, боль острая и режущая, как раз в шее, с*ка, льющаяся кровь, и Андрей с искажённым от ужаса лицом и окровавленными руками. Держит его, на помощь зовёт, срывающимся голосом. Неужели всё-таки Князь… Мозг отчаянно не хочет проворачиваться дальше в этом русле. Но и не проворачиваться не может. Механизм судного дня запущен. Мишка лишь лихорадочно рассуждает. Если друже убить хотел, зачем подмоги искать? Да и зачем убивать? Надоел настолько?! Кольнуло болью уже не в шее, но остановить поезд не так-то просто. Или решил в одного всё решать и играть?! Поверить в это тоже не получается, никак. Что-то внутри кричит, что не мог, не такой, только не так. Если недоволен был, если даже ненавидел втайне… Уйти — мог, да. Но не душегуб Княже, не такой… И тут Мишка думает, что если будет верить, что Андро защищался всего лишь, что это случайность трагическая и оба хороши — станет легче. Ни хрена. От этого тяжелее всё же. Потому что тогда и нападал Горшочек сам, и ранил его Князев. Этот вариант совсем херовый, а ну как если б он Андрея прирезал?! Это ж пздц какой-то. В какой Вселенной такое возможно, чтобы они вот так свои проблемы решали? Спятившей, но от того не менее реальной?! А ведь осколок точно у него в руке был… Какое-то время. А потом что? Князь тот выдрал? Или попытался, а вместо этого по горлу провёл? На самом деле неважно — ему хватает того, что уже в памяти воскресло. Дальше там копать он не может. Боится. Жуть просто как сводит от мыслей нехороших всё существо. А вдруг всё ещё хуже, чем он домыслил? Хотя куда уж… Либо друг оказался вдруг, либо сам он — сволочь ужратая. Либо и то, и то. Плакать, как выяснилось, тоже больно. Но по–другому не получается — внутри от таких размышлений безысходность. Верить не хочется, но все факты, как говорится… Ё-моё, и как теперь дальше вместе дело общее делать? С этим ощущением стынущей на губах безнадёги снова проваливается обратно, уходя из сознания. А хотелось б с того тамбура, но нет, тот навсегда врезался в душу. Дальше физически становится чуть легче, но внутри он сгорает от тупой ноющей боли. И страха. Потому что врачи проясняют ситуацию. Ранение острым предметом (он даже знал каким!), повреждена гортань. Еле вытащили, судя по словам — повезло… в очередной раз. В животе скручивается жуткий страх. Всегда боялся голос потерять. Теперь уж точно — какое-то время придётся молчать. Врачи не говорят, сколько. Но по лицам читается, что долго. Может, навсегда. Вот так вот была птица певчая, а стало чучело совы. Мысль об этом вызывает внутри очередную трясучку. Приплыли, ситуация пздц. Нахрена ему жизнь, если делом любимым заниматься не сможет? Если другу доверять как прежде не может? Если мысли мерзкие выкинуть не в силах? Когда переводят из реанимации — выдыхает с облегчением. Но ненадолго — почти сразу заявляются парни. Шумные, явно тоже с облегчением выдыхающие. А он может только на Андрюху смотреть… И увиденное боль не уменьшает, а лишь увеличивает. У Князя на лице целый спектр эмоций отражается, главная из которых — вина. Виноватостью от него почти осязаемо веет, пахнет аж. И Мишку это пугает до чёртиков — неужели всё-таки правильно он всё помнит, и это Андрей его голоса лишил? Урсула с него такая себе, конечно, но… А иначе отчего вид такой, будто щас тут челом биться начнёт? Это ж неспроста! А потом, внезапно, Мишка понимает, что невольно и самого Князя бояться начинает. Слишком много сожаления от него. Может, и не защищался, а в порыве избавиться решил, случаем пользуясь — рядом никого, оба бухие, если че, Горшок-пьяница сам урылся… А чё, не поверят, что ли? Поверят! Он же, Князь, почти святой, в отличие от него. Вот промелькнула мысль тёмная, да и утворил делов, а сейчас вот сожалеет, бл*дь. Князев косвенно подтверждает это всё и тем, когда непривычно несмело за руку берёт. За кончики пальцев. Словно сомневаясь, что имеет право это делать. Горшок, несмотря на собственный страх обуявший и какую-то беззащитность, пальцы сжимает — хочется ему, чтоб Андрюха хоть немного выдохнул. Даже если и виноват. Судя по всему, если и помогает это, то ненадолго. Нет у того облегчения на роже. Но и руки не отпускает. И он отпустить не может, кажется, отпустит — и совсем всё вдребезги расквасится. А потом и товарищи в форме навещают. Говорить он по-прежнему не может, но писать уже вполне получается, силы восстановил немного. Кое-как получился своеобразный диалог. Когда его спрашивают, как поранился, долго не думает. Пишет единственный возможный вариант — сам. Случайно. Старается выглядеть уверенно и спокойно. А в душе всё скулит. Но нельзя выдать, нельзя. Даже если это Андрюха его в больничку отправил — а он почти наверняка в этом уверен — это их дело. Разберутся. Без ментов. Да и… Если Андрюху посадят, как он без него? Ага, подсказал въедливый голос — Князь тебе будет текста с зоны строчить, всякие там про баланду и свободу, прочувствуй анархические идеалы, а сам он их спеть не сможет, только мелодии приспособить, а петь-то… Тьфу, бл*, и подумать скверно — Лось будет! Вот те будущее, ё-моё! Ну его в болото, с*ка! Он не может, бл*ть, Андрея лишиться. Ему Княже как воздух необходим. На самом краешке подсознания царапается мысль, что уже лишался, будто во сне видел. Но он списывает на глюки и игры разума, пытающегося примириться с новой реальностью. Может, пытаясь оправдать друже, мозг его и меняет их местами во снах. И в больничке, в лучшем случае, во снах Князь оказывается. А то и в морге. Как же всё скверно! Видимо, его версия совпадает с версией всех остальных. Хотя, как он понял, в тамбуре том они с Андрюхой в самом деле только вдвоём были. Парни потом прибежали, но говорят то же самое. Поэтому, пожелав ему выздоровления, откланиваются граждане милиционеры. Ну и хорошо, никогда особо не любил эту братию. А они ему тем же отвечали — во как. На его счастье, Горшочка побыстрее стараются выписать. Ну, точнее не выписать, а более-менее на ноги поставить, чтоб можно было увезти в родной Питер да не санавиацией — дорого, бл*дь. Гордей хлопочет об этом вовсю. Судя по тому, что врачи тоже в этом заинтересованы — либо хотят поскорее избавиться от непростого пациента (непростого в связи с травмой!), либо положение его плохо, и те надеются, что коллеги из Северной столицы смогут лучше помочь. Мишка же искренне надеется, что правильно первое предположение. Возвращение домой проходит вполне мирно и тихо. Он почти и не помнит, в общем. Ну, самолёт, ну да. Слишком уставшим себя чувствует. Единственное, что запомнил — место у него почему-то не с Андрюхой рядом, а с Балу. Да они вообще в разных концах салона. Значит, правда всё, ё-моё, раз даже парни их разделить стараются… Или боятся, что опять могут чего-то не поделить, могут ли Миху от Князева защищать? А если знают всё, или подозревают — почему в ментовке не сказали? Друга выгораживали, или чтоб группа не развалилась старались, за собственную шкуру трясясь? Вот он вне игры, а петь кто будет? Не Ренник ж в самом деле! Вот и не выводят Князя из игры. От этой мысли противно, но ничего с собой поделать не может — она закрепляется.

***

Кажется, думал Андрей, что легче станет, как Горшка узреет? Убедится, бл*, что дышит, слышит, понимает, не злится и вообще — живой, чудила лохматый? А вот фигушки. Выкуси, Андрейка, гадость-сладость от Вселенной. К Мишке их долго не пускают. Понятно дело — реанимация, куда там посторонним. Микробов каких, может, занесут. Или ещё что. А у него трах… Короче, стома, бл*дь — дырка в груди, считай! Князев понимает, да. Так лучше для организма — чтоб чего не случилось и врачам работки не прибавилось (а им седых волос). Разумом понимает, а внутри всё рвется к Михе, скулит, что один там совсем, что не могут такие Горшочки вот так, в одного лежать — хуже будет. Еле ведь убедили Татьяну Ивановну не вылетать. Мол-де, ничего страшного — скоро сам прилетит к вам ваш мальчик. Ну и, правда, Горшка, вроде как, долго никто держать не собирался в Иркутске. Впрочем, хрен бы они убедили, если б не Юрий Михайлович, что тоже согласен с ними был — лучше ей этого не видеть, пусть малость отойдет Мишка — всё равно помочь ничем не сможет… Только сама перенервничает, мало ли, да Миху разнервирует своими слезами. Вот и получалось, что один Горшочек в реанимации валандался. А ночью Андрею теперь всякая х*ета снится. То себя, отчего-то обескровленного, в гробу видит, то Миху, по стёклам отчего-то бредущего. Не, ну, понятно почему битое стекло снится — чем порезался же, помним? Князь намеренно говорит — порезался, а не травмировался или ещё хуже — получил опасное для жизни ранение. Кажется, если скажет это, то всё, мир свалится на голову. А так — вроде как, чуть порезался, зелёнкой помажешь, подуешь, как мама в детстве, и всё пройдет. У собачки боли, у кошки боли, у Мишутки не боли — тьфу, бл*! Андрей понимает, что, как страус, голову в песок прячет. Но по-другому сложно. Ведь всё чаще продираются слова врачей, что травма слишком серьёзная, жизнь-то спасли, а вот качество жизни… Андрей даже думать боится, что Мишка может не восстановить голос, способность разговаривать, общаться. Как он тогда будет? Ведь лохматик — это же настолько любящее приседать на мозги создание, что… Да и без пения как?! Ужас пронзает, когда понимает, что в таком случае Мишка может и не выдержать. А страх потери — очень силен. Как поселился в нем с тамбура того проклятого, так и не отпускал. Просто затаился, выходит разве что в сны только. Но бьёт сразу по больному. Вот и видит Миху в сновидениях то немого, то слепого, то даже глухого. Инвалида, короче, изувеченного. Извращенное сознание каждый раз мысль подсовывает — это твоя вина. От безнадёги Князев даже ринулся пробовать Фрейда читать, дошёл до сублимации через тайные сексуальные желания и нафиг бросил. Не помогали ему чересчур разумные дядьки, хотя поговаривали, что Зигмунд, когда это писал, на кокаине сидел. Ну тогда, типа, не знали, что это такое. Тоже, бл*, учёные умы! Что бы ни придумывал, чтобы ни читал, ни писал, ни рисовал — а ведь на самом деле продолжает чувствовать себя виноватым. Так, что хоть со скалы сигай. Интересно, есть ли где поблизости… Вроде, видал, когда в прошлый раз на Байкале были. Маленько отъехать надо — и сразу на любой вкус и высоту, ха! А концы в воду — удобно. Может, нерпы сожрут — так вообще экологично. Собственные мысли, хоть и пугали, но позволяли отвлечься. Плюс — парни так и продолжают морозиться. Концерт-то они неплохо отыграли. Хоть перед ним и поговорили «по душам», так, впрочем, ничего и не прояснив. Только больше отдалившись. Но это ведь не повод не выкладываться. Теперь тем более надо: за себя, и за Мишутку. Народ, конечно, возмущался — всем же хотелось видеть Горшка, а тут получите Князя. Про происшествие в поезде ещё не знали тогда, позже пронюхали. Поэтому в тот раз обошлись скромным сообщением, что Мишка заболел, в больничке — почти не соврали даже. Только дьявол, как всегда, кроется в деталях. А так собрались, сделали приличные атмосфере лица, да и выдали драйв. Жизнь музыканта, бл*, пой и играй, развлекай, даже если на душе кошки скребут, а то и вовсе — вовсю кусают и раздирают. А вот после концерта парни молча, одной компанией, прошмыгнули мимо. Так в школе, помнится, неуместным бойкот устраивали. Хотя в школе — честнее. Там хоть, если уж и не общаются, то не общаются. А здесь — лицемеры хреновы стали с ним обходительно-вежливыми. Осторожными, с*ка! Ах, Андрей Сергеевич, не соблаговолите ли передать соль?! Утрировал, конечно, Князь, не просил у него никто ничего — не спорили даже, когда он в сет изменения вносил. Друзья, значит? Миха, помнится, любил… конечно, любит (напомнил себе Андрей!) твердить, что, мол, семья они одна. Ну, вот и проверили, что за семья. Дисфункциональная. Тьфу, Фрейд, выйди вон из башки, и без тебя тошно! Впрочем, и это сейчас неважно — пофиг, решат всё как-нибудь, когда Мишке полегчает. Разрулят. Убедятся, что не виноват ни в чем (а кто-то в глубине опровергает: виноват — не уследил, не расторопен был!), да и вернётся всё к старому. Ага, вот опять прячется от реальности, но всё же… Так легче. К Мишке наконец пускают — и от этой новости чуть лучше в душе. Правда, это улетучивается, как только порог палаты переступают. Миха, блин, сейчас выглядит слишком слабым, слишком болезненным, напуганным, страдающим, чтоб хоть немного снять всю тяжесть случившегося. В итоге оказывается, что в палате вместо успокоения всего чересчур, всех эмоций. И Князева опять придавливает грузом вины — не уберёг. Настолько физически больно, что едва два-три слова произнёс. Миха на него смотрит своими, почему-то испуганными глазищами, а Андрей понять ничего не может. Впервые, наверное, не разбирается, что там в этой голове удивительной варится. Лишь надеется, что это не потому, что ему кто-то внушил будто надежды нет — и летать, и петь больше не выйдет. Тем не менее, когда Князь осторожно до пальцев дотрагивается, чтоб поддержать хоть немного, сильнее боится — всё-таки очень хрупко тот выглядит, почти как стекло обычное, незакалённое… А Горшок их сжимает, словно цепляясь за него, немая просьба о поддержке, что ли. Ну, хоть так — сколько надо, точнее, сколько врачи позволят, столько и будет тут стоять. Надежда, несмотря на тяжесть на плечах, загорается огонёчком махоньким — прорвутся, не из таких передряг выбирались. Но, кажется, становится ещё тяжелее. Потому что отпускать всё равно приходится, а спину жжёт непривычный боязливо-недоверчивый взгляд. Мишка, кстати, как потом он узнает, милиции «сказал», что сам ранился. Правда, парней это, похоже, не убеждает. Вот так, с*ка, все те, не Фомы неверующие, думают небось, что Горшок его по доброте душевной выгораживает. Потому нисколько не легчает. Как и чувство тяжести не снимает нисколько. А потом и ещё добавляется эмоций, когда Мишку выписывают и они всей компашкой улетают в Питер. В самолёте их, стараниями ли Гордейки ретивого аль ещё какого доброжелателя х*ева, рассадили так, что Князев даже не понимает, где Миха сидит. Это нервничать заставляет. А ещё гадкое чувство совершенно захватывает — специально парни всё это проворачивают. Уязвить, наказать хотят? Или попросту искреннее боятся оставить наедине? Да, похоже. Ну, конечно, он ж, Андрей Князев — маньяк-убийца. Дорвётся до Горшочка, накинется, да и закончит начатое пластиковой вилкой какой… Андрей чувствует себя так, будто его грязью облили. С ног до головы. Зловонной такой. И не отмыться от этого до конца дней. Интересно, а среди фанатов такие же толки блуждают? Ок, если это плата за то, что Миха в очередной раз выкарабкался, победителем вышел из игры со смертью — небольшая, право, цена. Плевать на мнение окружающих он может и научиться получше. Главное, чувства притупить — и вуаля, благо для этого пригождается тот мороз, что жилы его помнят из тамбура. Вспомнишь его, и всё остальное неважно. Главное сейчас — Горшка доставили домой, родителям и Оле, девушке его, с рук на руки передали. С облегчением, однако, не выдохнули — впереди начиналось самое страшное: хождение по мукам, то есть по врачам. Конечно, Иркутские доктора звучали вполне конкретно и явственно, но не проверить не могли. Или поверить. Представить такого, безмолвного навсегда, отпевшего своё Мишку — не могли. Казалось бы, жив — и ладно. Но, очевидно, не только Андрею было ясно, что ничего не ладно. Но когда один, второй, третий врач подтверждает самые плохие прогнозы… Невольно начинаешь сдаваться. Юрий Михайлович даже связи поднапряг, с какими-то там военными врачами организовал консультацию. Но и те руками развели — травма была неудачной (а какая может быть, если осколок кривой?!), серьёзной, последствия постоянные. Вот так. Для врачей, даже искренне сочувствующих, это был просто очередной пациент, очередное решение. А у них мир рушился. Ну, рушился-то у Горшка, но подгребал под руинами и остальных. В одной лодке передвигались, что ко дну шла. Нет, некоторые врачи брались. Пытались. Сделали Мишке аж две операции. Упустим момент, что сам период восстановления был болезненным и долгим — толку от этих мер было чуть. Ну, вот слегка шепотом мог теперь Миха разговаривать. Еле слышно. О нормальном голосе, тем более о пении речи не было. Даже за историю присесть на уши нормально не мог. Да и не бесплатными были эти операции. По полису-то мало что предложить могли. Спасибо, Гордеев хоть устроил концерты им, как могли зарабатывали. Пели теперь вдвоём с Ренником. Одному всё это тяжеловато вообще вытягивать-то, а нагрузка у них бешеная была, из туров, считай, не возвращались. Деньги сами себя не заработают. Ну, неплохо, кстати, спелись, но фанаты-то явно ждали другого. И пения, и человека. Но привыкли и к ним. Хотя постоянно писали и говорили фанаты, что Князь, мол, бездарь — радуется, что теперь сам всем заправляет. Почему-то про Леонтьева они так не говорили. Несправедливо, да? Или второй скрипке, что чуть вышла из тени своим длинным силуэтом, прощали? Непонятно. От третьей операции, что предлагали, без гарантий, рискнуть, Мишка отказался сам. Ни в какую. Человек дееспособный, взрослый — его не заставишь же и силком не притащишь. К тому же, всё равно ведь очередной хирург ничего не гарантировал. Только толику надежды и ощущение, что они хоть что-то делают, как-то исправить пытаются, создавал. Они, кажется, перепробовали всё: и официальную медицину и, когда та умыла руки — неофициальную. Иглоукалывание, гомеопатия (ядом шею мазать — такое себе, да, но коль иных надежд нет…) и всё такое прочее. Только деньги потратили. Князь видел, как с каждым днём Мишка словно всё сильнее и сильнее сдаётся. Замыкается. Его всё реже удавалось хоть как-то растормошить, вырвать из лап обрушившейся голодным зверем тяжелой депрессии. Даже музыку перестал писать. Хотя её-то мог, да. Руки работали, голова — тоже. Слух, в отличие от Бетховена, имелся. Но видно, как сказал один из психиатров, к которым регулярно таскали (реально, за шиворот почти!) Горшка родители — психическая травма лишала и этой возможности на любовь к жизни. Андрей не сдавался всё пытался тормошить. Ходил, рисунки, текста показывал, музло просил, иногда в игры пытался с ним рубиться, про фильмец какой говорить… И так, видно, надоел Мишке, что тот аж вздрагивать начал, когда он приходил. И всё больше отдалялся. Князев словно бился головой об стену, которой Горшок от всех — а от него особенно — отгородился.

***

Жизнь продолжается, так? Да, бл*, спасибо, что живой, х*ли! Ах, ему ещё и радоваться надо? А то, что голоса нет и не будет, только сип невнятный — это не беда? Да, именно так, порхай и… ну, не пой, но хоть не ной, с*ка. А вот не выходит — Мишка пробовал. Чтобы там ни говорили, но приспособиться он пытался. Не выходило. Даже чёртова музыка не рождалась, словно вместе с голосом упорхнула в неведомые края, не прощаясь, просто оставила его в морозном безмолвии. А вообще, там ему, наверное, сейчас и самое место. В Сибирском безмолвии то есть. В тайге по-простому, если уж совсем. Ведь бесконечное сидение дома сказывалось на нём крайне негативно, а выбраться в люди и лишний раз ощутить себя ущербным… Нет, спасибо. Дома, так дома. Правда, там всё стало раздражать. Бесконечные врачи, надоедливые друзья, чересчур заботливые близкие! Иногда ему казалось, что его в вату завернули, да всё новые и новые слои время от времени докручивают. Будто опасались, что разобьётся. Стеклянный панк, ну что за нах*й?! Всю жизнь бежал от опеки, в итоге под ней и оказался. Не в юридическом смысле — в физическом. Его никуда одного даже не выпускали. Тут же рядом оказывались. Мама, батя, да даже Лёху подключили. Боялись, наверное, что сорвёт крышу и он чёт с собой натворит. Не без оснований, кстати. Появлялись у него время от времени такие мысли. Но боялся, что снова повезёт (нет), выживет, и ещё чего лишиться может. Ног, рук, достоинства, например. Этак вообще с ума можно сойти. Одна операция, вторая… Процедуры, врачи, сомнительные методы — он устал. А ещё — боль, терпеть, которую ради великой цели снова говорить, а не сипеть, можно было бы и потерпеть, но только не тогда, когда стало ясно, что все попытки тщетны и сводятся к нулю. Тело, кажется, просто не успевало оправиться от всех этих измывательств. Хотя бы сумел от третьей операции отмазаться — бессмысленно всё это. Надеялся, что уж теперь в покое оставят. Нет, не оставили. Чаще всех Балу с Князем залетают. Князь так вообще, жить, кажется, готов в квартире Горшенёвых. Особенно после того, как Ольга с горизонта исчезла. Хотя она ещё долго продержалась — больше полугода рядом была. Поддерживала, надеялась. Но не смогла. Видел он, что мучается, что в тягость ей всё это, а бросить не может. Сам тогда написал, что всё, пора остановиться и идти каждый своей дорогой, иди, мол, о Настеньке заботься. Она плакала, конечно, но Мишка был неумолим. Хоть что-то в жизни ему удалось нормально сделать. Не поломает он своей бедой ещё и её. Та молодая совсем, куда ей связываться с такой мрачной развалиной, как он. Это всё одно, что якорь тяжелый на груди таскать, тогда как самому якорю от этого ни холодно, ни жарко. Ну вот вообще никак, только раздражает забота эта всеобщая. Как с цепи спустились и покою не дают. А вот Князя так не прогонишь. Хорошо хоть, сваливает частенько на концерты, тех, кстати, в графике даже прибавилось, а не отбавилось, во как. Группа, кстати, удержалась на плаву. Вот такой вот незаменимый Мишка. С одной стороны — приятно было чувствовать, что детище его живо. С другой — они двигались дальше, без него. И ничего — не потонула лодка. А он теперь как узник замка Иф — только в квартире родителей. Охренительно способствует хорошему настроению и радованию жизни! И всё же мучил вопрос, как же Княже понять дать, что не желает он его видеть? После того, что сделал — зачем вообще ходит, бередит раны. И Мишка всячески поведением своим демонстративным даёт понять, что не рад его визитам, шумом им приносимым, этаким водоворотом жизни, что сейчас мимо него проходит, а Андрей лишь брызгами его поливает, распаляя. Вот и фырчал, и глаза к небу заводил. Да этот субъект непрошибаемый. Видимо, единственный способ — сообщить прямо, на бумажке написав крупными буквами, а если не поймёт, то на лбу: не хочу тебя видеть, потому что ты, с*ка, меня в такое положение и отправил росчерком кривым. Но осуществить это почему-то страшно. Может, не хочется думать обо всем произошедшем там. А может, боится всё-таки вспомнить тот момент, когда получил этот подарочек от судьбы зло*бучей. Боится, что увидит подтверждение, что точно это Княже его так — и рухнет окончательно его мир. Жить с таким не предположением, а знанием было б просто невыносимо. Ситуевинка мрачная, безвыходной кажущаяся. И ведь верит, что случайно, не со зла. Только это и остаётся. Но легче от веры этой не становится. И видеть Княже не хочется, но и не видеть — как вновь и вновь понимает где-то в потаённых закоулках мечущегося разума — тоже будет мучительно. Так и живет, на грани острой балансируя. В какой-то момент не выдерживает всё же. Достало его это неимоверно. Ходит тут, святого корчит, приносит за собой свежесть идей и биение жизни, пока он тут наблюдателем кукует да одну за другой книжицу проглатывает. Только это теперь и остаётся, Горшок-Книгоед. А ведь и обсудить не с кем, кто ж захочет по тетрадке, дощечке читать? Ну, Мусик захочет, но кое-какие произведеньица с ней не обсудишь. Да и не то это. Хотелось бы с Андреем. Но он предатель хренов. Вот так постепенно нервы и оказываются окончательно расшатаны. И в очередной приход Князева всё-таки срывается. Пишет лихорадочно на планшетике маркером: «Какого черта таскаешься сюда? Делом своих рук любуешься?»

***

Когда Андрей читает этот бред, умостившийся на смешной детской магнитной дощечке, он поверить не может. Все, бл*ть, всё мог предположить и представить. И депрессию, и нежелание кого-либо видеть, и даже то, что Мишка его будет косвенно винить — спас мол, не дал кровью истечь до смерти. Сдохнуть по-панковски красиво, а не доживать птицей, со срезанными крыльями, бл*дь. Но смысл-то в послании другой совсем. Миха, очевидно, его во всём винит. И прямо обвиняет в ранении. Сначала парни, теперь и сам лохматик, почти прямым текстом заявляет — это ты меня пырнул розочкой… Пздц обрушился незаметно. Зато всё — и его отмораживания, и зажимания, и явный страх в присутствии Андрея — всё теперь обретает пугающе-зловещий в своей отвратительности смысл. Откуда-то из глубины души волной разливается злость. А может это просто отчаяние и усталость. Князев уже не разбирается, даже и не хочет. — Ты чего мелешь? — вопрошает, кидая планшет обратно. Настолько обидно, что даже не заботит, поймает Миха дощечку свою, что язык заменила, или нет. Ну, право, не в тетради же писать! А тот, вновь обжигая его своим страхом, быстро-быстро записал что-то. Ну поймал всё-таки, да. А потом развернул к нему, на сей раз в руки не доверив, да и отойдя на пару шагов. Реально боится, что ли? Его, Андрея? Что он что? Удушит его сейчас тут подушкой, а потом из окна выбросит?! Душу обожгло ревущей от ярости и непонимания болью. Какой же пздц! «Это ведь ты? Из-за тебя всё. Прости. Я понимаю, ты защищался» Смотрите, какое милосердие, ещё и извиняется. Такой всепрощающий Горшок, и ментам не сдал, и сейчас включил понимание. Как и почему он вообще это предположил?! Андрей еле сдерживается, чтоб не сп*здануть чего, о чём потом жалеть будет долго и в одиночестве. Путем несложных расспросов и записанных подрагивающей рукой ответов выясняет, что да — не помнит друже его. Или не друже уже. И как удобно — не помнит Горшок именно тот момент. Что было до, что после — помнит. А вот как шею себе распорол — нет. Прекрасно. А точно ли не помнит? Или вид делает? Потому что во всём привык обвинять? Крайнего искать, чтоб кто угодно, но не он сам… Но взглянув в лицо Мишке, хоть тот старательно и отворачивался, понимает: не, не такой Миха. Не будет спектакль разыгрывать, оскорблённую невинность изображать. Видимо, и правда верит, что Андрей его мог — специально или нет — покалечить. И от этого внутри всё застывает, превращается в ледяную пустыню. Внезапно обрушивается понимание, что он может подобное перенести от кого угодно, только не от него. Не такие подозрения, не такое отгораживание. Злость под давлением тоски и вины стихает, Андрей лихорадочно пытается найти хоть какие-то слова. Доказать, убедить. Заставить хотя бы посмотреть на себя прямо. Кажется, что заглянет в глаза и поймет всё лохматик его. Но Мишка продолжает избегать его взгляда. Боится, даром, что не трясётся, как собачонка мелкая… Это было б уже для них обоих слишком. Приходится почти плюхнуться на ковер и таки успеть поймать, заставить посмотреть. Для надежности за плечи хватает, не давая вывернуться. В тёмных глазах напротив плещется не меньшая, чем у него, боль. Он словно своё отражение видит. — Миш, — это выходит неуверенно и жалко, — пожалуйста, поверь мне. Я не причинил бы тебе вреда, какой бы пьяный не был, не я держал этот осколок. Просто несчастный случай. Сам понимает, что неубедительно всё. Так же, как и с парнями — есть только его слово и множество фактов против. Только раньше Мишка не факты читал, а в голову его мог забраться, понять, что там. Раньше они друг друга как-то иначе чувствовали. Видимо, вместе со стеклом в поезде всё разбилось, расклеилось. А может и раньше. Душа невольно воет, про Бунт напоминая… Не прошёл тот даром. Совсем нет. Вот и сейчас Горшок строптиво вырывается и, отталкивая, уходит на другой конец комнаты. Во всё той же защитной позе. Он его реально боится. Миха, который скинам лез морды бить, хоть тех и больше было. Его, бл*дь, теперь трусит. На душе у Андрея внезапно становится пусто и ещё горше. — Мих, — понимает, что не убедит сейчас, да и вряд ли когда-нибудь потом. — Я могу повторять это тысячу раз, но ты ж не поверишь? Никто ни в чём не виноват, никто, просто Фортуна не тем боком повернулась. И мне жаль, что не веришь, — глаза невольно начинает щипать — Ты хочешь, чтобы я ушел? Мишка сразу кивает. Не раздумывая. — Что ж, — Андрей с трудом поднимается на вмиг ставшие ватными ноги и кое-как отходит к двери. — Я ведь совсем уйду, Мишка, — тоскливо произносит, хватаясь за ручку двери. Он не договаривает, но знает, что Горшенёв тоже понимает это «совсем» — не только из комнаты, квартиры… Из жизни Мишкиной, поломанной, зарезанной, как тот самый одуванчик, в не взятом вечность назад для группы названии. Князь всё-таки надеется, что Миха его остановит, догонит, руку на плечо положит — и они смогут всё разрулить, прояснить. Но этого не происходит — Горшок для верности отворачивается к окну, приваливаясь лбом к чистому и целому стеклу. Иначе выразить, насколько ему пофиг на это «совсем», и нельзя. Андрей понимает, это — конец. Он никогда не сможет спокойно находиться рядом с человеком, который его боится, не верит, считает маньяком каким-то. И Мишка тоже рядом с ним всегда будет чувствовать себя неуютно. Остаётся лишь одно — сгинуть на дно, то есть дать им пространство. Может быть, в отрыве друг от друга они сумеют нормально пойти, пусть и разными дорогами. Хоть как-то. И нет, это не значит, что Андрей сдался. Просто пытается действовать правильно, так как будет лучше для Горшочка. Даже если самому невыносимо больно, а обиду не унять. Хлопок межкомнатной двери оглушает его своим звуком, поэтому дверь квартиры уже прикрывает мягче и тише. Правда, это не спасает от ощущения рухнувшего мира. Каждый шаг вниз по ступенькам — новое разрушение их Вселенной. С грохотом рушатся мосты, соединяющие две реальности, рассыпаются дворцы и хижины, обращаются в пепел герои и злодеи, что некогда кривили маски и проводили дни, месяцы и года в славных битвах и пирах где-то в безграничье. А на улице издевательски ярко светит солнце. Словно подчеркивая незначительность сего момента для Вселенной. Кто мы люди — так, песчинки. Мир не заметит, если в душе одного человека остались одни лишь осколки.

***

Из группы он не уходит, как бы бессмысленно всё не выглядело. Ведь надо ж как-то зарабатывать — коты сами себя не прокормят, во! Да и Мишке тоже жить надо как-то. Для этого бабки тоже нужны. Пока катают и играют репертуар — могут и Горшку отчисления платить. Поэтому Князь продолжает, хотя и мог давно плюнуть и уйти… Да хоть в сольник, хоть вообще из музыки — на хату он себе заработал, мог бы и свободным художником попробовать. Парни б тож, чай, не пропали, музыканты всё-таки востребованы… Может, не в рок-группу, а куда-нить к тёзке-Леонтьеву на гитару, ха. Или к Меладзе! Хотя это, по бабкам, наверное, даж и повышение будет. Да и Миха бы, хрен без соли не доел, может, это б его хоть встряхнуло да заставило как-то шевелиться. Руки, ноги, голова — работают… Иди, осваивай нужнейшую из профессий. А чё, бухгалтер Горшенёв — звучит, бл*! Андрей фыркает против воли, ага, держи карман шире. Нет, не хотелось так друга, хоть и жестоко его своим недоверием обидевшего, добивать. Да и дело надо было продолжать. Нести философию Короля и Шута людям. Потому и продолжал. Через более чем холодность от бывших друзей, хейт «преданных» фанатов. Ломая себя и собственные мечты. Раздираемый на части жалостью, виной, обидой и злостью. На себя, на других, на Горшка. Тоже полыхает, ведь живой человек Князь и на главного страдальца злится. С Мишкой он больше не видится. Надеется, что тому теперь легче. Без вечного напоминания под боком и страха. Новости узнает от парней — они ж тоже Мишку не бросают, постоянно бывают, бывает и при нём обсуждают что. Ну или если случается и ловят панка-отшельника фанаты где-то у дома, то тоже узнает, каждое слитое фото — сенсация. Вон-де, гляньте, живой. А тот просто гулял, всё же после подобных вбросов это делая. При свете луны, солнца — всяко-разно ловили — разной степени «совятости», то есть поднятой с постели растрёпанности. Писали тоже разное. Иногда смаковали, когда тот и платок забывал повязать на шею, и ворот не надел длинный… Так что хоть он из Мишкиной жизни ушёл, Горшок из его — нет. Как-то так и выживает. Пусть и желание увидеть Мишку никуда не делось, а ноги, порой, сами несут его по знакомому адресу. Сдерживается, разворачиваясь на полпути, да, пыхтя, как паровоз мчит обратно, напоминая себе, что там ему никто не рад. Совсем. Выгнали, и плакать не велят. Однажды, правда, спустя почти год — неимоверно трудный, почти невыносимый — его отлавливает после репы Балу. Неожиданно, потому что полтора года морозился гад, как и все, а теперь вот, пожалуйста, на беседу вызвал. Ну, чего придумал, интересно, кошара патлатая?! — Пойдём, покурим? Князев пожимает плечами и молча идёт. Сашка долгих прелюдий не разыгрывает. В лоб предлагает фееричное: — Ты б к Михе зашёл как-нибудь. — С чего бы? — старательно равнодушно спрашивает Андрей, закуривая, а пальцы, заразы, подрагивают. — Нервировать присутствием своим? — с небольшим задыхом спрашивает. — Плохо ему без тебя, — Шурик морщится. — На тень уже похож. А в последнее время так вообще сам не свой, — сильнее затягивается с сумрачным выражением лица. — Ага, а с убийцами несостоявшимися в обществе лучше будет, да? — вообще, не собирался Князь иронизировать, но так, само как-то вышло. Хотя тревога его, конечно, и пронзает. Стало быть, не принёс его уход ничего хорошего. Ну или не изменилось б ничего — хоть с ним, хоть без него. Просто чах Горшок без света софитов и публики подпитывающей. Как ещё снова не подсел… А, ну да. Батя бдит. Хотя хотел бы, наверное, убежал бы — бомжевал, но… Опять же, а на чё тогда колоться? Хоть это хорошо, что весь финансовый поток сейчас мимо Михи шёл. Презренная монета, конечно, но ты погляди! — Да брось ты, — Балу сплевывает, — Никто не считает тебя монстром каким. И не винит. — С каких пор? — удивляется Андрей и злится уже по-настоящему, ох*ительно, правда ль? Полтора года тут его бойкотировали, оставляя вариться в своём соку да от журналистов одному отгрызаться, а теперь на те — подачку, не монстр, иди спаси, расшевели Горшка, будто Князь — последнее средство. — Классно же вы это показываете. — Извиняться не буду, хоть накосячили порядком, — охренеть не встать, но Сашка выглядит слегка смущенным. — Но давай без этих соплей, что тебе моё «прости, были неправы»? — Ничего, — Андрей неожиданно понимает, что Шурка-то прав: никакие извинения не исправят ситуацию Нет пути назад. Но неужели в самом деле прозрение озарило или в самом деле всё так паршиво, что они прибегли к «Андрей Сергеевич Кеноби, вы наша последняя надежда»?! — И Мишка не считает, — прерывает его размышления Балу, а вот это реально, камень по голове, но как-то наоборот, хотя странно. — Может, раньше и сомневался, заметь, сомневался, а не точно знал, что злодей ты какой! — горячо шикнул, а потом горше прибавил: — Теперь нет. Что-то изменилось. Надломилось ещё больше. Его чувство вины гложет. Знаешь же нашего чудака — наворотит дел, а как разрешить — не знает. И извиняться не умеет. Он первый к тебе не пойдет, Андрюха, — качает головой Шурка. — Почему я должен? — вырывается хриплое. Ну вот, вроде б, всё разрешилось — ликуй шут, линчевавший тебя народ, двор и король (с его высочайшего одобрения дело спорилось) в печали, но не мог он. Внутри все болело, ныло и сучило лапками. Вот так просто — они-де, наконец-то, разобрались, что он не лицедей, и ему же теперь и нужно скакать обрадованным козликом на поклон, челом бить за это отпущение несовершённых грехов. А с х*яли девки так заплясали, м-м? — Потому что тебе тоже хреново без него, мы все это видим. Это, кстати, один из пунктиков, наши мозги повернувший, — спешно прибавил Балу, что аж палец приподнял было, но встретив его взгляд горящий, опустил, пробормотав. — Ну не валяй дурака, Андрюх… Будь выше… — Он не знает, как всё исправить, а я что, знаю? Приду к нему, мы поржём над ситуацией и снова будет всё как раньше? А есть ли, что чинить, Саш, а? — горько выдыхает он. Балу вздохнул и промолчал. Князев докурил и, не прощаясь, двинулся прочь. Вот это поворот в судьбе его безлунной… — А сможешь ли ты спокойно жить, зная, что не попытался и упустил шанс? Не только прояснить всё с Мишкой наконец-то, но и, вообще, увидеть его? Что, если завтра-послезавтра его не станет? — выстрелило в спину. Андрей споткнулся — умеет Сашок манипулировать, хорошо, однако. Чёрта с два — не остановился, не обернулся. И на репу на следующий день не пошёл. Ренику смску кинул, что херово ему, заболел. А на самом деле — просто противно их видеть. Ведь не один же Шурка наверняка «мозги повернул» да в невиновность его поверил. И ведь никто из них ничего не сказал, не дал понять, маргаритки стеснительные, извиняться не умеющие. Да и вообще… Сволочи, по-простому. Помощь его понадобилась — Горшка с депрессии вытряхивать — вот и всё. К Мишке тоже не идёт. Несмотря на все слова Балу, каждое из которых словно иглой в сердце, по-прежнему думает, что так лучше будет. Оставить Горшка в покое. Пусть каждый своей дорогой паука топает в некое такое никуда, блин. А то придёт, а Миха от него продолжит морозиться или, чего доброго, бояться. И снова увидеть всё это Андрей не готов. Видимо, не всё ещё отболело, раз так режет. Но не думать, что Балу может быть прав и тот не сегодня, так завтра на себя лапы наложит… Не получается. Внутри все льдами вставшими вздыбилось — боролась стихия с неожиданно нагрянувшим потеплением, если так можно то назвать. Но в итоге Князев так к ничему и не пришел, а Мишка приезжает сам. Через несколько дней. Андрей вообще-то не ожидал его увидеть, когда дверь по звонку открыл. Думал, пришли товарищи-музыканты, запаниковав, что дойной коровы лишаются… Хотел лично послать, а тут — явление Христа народу, почти что. Поэтому застыл сусликом в дверях, узрев Горшенева. Мельком, по привычке, окидывает цепким взглядом. Похудел, побледнел, круги под глазами. Не смертельно, конечно, но выглядит помятым и уставшим. Ещё сильнее, чем на самых плохих фото в сети. В груди кольнуло. Может, и прав Сашка… Взгляд опускает, что-то там ему странным показалось. И точно. В руках, как в дешевом ромкоме — листы бумаги. Волнуется, видно. Но всё ж-таки, взгляд его выдержав, поднимает один с заготовкой — «Чё на репы не ходишь?» Ничего себе предъявы с порога, здрасьте — год не виделись. Это заставляет отмереть и рявкнуть почти: — А тебе не всё ли равно? Мишка вздыхает, впрочем, совсем не удивленное и достаёт следующий листок: «Я вспомнил. Всё». Князев поднимает бровь — а делать-то что теперь с этим?! Ну, вспомнил, хорошо, бл*дь. Значит, Альцгеймер пока откладывается, а он-то тут причём? Мишка тем временем уже успел следующий листочек развернуть — эк он заготовился-то, офигеть: «Натворил х*йню» — это точно, бл*дь, а потом быстро переворачивает другой стороной: «Я не знаю, что дальше писать». Неожиданно Князеву становится смешно. Не истерично, а впервые за это время светло так. Во, какие текста, блин, сама непосредственность — в этом весь Миха. С трудом подавив смешок, он всё же отходит от двери, неловко приглашая войти. В комнате Андрея долго сидят молча. Мишка зябко оглядывается, явно стараясь не слишком пристально пялиться.А тот не знает, что чувствует. И что должен делать сейчас. Молчание затягивается. Когда становится совсем уж невыносимо, спрашивает единственное подвернувшееся: — Ну, ты как? — дурацкий вопрос, дурацкая ситуация. — Нормально, — разборчиво шепчет Миха, пожимая плечами и голову опуская, отчего волосы, длинные всё ещё, всколыхнулись, и тут Андрей подмечает, что на шее у того платок почти ковбойский, шляпы и шпор не хватает, блин. Каналья — и смешалось всё в башке, да, и кони, и люди. Князев неожиданно чувствует радость — чуть лучше стало с голосом за то время, пока не виделись. Или, может, он просто отвык. А бумажки все эти тогда зачем? Не сумел бы все это вслух произнести? Страшно было? Скорее всего. — А я не очень, — неожиданно для себя говорит. — Херово как-то, Мих. Знаешь, что меня больше всего мучает? Что тогда тебя не удержал. Лучше бы ты меня этим осколком… Горшенёв прерывает его, судорожно замахав руками. — Нет, не лучше, — сипит. Слабый голос всё же срывается, Мишка болезненно морщится, хватает один из тех листков, что так и лежат тоненькой стопочкой рядом, да ручку со стола стаскивает, и торопливо пишет: «Не лучше. Сон видел — вот такой, где я тебя. И потом учился жить в мире, где тебя нет. Х**вый это мир, Андро». — Поэтому думаешь, что не я это? — разочарованно тянет Князев, а он-то подумал, в самом деле вспомнил, а тот, оказывается, натура впечатлительная, снов насмотрелся… Горшок снова мотает головой и пишет. В этот раз дольше, зачеркивает, хмурится. Наконец, выдает, пододвигая размашистое, что с трудом прочитать удаётся: «Опять снилось. Я по стеклу битому гулял. В одном из осколков, заглянув, всё и увидел. И как сам дурак случайно себя же и порезал, не удержавшись от качка. Наверное, всегда это знал». А после чуть слышно выдавил: — Знал, просто верить не хотел, что могу на тебя напасть. — Ты ж и поранился, стараясь не поранить, — задумчиво протянул Андрей. В отличие от Михи, он никогда не забывал — момент этот ярко отпечатался в памяти в мельчайших подробностях. Потому что душу задевал. Эх, лохматик… Они снова замолчали. Князев подумал, что впору теперь ему поднять последнюю Мишкину табличку. А потом подумал, что, несмотря на напряженность повисшую, ему вдруг стало спокойно. И, может быть, это может стать шансом если не вернуть прежнее, то хотя бы попытаться построить новое. Получится или нет — непонятно. Но попробовать можно. И он, не найдя слов, аккуратно подсел к Горшочку, втайне опасаясь, что тот дернется. Не дернулся, а с надеждой так уставился… Князь же, набрав воздуха, как перед нырянием, аккуратно его за плечи к себе притянул… Мишка вздохнул, сразу же расслабляясь да прижимаясь… И внутри и у самого Андрея пружина ослабла.

***

Как выяснилось, строить новый мир, взамен порушенного старого, тяжело, неудобно и долго. Прежний пал почти моментально, хотя казался несокрушимым, а новый строился по кирпичику и был страшно уязвим и непрочен. Точно домишко карточный… Ветер дунет — и всё. Но оба были упрямы и продолжали вновь и вновь. Так они оба заимели проблему с общением, и иногда просто молчали, боясь сп**дануть что-то лишнее. Не сразу стало им снова комфортно вместе. Плюс у Горшка по-прежнему настроение скакало, хоть он и старался сдерживаться. Но видно было, что тяготит его вынужденное бездействие в нынешней реальности. Зато, словно компенсируя голос, разум его стал подкидывать такие идеи, что Андрей, заценивая их, поражался фантазии друже. И запутывался в историях. Тех куча было — и всё пропадали в лету, стираемые магнитной дощечкой, наслаиваясь друг на друга в башке у Князева, что честно пытался разобрать клубок… Но линий было так много, а объяснений и того меньше. А Миха — обижался на это. — Так, ты напечатай всё это, а то и почерк твой, уж прости… И пропадает же, блин, структурируй! — не выдержал однажды Князь, крик души почти получился: он с поезда, весь чумной, а ему мозги парят, обижаясь, что он не вкуривает, что там за фрукты, овощи и ягоды — персонажи бродят! — Я прочитаю, и мне легче будет всё понять, да отзыв тебе составить! А то у тебя то одно, то другое, то третье. Мишха сначала идею эту с негодованием отверг. А потом увлекся — и чуть ли не целую повесть ему накатал. Притащил, гордый весь, флешку, не доверил почте электронной нетленку, а может, просто воочию за реакцией хотел понаблюдать. Князь же прочитал — в некоторых местах с трудом, слишком уж мысль скакала, желая объять необъятное — заценил, но возжелал дополнить. Так и повелось… Началась своеобразная игра — Мишка писал, передавал Андрею, тот писал свою часть, редактируя… Потом и вовсе догадались — чат создать, да там и обсуждать в удобоваримом, печатном виде будущие наброски сюжета. Кости, так скажем… Потом Горшок ему присылал, как правило с таким заносом от оговоренного… Но и Князя несло — причем, порой, настолько неистово, что не заметили, как за полгода на шесть сотен вордовских страничек мелким шрифтом раскатались. — Братцы-фантасты, — несколько иронизируя прозвищем, почти Стругацким, спросил однажды Лёшка, подкравшийся внезапно, да свой нос любопытный в экран засунувший. — А вы издать это не думали? Хорошо ж звучит. Идея эта была странной, но внезапно манящей. Настругали ведь реально монстряка какого-то, всё ширящегося, что потянуть мог в перспективе на цикл книжный какой — чем нелегкая не шутит. Хотели ж раньше своё что-то написать. Вот, написали ж. И порядочно! Да и герои такие получились, колоритные. Надобно им было не просто жизнь дать, а свет узреть, миру явив созданий, плодов разумов укуренных слияния! Да и вообще — вон Миха как ожил от всей этой затеи. Любо-дорого, как грится… Живет, даже музыка рождается вновь. Князь вон под шумок и текста написал… И вообще, чем они хуже Толкина и Лавкрафта? Такой мир песенный раньше создали. А сейчас — похожий, но уже в прозе. У них же тут всё, что надо для души — и магия, и приключения, и мировое зло, которое порой творит благо, и неоднозначные герои. В общем, зашла идея. И читателям — тоже, когда после долгих перипетий и хождений по с*кам (а иначе некоторых издателей не назовёшь, те реально на смех поднимали: чё, панки-сказочники, а вы знаете, как слова пишутся?!), они сумели-таки издать свой первый роман. То ли былая их известность сработала, то ли действительно хорошую вещь написали (и нарисовали — Князь лично готовил иллюстрации и обложку!) — но люди покупали, читали, продолжением интересовались. А то и спорилось. Так то, что началось как эксперимент и «забавы ради», вылилось в целую книжную серию. Да такую успешную, что Мишка с Андреем полностью в своё новое детище и погрузились. К этому времени Князев всё-таки ушёл из группы. Не чувствовал он там больше возможности для себя петь, да и мотания по гастролям от написания здорово отвлекали… К тому же — петь без друга оказалось тяжко. Хейтеры, кстати, сперва обрадовались. Орали, что вот, мол, понял Андрей, что бездарность, да и свалил. Единственное верное решение — молодчага, Князь! Туда и дорога. Но через пару месяцев обратная риторика пошла — вернись, Андрюша, мы всё простим. И вообще — были неправы, простите-помогите. Князев и ухом не вел. Сейчас ему, наконец-то, стало нормально дышаться после всего этого дерьма. А петь — тем более, что у Мишки музыка всё равно рождалась, как и у него самого — это успеется… Потому как было у него хорошее предчувствие, что скоро можно будет походить по киностудиям. А там и саундтрек сбацать предложить. Может, и Лёху привлечь чутка. Это ж какой сериал, фильм ли выйдет! Закачаешься, блин! Это, конечно, мечты, но кто сказал, что несбыточные? Вот новый мир матерел, крепли и отношения с Горшком. Всё изменилось, но и в этой изменившейся реальности можно было найти и своё место под солнцем, и счастье какое-то. Просто по-другому, вместе со старым другом, с которым всё же удалось решить и прояснить неловкие моменты. Главное — вместе, оставив хруст стекла исключительно для персонажей своих романов. Те да — пускай проложат свой путь-дороженьку через тернии по битому стеклу да к звёздам.