Неизданное - Осколок-9

— Ах ты сучья подружка! — да, Анька здесь была живее всех живых, руку зажала, осколок у ошалевшего Михи, точнее, снова Милки (дурная тенденция — дальше он кем станет? Джигурдой?), выхватила, в угол швырнула.

Вообще, а что это вдруг сучья подружка-то? Сама себя и обозвала, получается... Ой, не стоило этого говорить вслух, явно не стоило! Анька с коротким боевым воем... Взяла и вцепилась в распущенные волосы.

— Да отцепись, блин, больно! — Миха попытался оттолкнуть разъярённую ведьму (тамбур качало, вообще-то! Тут, как и во множестве осколочков, до большой беды недалеко), да только хуже сделал: ногти-то длинные, теперь и на щеке Аньки были царапины. Будто гарпии подрались. Брр. Вот ненавидел бабьи драки, пока сам не стал того. Ну, бабой. Охренеть, судьба выворачивается.

— Да что тут, бл*дь?! — в тамбур залетело новое действующее лицо — мелкая, размалёванная, будто на панель (не, ну правда, без обид — у Горшка именно такие ассоциации включились от этого, далёкого от поездного образа!), девица с длинными, выкрашенными в белый цвет волосами. Балу?! Ну охренеть, не встать. Как не Мальвина-то?

— Отстань, Белка, — пропыхтела Анька, пытаясь завалить Миху-Милку на грязный пол, чему тот всеми силами сопротивлялся. Ещё чего! Панки не сдаются! — Эта сучка меня порешить удумала! — махнула жалом на осколки бутылки, а потом по новой — в волосню. — Надо ей вправить мозги!

Но Балу-Белка не только не вняла предложению отпиздить Милку, но и, не раздумывая, втёрлась между ними, пытаясь разнять. А вот это зря. Лучше бы вообще не вмешивалась. Горгона сама справится с Княжной, ишь чё!

Меж тем разнять их у Белки получалось из рук вон хреново, пока не набежали помогаторы. Так, к театру военных действий прибывали всё новые знакомо-незнакомые персонажи.

Миха едва не крякнул и сам не отцепился от Аньки, когда краем глаза углядел обхватившую его дылду с чёрной спутанной гривой, пытавшуюся оттянуть от Аньки — Лосиха?! В то время как Белка-Балу и скромная девочка в очёчках (Яха, блин?!) совместно отрывали Аньку.

Тщетно! Бешеную сцепку из сумасшедшего дуэта-поезда было не растащить! Только появление скелетообразной девицы с однозначно знакомым длинным лицом, наконец, решило вопрос радикально: та выплеснула на людской комок целую бутыль ледяной воды.

Да, Пор всегда мало говорил, но много и правильно действовал. Вот и здесь Сашка уже не в шотландке, а обычной юбке не подвёл. В холодном тамбуре сие действие стало эффектным отделителем. Фырча, как дикие кошки, они всё же убрали руки друг от друга, попытавшись добраться уже до Пора... Порихи?!

А там уже и прибежавшие проводницы, вопившие о шальных девицах и ущербе, тоже поспособствовали окончанию драки и спасению Сашки. Панк-компания была водворена в купе. Миха с Анькой — в разные концы, сдерживаемые буфером (не путать с буферами! Коих здесь столько, что и яблоку негде упасть, ага. Оказался Миша нежданно в малиннике!) из девчонок.

Анька из своего угла ринга метала молнии. Кстати, а она здесь Анька? Или иначе как зовут? Мишка настороженно оглядывался, благо в женском теле уже не впервой, не в таком шоке. Уже и как ссать, и даже рожать, не приведи шут, он знает, блядь.

Белка-Балу с деланным равнодушием заматывала кисть правой руки — что, и здесь те же проблемы? Ха, надо же. Яшка-Янка (успел услышать,как кличут в этом виточке реальности Цвиркунова) нервно грызла ногти. Лось... Лань, точнее, дикая куда-то скрылась. Скелетообразная барабанщица деловито откупоривала голой рукой бутыль с пивом. Это кстати — Мишка протянул руку и забрал: ему нужнее! Анька тут же сделала стойку, вот уж кто могла бойцовской собачкой выступать, ага:

— А ну, положь на место, алкоголичка! — спасибо, не наркоманка! Пока Анька разорялась, Миша вяло думал, тоскуя о том заботливом Андрее, что остался в старом осколочке. Ну или хотя бы по той Ане, что хоть и крута норовом была, но явно любила своего идиота, да. А тут... Эх, блин. — Опять будешь по сцене ползать! Или на толчке весь концерт проведёшь! У тебя, твою ж мать, непереносимость!

Вот это подгон от реальности — Горшок аж глазами захлопал. И тут же сморщился — одна из густо накрашенных ресничек отвалилась, да прямо в глаз! Уй! Больно-то как! Но не больнее того, что пиво на него в этом мире никак не поглядит. Ни игриво, ни тяжело. Никак. Аллергия. Охуеть новости.

— Не лезь грязной клешнёй в глаза! — Анька ухитрилась дотянуться через девок и стукнуть его по руке. — Опять будешь с красными глазами! — и тут командирша на его голову. Ну пиздец просто!

— Да отцепись уже! — буркнул Миха, вжимаясь в угол. Гормоны и тут ебашили не по-детски. Не беременные, другие какие-то. Реальность искажалась.

Анька здесь звонкая и стройная, но под одеждой виднелись мускулы — явно за телом следит, небось в зал ходит, качается. Прибьёт же, реально. Вон какая... боевая. И вместе с тем — заботливая же... Хоть и злился, пытался состроить себя самостоятельным, но Миху прям согрело и умилило даже: в какой бы реальности ни был, а Анька-Андрей о нём заботится. Даже вот так, вопя на весь свет и с явной жаждой морду набить! Да, высокие у них отношения — в какой осколок ни плюнь, блин.

Мишка, вообще-то, многое что хотел по этому поводу обдумать. Ну или хотя бы насладиться этой мыслью и её теплом, однако ему не дали! Самым беспардонным образом: в купешку с диким стрекотом копыт ворвался... ворвалась Лань лосерогая с — опаньки — единственным мужичонкой, не изменившим члену между ног, то бишь Гордейкой на хвосте.

— Опять? — выкрикнул пунцовый от ярости Гордей (хорошо хоть в привычном поле! Миха подумал, что не пережил бы стервозину в женском обличье). — Угораздило же меня с бабским коллективом связаться, да ещё и с отбитой на голову вокалисткой! Что опять не поделили?! Сцену?! Парня?! Купе?! Нижнюю полку?! Спирт?

Он требовательно сверлил глазами приоткрывшего рот на такие обвинения Мишку, но ответить последний не успел: Анька, видать, давно мечтала в кого-нибудь вцепиться, хотя бы словесно, вскочила с места:

— Да ничего не случилось, так, губнушку не поделили.

— За идиота держишь? — Гордей, кажись, вот-вот начнёт ядом плеваться. — Мне Люся, — кивнул на Лань-стукачку, которая здесь, очевидно, сменила не только фамилию, — всё уже рассказала. И про «розочку». Решили в уголовниц поиграть? На зоне песенки пораспевать? Коллектив художественной самодеятельности, бля! Захотели рукавички шить? Ну это я вам могу устроить, но потом, как тур докатаете! У нас обязательства! Так что приведите себя в порядок! И чтоб до Иркутска ехали тише травы, ниже воды. Ещё что случится — высажу на хрен в сугробы, к ебеням! Будете на оленях добираться домой!

— И медведям, — тихо хмыкнула Белка-Балу, почуявшая дальних родственников, не иначе.

— А ты Изабелла первая на очереди после этих бешеных! — рявкнул Гордей и удалился, шандарахнув дверью, оставив Люсю-Лося (ха! Люська!) под взглядами голодных гадюк, то есть согруппниц.

— Ну и зачем ты вечно к Гордею бегаешь, а? — лениво, почти скучающим тоном поинтересовалась Белка. — Спишь с ним — твоё дело. А стукачить-то зачем? Сами разберёмся, без Гордеек... — она едва не прибавила облезлых, но, заценив габариты Люськи, которая явно выполняла ещё и функцию бодигарда при директоре, притормозила. Ну да... Такую захочешь — никаким домашним Василием не запугаешь, ага. Сама, кого хошь, заломает. Одним словом — лосиха.

— Да потому что вы вечно собачитесь, а группа страдает! — ну точно, здесь Лось-то боевой! Даром что бабёнка. И спит с директором, ага. Миха скривился. Чует выгоду... Ну, стало быть, Машуни тут нет. Или есть Мишаня? Или Крыс? Или Бэтмен?!

Разгулявшееся воображение тут же нарисовало огромную мышь как в черепашках-ниндзя. Пришлось пригасить, а то очень на ржач пробивало. Нервный такой, с оттенком шизы. Хотя после всего им виденного пора бы привыкнуть. Но нет.

— Скажи ещё, что Санька, наш великоуважаемый директор ночи не спит, о благе неразумных девах заботится! — Белка говорила всё тише и тише, яростно сверкая подкрашенными синими блестючими тенями глазами.

— А может, и так! — распалился... распалилась Лань директорская.

— Завязывайте, девки. — Пор... Пориха устало встала и полезла укладывать свои длинные грабли на верхнюю полку. — И так уже наворотили. Покемарить охота!

Люська и Белка глазами ещё друг друга попрожигали (последняя забавно выпучивала, а первая фыркала обиженно), да и разошлись — Белка на вторую верхнюю полку запрыгнула, а Люську утянула в своё купе кудряшка Янка.

Прехорошенькая девка — некстати, подумалось. И как только отбивали от фанатов. Горшок хмыкнул. Ну да, все старые шутки враз вспомнились. Был Яяяков, стала Яяянка! Хотя они все бабёнки ничего — даже Лань эта двухметровая, мечта тренера волейболисток.

В наступившей зловещей тишине Мишка медленно обтекал и переваривал новый мир, новые обстоятельства и свой герлзбенд. Ни хера себе, сколько здесь всего нового-то. Понеслась душа в рай у создателей осколочков этих, кто бы это ни был.

Впрочем, один факт немного примирял: они в любых вселенных собирались вместе. Всей развесёлой компашкой. Даже Гордейка, да. Знать, реально судьба такая. А то обстоятельство, что в этой вселенной он (она, блядь!) Андрюху даже не ранил почти — не пришлось даже руку заматывать, обнадёживал: скорее всего, есть миры, где тамбура треклятого и вовсе не случилось. Ну, может, помахались слегка там, и всё. Без битья стёкол.

Мозг подкинул осколочек, где они все трезвенники-язвенники и минералку в стеклотаре тоже не потребляли. А пластиковой колой никого не зарежешь.

Так что в этом осколочке даже неплохо было. Ну цапаются... Но не распадаются ж совсем? Значит, для тонуса, чтобы жить не скучно было. Да и вообще, он же не знает. Может, это норма для бабьего коллектива?

Миха нахмурился: зачем тогда его сюда закинуло? Если правильно понял, в каждом осколке он должен какую-то грань почувствовать. Вину ли, степень дружбы... Иногда помочь разобраться, решить проблемы своей иной версии. Или ужесточить их, угу. И после этого, только после режущей грани какой, его и выкидывало. Типа мавр сделал своё дело, мавр может уходить. Этакий он, слесарь вселенной. Панк на час, ха!

А здесь что? Неужели только из-за того, что с Анькой они здесь как кошка с собакой? Почему же до сих пор в одной группе поют? Кто или что удерживает-то? Надо разобраться. А то поверхностно норм всё, вообще-то. И не из такого выплывали.

Так Миха и промаялся всю дорогу, думая, гадая, как бы очередной осколочек, доверенный ему, отреставрировать, а не перебить в стеклянную пыль. Такая вот ирония, ага. Реставратор он!

Даже не заснул, хотя сделал вид, что лёг. Послушный... девочка послушная. Но отчего-то было ощущение, что Анька (а и правда Анькой оказалась! Не слишком вселенная заморочилась, не выдала ему какую Адель или Анастасию), старательно сопевшая на полке напротив, тоже не спит и тщательно следит за ним. За ней.

И вот не знаешь даже: то ли радоваться такому вниманию, как в начале самом, то ли со стыда сгореть от недоверия. Преступницу аль дите неразумное нашла, ишь!

Вот и проворочался медведицей на полке, простыню в комок сбив. Парни, то есть девки с верхних полок, пока не уснули, малёк повздыхали, но говорить ничего не стали.

Очевидно, здесь тоже только Анька с яйцами, ну вы поняли, чтоб пытаться бешеную Горгону урезонить... Впрочем, прозвище местное Горшок ещё выяснит, вы не думайте. У него нюх, как у собаки. Служебной. Даром что такого осколка пока не видел.

* * *

В Иркутске было... холодно. Ну, собственно, а чего ждал посреди зимы в Сибири? Удивило другое: в багаже у него нашлись только короткие тряпочки какие-то, не юбочки даже, ну и откровенные кофточки с декольте до пупка почти. Из тёплого только куртейка — тоже моднявая и, сука, короткая.

М-да, негусто. Вон все остальные, включая Гордея и скрипача Мишку (реально, Мышь, представляете?! В группу сей интеллигент пришёл, чтобы жениться на крутой чувихе, но не срослось! Хотя Белка явно не прочь была, кстати), укутаны по самый нос. А его куртёха, только заклёпками бряцает, но не греет: ноги-то голые, считай, колготки ни хрена не тёплые, вон светятся. И чего так вырядилась?

Будто собралась в рамках панк-протеста в соплю превратиться!

— Сама же всегда вопишь, что панк должен быть панком и на хуй мороз и условности, — едко прокомментировала Анька, шкандыбавшая рядом в болоньевых штанах. — Как ещё все женские органы не отморозила?! Вот и терпи! Панкуха! — назидательно цокнула язычком. Остра, сте... Ладно, Миша обзываться запретил даже мысленно. Только печально и малость завистливо посмотрел на её ватники.

Может, поэтому та следом совсем другим тоном заявила:

— А если забыла, то напомню: тёть Таня мне для тебя и штаны, и колготки нормальные, из шерсти сунула! И если бы не чья-то сраная гордость, могла бы в поезде и одеть. А жопой в мини ещё успеешь повилять на концерте.

Да, что-то здесь эта его версия была совсем... тупенькая, что ли? Или чересчур принципиальная. Миха вздохнул: он, вообще-то, в привычной жизни и теле никогда на такие крайности не шёл. Ну, чтоб коки от холода звенели, а Князь, как верный оруженосец, его портки в своём барахле таскал на случай, если ум включится...

А эта... коза... Впрочем, комментарии здесь были излишни. Однако заметочку — переодеться в гостишке или уж после концерта — Миха сделал. А то и впрямь отморозит эта Милка всё себе. Будет потом с циститом каким бегать и прыгать на концертах короткими перебежками сцена-сортир.

По счастью, они быстренько до микроавтобуса допрыгали — озаботился Гордейка для барышень своих, почти к перрону подогнали! А там хорошо — печка на полную фигачит, Мишка аж разомлел.

Всё ж дура Милка... Эффектный стриптиз не сделать, если изначально одежды нет почти. Да и где простор для фантазии? Как скверно и плоско, ё-моё.

А рядом с печкой расслабился, ага! Аж прикорнул, головой своей лохматой и длинноволосой на плечо к Анютке привалившись. Забыл, что в этих реальностях расслабляться нельзя! Нет, не Княжна его приложила, злобно щурясь, она, на удивление, промолчала, позволив башке усталой чутка прикорнуть.

Так что Миха, окрылённый этим, совсем осторожность потерял. Вот и припечатало его, словно обухом по голове, как в клубешник закатились. Да-да, именно туда — Гордейка и в этой реальности максимально жлобски действовал: вот отработаете, потом и поспать в мотельчик двинете. Ну, манатки ваши в гримёрке перекантуются — что там красть? Трусы да помаду? Духи вы и сами выпили... Почти прямым текстом, сволочь, так и сказал!

Ну, вообще, гостишка — это ещё в лучшем случае. Кажется, припомнил Миха, в своей реальности они сразу после концерта в Иркутске должны были снова прыгнуть в поезд и гнать дальше, бабло зашибая. Там этому плану помешало ранение Андрюхи. Да в любом из миров мешало. Будто остановку стоп-крана провоцировало.

А здесь Анька-то вполне бодра и весела была. Ну и зла, конечно, но тут без претензий: Мишка и сам бы, наверное, злился! В общем, вероятность того, что тур продолжится, весьма высока была. А продолжится он в совершенно необычном ключе... Это уже Мишка вместе со всей группой узнал от Гордеева, пока звук настраивали.

— В общем, так, бабоньки мои! — потирающий ручонки свои Гордеев не сулил ничего хорошего. Особенно с маниакальным блеском в глазах. — Ссоры уже не в моде! А вот сексуальные скандалы — да!

Группа выжидательно молчала: кажется, благодаря Белке и её любвеобильности, а также Лани, спящей с директором, этим они изрядно обеспечивали публику.

— Так вот, девочки, — Гордеев масляно улыбнулся, — отдадим дань моде и закрутим служебный романчик-с!

— Да у нас тут у всех вроде имеется... — смущённо кашлянула Янка. — Ну, вторая половинка. И они нас устраивают, кого-то искать на стороне не станем, не. Тем более среди своих. Ты как это представляешь? Мишка Мышь и его гарем? Да нас на смех поднимут.

На этих словах скрипач заалел, но возбухать и не думал. Ладно, запомним. Мишка, бля, запомнил. Какой Нефедов, оказывается, ротозей.

— Так не на стороне! — Гордеев улыбнулся чеширским котом — Нужны нам тут посторонние. И не с Мишкой, он, без обид, мало кому интересен. А вот ты, — палец ткнул в анькину сторону, — закрутишь любовь на публику с нашей главной оторвой! С Милкой!

— Ты охуел?! — синхронно выпалили Мишка с Анькой. Причём последняя выглядела совсем потерянной. А Мишке... Ну он рожал. Изобразить лесби, наверное, полегче будет. Хотя разбить морду гондону-директору ещё проще... Надо подумать тут.

— Дурочки! Я жилу богатую нашёл! Пока такие у нас только девки-татушки, но скоро этот прииск будет разработан на все двести процентов. Новизна приестся, мы в пролёте! А так — заработаем, заживём! Может, наконец, начнёте собирать стадионы, а не ДК задрипанные! — шипел Гордей. И ведь как ни противно, а было где-то очень глубоко зерно там трезвое. Очень глубоко. Одного взгляда на вставшую в стойку Аньку хватило, чтоб понять, что...

— Нет! — Миха аж поперхнулся. Ну а в самом деле, что этот сморчок себе позволяет?! И вообще, он бешеный, он на себя удар и возьмёт, во.

— Да, красавица моя, — пропел (реально, сука, пропел!) Гордеев. — Не забывай, что в контракте, подписанном, именно я определяю политику группы. Не так ли? Захочу — будете у меня все в костюмах кошечек из секс-шопа прыгать. Хотя... Да, вы все можете уйти. Неустойку заплатите и валите. На все четыре стороны. Напомнить размер неустоечки-то?

Гордеев откровенно издевался, гад! А на контракт надо взглянуть... И на неустоечку. Обязательно. Взвесить риски. Может, юриста девочкам толкового найти и есть его миссия в этом осколочке? Всё же душе Горшка, если все годы сложить, лет уже порядочно, жизненного опыта по самое не балуй. И юристов, вроде как, помнит контакты... Но пока лучше усыпить бдительность.

— Что я Алику скажу? — потерянно прошептала Анька, пока Миша думал, девки радовались, что сегодня не они козы отпущения, а Мышь тихонько обижался, что с гаремом хотя б понарошку не срослось.

— Этому своему белобрысому недоразумению? — Гордеев отмахнулся. — Должен понимать, что это ради сцены. Сам ведь человек искусства... в будущем. Бузить не будет, может, к себе возьмём однажды, на девку похож, смазлив, какой ещё тренд авось поймаем, да! — он хохотнул. — Во, смотри, Милка наша за своего Афоню не переживает даже. Так что объясните им, дамочки, не ломайтесь, не Бейонсе, чай.

Мишку от злости перекосило: в этой реальности, похоже, Гордей держал их за жабры. Даже наличие постоянных партнёров не спасло их от подобной мерзкоты. Ладно, переживут концерт, а там попозже выяснит, чем помочь можно.

Потом ему внезапно стало смешно, и Миха в голос начал ржать. Истерически так. Девки посмотрели на него... неё как на дебилку. Ну недалеко ушла, да.

А Мишке в самом деле смешно было: мало того, что опять как корову какую назвали родители — Милкой, блядь, так ещё и парня себе нашла — Афоню. Афанасий, что ли? Что за деревенская пастораль нарисовалась? Почти домовёнок какой. Будет смешно, если этого Афоню здешняя Милка отловила в Голубково. Ну а что? Приехала летом к подружайке, да и зацепила деревенского стилягу. Или простачка какого, лопоухого... Сердце цокнуло — ой, тяжело предыдущий осколок забыть.

Да и ревность какая-то неловко колола. Это что за Алик, неизвестный такой, но творческий, над которым Гордей потешался, что недомужик, а?

Любопытство он ничем удовлетворить пока не мог. Как и всё остальное. Эх, да, если бы эти размышлизмы могли спасти их от этой реальности... В которой приходилось сжать зубы, захлебнуться смехом и исполнять. Как и совсем уж экстремальную мини-юбку на сцену надеть. Она больше напоминала набедренную повязку, ё-моё.

А ещё был втиснут на не самые маленькие груди (но поменьше предыдущей реальности, кстати, интересно: а здесь Милка это самое... Рожала? Ну, от Афони?) топик на два размера меньше нужного. Они тут недалеко от попсы голимой ушли и поющих трусов, походу. Гордей, у-у, сууука.

Впрочем, это было меньшее из зол в масштабе вселенского калейдоскопа. Дурка, тюрьма, больница, морг — эти пройденные остановки куда страшнее.

Да и, чего греха таить, Анька в мини и очень обтягивающем топике радовала глаз. Ну не мог с собой ничего Миха поделать — смотрел на неё и смотрел!

— Репетируешь? — фыркнула Анька, поймав в очередной раз этот взгляд. — Хорошо получается!

— Да ну тебя! — Миха отмахнулся, хотел было причину какую благовидную выдумать, но не успел. Анька его перебила:

— А вот зря, что не репетируем. Нам надо продумать, что делать на сцене будем, чтоб подозрения зародить у фанатов. Гордейка что нам сказал? Прямо не открывать карты, а жаркие намёки бросать, м-да. Представь, что это всё розыгрыш, шутка... Вот как собираемся фанатов огорошить?

— Ну... — не знал Миха, как тут надо, ну вот совсем! Он баба без году неделя, да и беременяшка от свободной панкушки крепко отличалась устремлениями и апломбом.

— Баранки гну, Милка, горе горшечное, — Анька глаза свои закатила к небу, бровь одновременно выгнув фирменно. — Ладно, я уже всё придумала. Петь будем в один микро. Прижимайся близко-близко, вот так!

Тут она внезапно подскочила к нему и прижалась всем горяченным телом. Мишка едва не отпрянул — тело-то, может, Милкино, а вот реакции на горячую полуобнажённую женскую фигуру вполне его, Михины! Блядь! А в предыдущем осколочке наоборот было, что за шутки, сука?! Выверты сознания!

— Да не стой ты столбом! — зашипела Анька. — Давай, обнимай! Руку можешь на задницу положить! В нашей паре ты мужик, наверное, будешь. Внешность у тебя... доминирующая, — она заржала.

— Это ты с чего решила? — возмутился Миха. Больно вожжа знакомая. Сейчас загонится и потом ему счёт предъявит, такой кинет — не расхлебается. Андрюха бы точно такое никогда не спизданул. Да и на предложение Гордея, которого, конечно, в реальности никогда бы не прозвучало, ибо двойные стандарты — такие двойные стандарты... Короче, послал бы его в жопу глубокую. Ы-ы, как двусмысленно вышло.

— Да всегда ты себя так вела! — отмахнулась Анька, чей смех замер, и появилась настороженность во взгляде.

Это могло бы стать новой ссорой, однако... Явление великой пчелы народу перебило, как и пчелиный счастливый окрик: «Анни». Серьёзно, Миха опять выхуел, когда увидел, как в дверь гримёрки входит чудо-юдо рыба-ки... парень-пчела. В карнавальном костюме, блядь! С рожками-усиками! Белобрысое румяное нечто... А, так вот ты какой, Алик!

Миха против воли почувствовал раздражение к этому... перцу жалящему! И не только он — почувствовал внезапно откуда-то из глубин сознания мысли настоящей хозяйки тела. И снова здравствуйте, мадемуазель, простите, что тело взял погонять...

Что ж, Мила Альберта — так звали белобрысика (ну в самом деле! Блондин платиновый! И не как их Балу-Белка, крашеная! Натуральный, блядь, блондин!) — не любила. Презрительно малолеткой малахольной называла.

Да, даже со сценами некрасивыми ревновала! Типа отбирает внимание Аньки у Милки! Раньше-то они не разлей вода были, а как появился сахарный типок этот... Так, остановись!

Мишка разжал кулаки: это не его тело, не его жизнь — девки сами разберутся. Ему что главное? Получить урок и рвануть дальше, пока и тут делов не наделал! А то так и тянет кое-кому жало начистить... Ой, то есть обломать! Что-то не туда Мишу заносило. Не в ту дверь.

Но и глядеть, как радостно полетела Анька к этой белобрысой пчеле (а бывают пчёлы-альбиносы? Вот у них точно мёд неправильный!) да как запрыгнула на него с разбегу, ногами обхватив, невыносимо было! Акробатка хренова! Бесстыдница! И чего нашла? Ни кожи ни рожи! Вот Горшок в предыдущем осколочке то ли дело, а это... Что за покемон?

— Алик! — заверещала радостная Анька. Его Анька! Да блядь! Огромных трудов стоило ему на месте пыхтеть, а не лететь к пчеле. — Ты откуда здесь?!

— Да у нас тур же, а концерт в соседних ебенях отменился, — пожало плечами это нечто. Горшок дёрнул носом. Тур... Это что, у Баскова на подпевках? Но Баскову бы тур не отменили. Неужели пчёлка из около их тусовки? О ужас. Но, а где иначе Князева бы его подцепила? Она же не ходит к попсарям на концерты? Или тут ходит? Белобрысый тем временем продолжал щебетать: — Мы в Питер вечером, вот, решил завернуть, директор добро дал. С вами поеду, билет поменяли уже.

С ними он, блядь поедет! Питерский! Ещё и не совсем шарага, вон директор есть. Ну надо же. Горшок не знал, как в женском обличье выглядят его бешено вращающиеся глаза, но ему было решительно плевать. Хотелось этого прямо с поезда-то и скинуть... Еле сдерживался. Только зоны Милке не хватало. Зэчка Горгона!

— В расходы влез небось, — немного не удержался Миха. Вышло язвительно. Будто он здесь та ещё стервь. — Ну а что? Герой! Всё ради любви!

Анька, метнув на него сжигающий в прах взгляд, что-то прошептала на ухо своему ненаглядному Алику, и они удалились. Рассказывать, должно быть, пошла об их новшестве! Ух, хоть это, как надеялся Миха, выведет из себя эту белобрысую заразу! Даже в какой-то степени удовольствие получать стал при мысли об этой затее! И всё равно он так кипел, что пар из ушей Горшка был почти заметен... Ну или ему так казалось, ё-моё.

Но с такой мотивацией концерт-провокация прошёл как надо. Ну, не считая пивной бутылки с подкрашенной водичкой, которую Лосяра, то есть Люсяра всунула Михе прям перед выходом:

— Держи, для образа. Опять забыла. — Сумрачно пояснила Лань их и полетела на сцену на длинных копытах, ну то есть охренеть: и так высокая, ещё и каблучары нацепила!

А насчёт пива обидно. «Юпи» тягать персиковый, пока остальные настоящее сосут. Ну да, ну да, нельзя же ему настоящее-то. Тутошняя особь умудрилась алкоголь не переваривать. Вот овца!

Впрочем, было кое-что хорошего в этом. Вся дурь эта... Его естественная. Не был он ничем вмазан, да и след хмурого не столь явно ощущался. Вот тебе и аллергия. По трезвяку на это дело не так сорваться тянет. Подфартило — сучности наверняка в голосину ржали, подкручивая такие заводские настройки.

А в остальном, Миха, как и все из группы «Адские ведьмочки» (название такое себе, но бабский коллектив иначе и не назовёшь как какой-нибудь ковен-говен, блин!), отрывался: почти на законных основаниях жался к не самой довольной, но и не отталкивающей его Аньке, орал во всю мощь лёгких ей на ухо в один микрофон полузнакомые текста, порой просто срываясь на лалулай (потому что текста местами были незнакомы!), даже приподнял разок-другой, ухватив пониже талии, да прокрутив в воздухе.

Анька тоже молодец — подыграла знатно. А народу было... Ну заметно поменьше, ага. Не готов народ к герлз-бенду оказался. Но явно всё впереди у них — принимали-то с восторгом.

В общем, как настоящие оторвались. Как «Король и Шут»! Во как! Миха даже на мгновение забыл опять, что здесь надо быть всегда настороже. И эта эйфория от удачного концерта не задержалась с ударом по голове: в прямом смысле! Ну почти. Нет, это не пчёлы наносят ответный удар... Другая напасть!

Вышел, блядь, курнуть — уж на это всяких там нежданчиков от организма точно вроде не было! Ну дык, прикурить-то прикурил, затянулся с наслаждением. А тут-то его и хватанули за задницу!

В прямом смысле — Миха только шаги услышал да вскрикнул тоненько от неожиданности (это реакция тела!), когда чьи-то грубые руки схватили за туловище и потащили. Куда-то прочь от клубешника. Рот ему тоже зажали, эх, куснуть не догадался, сдался, блин, почти без боя! Будто не панкушка, а барышня кисейная.

А когда уже с концами в машину заталкивали (Миха пытался кусаться — зубы у Милки целые были, но к боку прижали что-то острое, пришлось прекратить), увидел, как из двери Анька вышла.

И вот ведь, бля, Князева же, что узрела эту картину великолепную, и нет бы рвануть назад в клуб, голося на всю спасскую! Нет же! Эта бравая дура, блин, мушкетёрка хренова, рванула к нему, ну то есть к ней на выручку.

Ну и там... Анька, конечно, боевая, но не против двух мужиков, ещё и с ножичком, как выяснилось. Вот и оказалась на заднем сидении тонированной девятки вместе с матерящимся Михой, пока машинка их стремительно увозила их куда-то ещё дальше в ебеня. И так-то клуб был не в самом живописном районе города.

Мишка старался не паниковать, но со связанными руками это делать сложновато. Можно, конечно, покричать, но, судя по кожанке и мелькнувшему ножичку, это бандосы какие-то. А если пистолет имеется? Хотя и без него запросто убьют и прикопают... Много ли бабам надо — задушат, прирежут, по башке тюкнут! Ищи, копай, Гордей, своих золоток!

Хотя нет, не прикопают — просто выбросят в лесок, в сугробчик утрамбуют. Город на реке, влажность такая, что снега много, капец просто. Вот и найдут их с Анькой по весне... Подснежники, блин. Ну или в Ангару незамерзающую их сбросят, и унесёт полноводная большая река их далеко-далеко... Ну или просто привяжут что тяжёлое — тоже не всплывут.

Не, такое Мишку решительно не устраивало: и если для себя принимал такую дикую кончину, то не для Аньки точно! Она вообще не заслужила такого! Да что же это такое, а? Одни несчастья всем Андреям-Анькам Мишки-Милки приносят! В каждой реальности! Бесит, бля!

Анька, кстати, тоже не рыпалась. Поорала сперва, потом, видимо, пришла к тем же выводам, что и Миха. И заткнулась. А может, просто в шоке пребывала. Кто их, девок, разберёт.

Горшок понуро молчал, кожей чувствуя вину — внутри-то всё дрожало мелким щеночком. Даже хозяйка тела там, где-то далеко, перепуганная тряслась. И не спрашивайте, как это он её чувствует! Чувствует! И перед ней тоже неудобняк.

И вообще — не до этого Мишке, ой, не до этого! Другие размышлизмы в голове: кто это такие, и на кой чёрт двух девиц уволокли. В самый прямолинейный вариант верить не особо хотелось. Зачем так заморачиваться? Что же за извращенцы такие, что на экзотику панковскую потянуло?!

Но и других вариантов не было — в город они только утром прикатили, долгов наделать не успели, с барыгами не контачили, поцапаться с местными — тоже... А это именно местные — вон как рулят по ни фига не ровным, а гористым дорогам лихо, в проулочки какие-то сворачивают, в глухомань. Явно ориентируются хорошо...

Тут Миха сообразил, что, вообще-то, неплохо бы последить за дорогой, а не сидеть с открытым ртом и не ждать, пока туда что не засунут. Да блин! Впрочем, на стрессе и не зная местности... Бесполезная затея, увы.

Как и гадать, прицельно ли его схватили или ж просто высунулся курить не в то время и место? Может, это идейные антирокеры? Да ну. Бред. Отморозки разные, конечно, бывают, но тут не билось. Может, это, наоборот, фанаты? Чересчур ретивые и наглые? Везут на тематическую вечеринку, петь корпоративчик, а не на хату бандитскую, где их изнасилуют и убьют?

Горшку хотелось бы верить в первое. Если просто спеть кому на днюхе надо — это одно... Неприятно, но не смертельно. Вот.

Худшие догадки, кстати, подтвердились. Приехали они в деревню какую-то, судя по домишкам. Ну или на окраину... Вот, в Иркутске частного сектора до хрена и больше было.

Ну тут уж совсем какая-то глухая часть города. Вот и прибыли они на эту землю, по ощущениям, необитаемую, потому что свет был только в одном домике, к которому они и подъехали.

Ну, блеск, завалились к кому-то на дачку. Тут и лесок поближе, и речка... Да, она парила в обозримой дальности. Столько мест для избавления от тел! Вот срань: Питер бандитским считают, а помрут они не дома, бля, и хорошо, если не как эти самые бляди...

Ишь... Предполагается отдых с девочками? Видать. Вот и в баньке, куда их запихнули, был и стол накрыт — нарезки всякие, шампусик, водка, деликатесы рыбные, мясные, блин. Нарезки фруктовые, сырные — дорого-богато! Всё для дам! А что дам и не спросили — ну так это пустяк-вопрос. Сердце ёкнуло. В баньке ведь положено раздеваться...

— Эй, парни, — пока Анька молча стаскивала с себя куртку, вертя головой то ли в поисках ковша, то ли чего ещё потяжелее, Мишка решил подать голос. Ну да, он постарался, чтоб голос не дрожал, получилось так себе. — Это супер невежливо было. В гости так не зовут.

Ага, слушал бы его ещё кто-то. Вместо ответа один из похитителей (ну а как ещё назвать уродов — кстати, на лица вроде ничего: обычные мужики, не квазимоды какие, вот напасть!) — коренастый и плотный — ловко дёрнул его к себе, облапывая и тяжело дыша куда-то в шею. Другой тоже не промах: Аньку заграбастал, на коленки посадил.

Вот тварина. Мишка бы ему... Но, увы, не та ситуация. Чёрт, лучше бы ему Альберт-пчела мстить решился, а не это всё.

— Ну а что, девчата, — наконец, снизошёл до ответа ухмыльнувшийся «анькин ухажёр», а вернее будет сказать — упырь. — Это такой сюрприз. И для вас, и для моего друга, — кивок на обхватившую Милку скотину... — Днюха у него, гуляем. Вы тут в качестве подарочка! Или вы только друг дружку удовлетворяете? — уроды загоготали. — Но ничего, мы не жадные, понимаете ли! Сперва нас уважите, потом можете и друг друга! — слова потонули в согласном гоготе.

Впрочем, хорошо, что имён не называют... Может, всё же живыми оставят? А то рожи-то у них обычные. Без особых примет. Срисовать даже у Князевой точно не выйдет. Таких до хера и больше везде.

— Мы вам что, бляди попсовые? — Мишка забрыкался, пытаясь отбиться от наваливающегося на него и залезающего куда не надо кабанистого гада.

— Да нет, поблядушки панковские. — Разговорчивый кавалер Аньки издевался, походу.

А Анька-то, Анька! Мало того что во всю ширь улыбнулась этому гаду (не по-акульи, а так, нормально почти), так ещё и потянулась к нему! Чуть ли не сама на колени прыгнула! Вот коза!

И про Алика быстро забыла, и про Миш... Милку, стерва белобрысая!

Мишка бы ещё больше возмутился и спизданул чего, но потная туша и цепкие чужие руки, не оставлявшие попыток раздеть девчонку, в теле которой он застрял, были как-то поважнее обиды на согруппницу.

Учитывая, что эти самые руки уже и под топик, и под юбку залезли, а их с Анькой куртёнки и вовсе валялись где-то в стороне — положение было патовое. Вот тут-то паника начала накрывать по полной. От такого не отбиться, точно прикопают, а перед этим распакуют подарочки по полной, это Мишка сейчас осознал в полной степени. К тому же не подвернись им Анька — те бы вдвоём его распаковывали, блядь! Только это матерное предсказательное слово и билось заполошно в гудящей башке.

— Малыш, — внезапно проворковала рядом Анька, которая почти на коленях у скотины развалилась, — дай сперва глоточек сделаю, — она странно хихикнула, — весь концерт отпрыгали, отпели, горло сухое... Смазать бы... Для тебя, — глаза у Княжны пламенели, и Мишка, несмотря на творящийся пиздец, залюбовался. Хороша, мерзавка...

Слова подействовали. Пока Милку лапали, он отметил, что, судя по звуку, требуемое исполнили и Анька хорошо так глотнула из горла. М-дя... На сухую, да блядь! Мысли вились совсем уж стрёмные. Хотя... Ну, может, она так пытается от стресса, да? Защититься типа? Ну вроде как легче будет это вынести? А с градусом и помирать веселее? Пиздец.

Впрочем, после раздавшийся за этим стеклянный треск и звук глухого падения стали полной неожиданностью. Даже настырный кабан отвлёкся от своей жертвы, и Мишка смог в некотором охренении увидеть, как Анька, ловко вырубившая, видно, своего будущего насильника, схватила вторую бутылку и так же ловко опустила уже на голову кабана. Вот уж точно — кабан, блин, мужик, сучара хренов, как-то странно хрюкнул и упал, затихнув под лавкой.

Из парилки пёрло размаривающее тепло, а Горшка начало трясти уже по другому поводу.

— Что стоишь, идиотка, — завопила отчаянно Анька, подбирая его под локоть, — руки в ноги и бегом отсюда! Пока не очухались, блядь, или ещё кто на днюхе не нарисовался!

Ну, Мишка, чуть отмерев, так и сделал, на ходу юбку и топик машинально одёргивая.

— Милка, куртки, блядь! — Анька, бросив его локоть, метнулась за одёжкой.

А, ну да, они, вспаренные, в зиму сибирскую... Так и околеть недолго. Повезло, блин, что хоть кто-то в их дуэте не теряет головы даже в такой ситуации.

Миха зайчиком метнулся обратно, вовремя, блин! Кабанистый, очевидно, поздоровее другана своего был, вот и очухался, да и схватил — успел-таки — Князеву за волосы.

Мишка не думал ни секунды:

— Только я имею ей право лохмы драть, мразота! — под руку попалась вилка, коей он и воспользовался, воткнув со всей дури в руку кабану.

Это подействовало — волосы тот отпустил, заверещав так, будто его резали... Что за свиноферма, ну пиздец.

Впрочем, он заткнулся скоро, потому что ни фига не робкая Аннушка приложила его... поленцем. Не здоровым каким, а так, с руку где-то, больше-то и в топку, что тут рядом была, не влезло бы. Не убила урода, короче. Не медля больше ни минуты, Миха с Анькой схватили одёжку и выскочили за дверь.

— Милка! — Анька тормознула на порожке, — здесь щеколда!

И впрямь: на двери была скоба для хорошей и крепкой доски, прислонённой к стенке рядом. Кажется, в этом мире они с Анькой тоже понимали друг друга почти без слов. Ловко засунули в дверь баньки деревяшку эту. Конечно, очухавшихся это ненадолго сдержит — кабан, пожалуй, эту дверь выломает, однако фору даст.

— Это если очухаются, — пропыхтела Анька, на бегу (а вы попробуйте, попробуйте по снегу-то побегать! Хорошо хоть не шпильки какие на ногах, а нормальные гады! А то вообще утонули бы!) — А если нет?

— Жалко? — Мишка всунул наконец руки в рукава и тормознул. Благо они на дорогу, по которой их, кажись, везли, выскочить сумели. Холодно, блин, жуть. При разговоре изо рта пар шёл. — Эти нас бы не пожалели. Попользовали, и в компост.

— В снег тогда уж или в прорубь, — уныло произнесла Анька. — Милк, я убийцей не хочу быть. А если они там того... Ну, задохнутся... Угорят? — Князева остановилась, щурясь на свет первого попавшегося им в этом мраке целого фонаря.

— Предлагаешь пойти проверить? — уставился на неё Мишка. — Ну пиздец, бабы-дуры! — в сердцах выдал он.

— Сама-то кто? — окрысилась Анька, ну точно: разгон от девочка-припевочка до ведьма лохматая за минуту. Нет, за секунду. — Я тебя сто лет знаю, с детского сада! И догоняю, что ты же первая потом будешь загоняться, а перед глазами кровавые тени будут прыгать. Я...

Она умолкла, но вернулась и закончила:

— Опять свяжешься с герычем, — буркнула спустя время. — Дура! А я буду наблюдать, как ты себя опять убиваешь!

Вот смотрел на неё сейчас Горшок и думал... Нет, не так. Мишку перекрыло, и внезапно испытал он чувство жалости: Анька выглядела такой... потерянной. Растрёпанная, замёрзшая явно, с подозрительно блестевшими глазами... И из-за чего? Из-за него, блин. Неё, блядь.

— Я не буду больше, — сказал резко, руками махнув так, что, проезжай кто мимо, точно бы остановился... Главное, чтоб не очередной маньяк или уроды, да уж... — Хватит! Завязал, так завязал, слышь?

— Проходили, Милка, — тяжело вздохнула Анька. — Помнишь же? Бывших не бывает... Улетишь ты рано или поздно, точнее, отлетишь. А я здесь останусь.

Она шмыгнула носом:

— Давай выбираться, что ли. А то вместе тут отлетим.

— А как выбираться-то? — Мишка огляделся по сторонам, радуясь, что можно тему сменить. Однако зарубочку себе сделал мысленную — доказать Ане, что справится. Жить будет. Ну или эту Милку как-то на мысль эту настропалить, чтоб и не думала больше хмурого куклы роли исполнять. — Здесь же...

— Глушь, — Анька поплотнее запахнула куртку. — Но вон там заправка имеется. Наверное, дойти можно.

— А ты откуда знаешь? — несказанно удивился Мишка.

— В окно смотрела, путь запоминала, пока везли, — отмахнулась Анька. — Пошли, хотя... Постой. Надо прежде дело сделать одно.

Высказав это, она прям вся заёрзала. Другого слова подобрать Мишка не мог — завертелась, будто её комары посреди зимы кусали или вши какие, блохи, заизвивалась, руки себе куда-то за пояс юбки засовывая.

— Я достаю из широких штанин... — припомнил Мишка. — Аньк, у тебя там что, документы? Зачем тебе паспортина здесь, на хера вообще его в трусах прятать? — у самого у него паспорт благополучно хранился у Гордейки. Да, ещё одно сходство с блядью, но зато не проебёт.

— Да не документы, а деньги! — Анька бросила попытки достать из какого-то, одному Ктулху ведомого схрона искомое. М-дя, а у Андрюхи подобных загашников это... Не имелось. Наверное. Горшок покраснел почему-то. Пока Князева поясняла: — Всегда неприкосновенный запас кладу, чтоб если что... Ну вот для таких ситуаций. Пригодятся на заправке, чтоб хоть позвонить дали. Короче, на фиг всё это — достать не могу. Давай, помогай! — и она призывно развернула к нему свой... Ну не корпус, блин.

— Чем? — выставился на неё Мишка.

— Деньги достань! — рявкнула Анька, оборачиваясь коротко. — Да побыстрее — может, эти как раз дверь выламывают. Второй раз не повезёт.

Да, здесь не поспоришь... Мишка подошёл поближе:

— Ну, куда лезть-то?

Вообще, он ожидал, что на юбке там что пришито. Карман, мешочек на верёвочке... Резиночка на ляжке. Но Анька совсем уж огорошила:

— Там, в трусах, сбоку карманчик. Ближе к жопе.

— В смысле? — Миша напрягся. Ему вот прям туда лезть? Видел бы их Гордей... Хорошо, что никто не видел. Ну он надеялся, что никто. Уши пылали так, что на них можно было обед разогреть.

— Милка, столбом не стой! Как будто ты мою жопу не видела. Как и я твою — постоянно мелькаем друг перед другом в разной степени раздетости, а учитывая повеления Гордея... Лишняя практика, считай! — подливала Князева. Дела, однако.

Ну, хочешь не хочешь, а действовать надо. Мишка аккуратно свою ладошку девичью, вмиг какой-то деревянной ставшую, запустил за пояс и юбки, и трусов в указанном месте.

Карманчик — да, нашёлся. И повезло — почти сразу. Вот он, плотно прилегает к бедру, кхм, почти ягодице. Мишке стало совсем жарко. Будто бани и не покидал, а кто-то ещё и на камни ковш плеснул...

Кровь приливала... Ну, куда надо, будь он мужиком. Но тут-то тело бабское, что за подстава? Или Милка эта давно на подруженцию засматривается?! Ох, Вселенная, умеешь шутить!

То ещё испытание вышло для Мишки. Превозмочь себя получалось слабо, еле удержался, чтоб по бёдрышку-то не погладить. А оно такое... приятное на ощупь. Наверное, вот так, из таких ситуаций и становятся, ну, нетрадиционными, ё-моё. Хотя в его отношении ещё и как сказать. Где больше пидорство было — вопрос.

Анька же подозрительно молчала, может, ей вообще нравится. И только мысль о всяких кабанистых гадах, что уже, быть может, выбрались да след взяли, заставила-таки Миху дело до конца довести — выудить свёрнутые плотно купюры из потайного местечка. Шибко потаённого! Что же не в лифчике карман обустроила, а? Горшок махнул взглядом... Аппетитные. Так, не об этом думать надо!

— Наконец-то! — странно порозовевшая Анька выхватила у него скрутку, да и первая пошла по дороге. Ну, Мишка же тут не будет стоять? Почесал за ней, надеясь, что Анька с заправкой не ошиблась. Да и вообще... Куда-то да придут. Или совсем в тёмный лес и там замёрзнут, но хоть не поруганные, или к людям, ага.

Не ошиблась, как выяснилось, остались волки местные без прокорма в виде двух сочных девиц. Хотя шкандыбать пришлось, по прикидкам мысленным, не меньше тридцати минут. По морозу уже только на адреналине брели. Дошли, это главное.

Вообще, появилась запоздалая мысль: если бы не Анька — пропали бы. И от насильников спасла, и к заправке вывела, и деньги предусмотрительно запасла. Пригодились — работница-то за несколько купюр дала телефон. И чай налила. Горячий. Самое то с их синими почти носами. За отдельные хрустящие бумажки, естественно.

Гордей, конечно, орал, когда до него дозвонились. Ожидаемо, но обидно. Но приехать пообещал, как тачку найдёт.

— Знаешь, Ань, — решительно сказал Мишка, выслушав всё это, ибо ну благодатная почва нашлась. — С Гордеем надо решать что-то. Загонит он нас... Да и посмотри, где мы сейчас... И как выглядим. Не такой у нас панк-рок задумывался... — он уткнул нос в стакан чуть парящий.

Анька неожиданно молча прислонилась к нему, трясясь мелко, мыслям повторив:

— Знала бы ты, как я устала. И от Гордея, и от всего этого. От рук выкручивающихся... Надо менять, Милка. Иначе сами пропадём. Только ты это, сначала паспорт у него забери, ну когда контроль проходить где будем... На всякий, — и чуть улыбнулась.

Мишка несмело приобнял её. Вот теперь он почувствовал, что несмотря на всё то, что происходило в этом мире, они с Княже, то есть с Анькой, да, всё равно близкие люди. Одна голова на два тела. И никак иначе. Кажется, в это поверила и Анька, прекратившая дрожать.

Гордеев не подвёл — хотя бы на этот раз. И примчал быстро. Да не один — со всей группой и Альбертиком. Странно, но Миха даже к этому чуду белобрысому не почувствовал раздражения. Даже когда тот Аньку его обнимал и нежил в объятиях...

Эта связь, что установилась вновь между ними, была крепче всех раздражений. Миха чувствовал, что и девчонка отчаянная и одинокая страшно внутри него отогреваться стала. Тоже почуяла и связь эту, и надежду.

Так что, когда Мишка углядел в боковом зеркале машины знакомый тамбур и почувствовал, как его утаскивает — даже не противился. Улыбался, потому что знал: в этой реальности у двух подружек всё получится. Справятся, да. А значит, хоть где-то будет у этой истории счастливый конец.

А у его странствий хоть какой-то смысл. Не только наказание, а ещё и миссия, ё-моё! Помогать другим их версиям решать непонимания, снова учиться слышать и чувствовать друг друга.

На сей раз воющий ветер превзошёл сам себя. Закинуло Мишаню не просто в тамбур, а в какой-то блядский Хогвартс-экспресс. Либо он в этом новом осколке совсем вмазанный, либо... В этом мире была магия.