From dawn till dusk on Ferris wheel

Грейнджер ковыряла корку запекшейся крови на своей руке. Алые лоскуты платья Джинни, обвивавшие её руки, задубели и стали темно-коричневыми от крови. Все огни погасли, парк снова погрузился во мрак. Только тощие фонари, словно редкие хлебные крошки разбросанные Ганзелем, слабо освещали периметр площади и дорожки, лучами расходящихся от неё вдаль. Что делать дальше? Раньше самой большой её проблемой были домашние задания и очевидно беспочвенные страдания по поводу своих неразделенных чувств, которые вполне легко решались простым разговором. У любой задачи было решение. Просто требовалось усердие и иногда способность посмотреть на все под другим углом, с другой перспективы. Но смерть была не задачей, а фактом, окончательным и бесповоротным. Смерть — это точка, которую никогда не исправишь на запятую. Можно было проходить все стадии отрицания, но этот факт навсегда оставался таковым — железобетонным и непоколебимым. Вокруг него сколько не пляши, не колдуй, ничего в нем не менялось. И со смертью всегда приходила скорбь. Она как адское пламя уничтожала всех, кто смог выжить, оставляя после себя выжженную землю. Но скорбь — это всегда про себя. Это не про тех, кого не вернуть; не про тех, кто пытался жить дальше. Скорбь — это смерть при жизни. Принимая её, ты стоял на пороге между миром живых и мертвых, не зная куда податься. Ты искал в себе силы балансировать на этой тонкой грани, за что уцепиться, чтобы не сорваться туда где все легко. Туда где не было ничего, а главное не было страданий и боли. Сейчас Гермиона цеплялась за Рона. Она знала, что он тоже балансировал. Что они оба были на грани. Но они могли стать друг для друга теми якорями, что обоюдно удерживали бы их в мире живых. Они шли по тускло освещенной дороге, ноги будто вязли в сиропе, на самом же деле лениво шаркали по гравию. Пальцы сжимали рубашку Рона: одна рука спереди, на груди, другая на спине. Он был ей опорой, как всегда, когда он так нужен. Его ладонь покоилась на её плече, а щека иногда мимолетно касалась волос на макушке. Блейз шел впереди, всматриваясь в темноту. Высматривая зацепки, цепляясь за шансы. Интересно, что держало на плаву его? Звон колокольчика. Они оказались в маленькой лавке, полной склянок, игрушек, брелоков, какой-то ненужной мелочи, которую люди обычно тащат домой на память. Которую потом кто-то засунет в коробку и вынесет на свалку с прочим мусором, нажитым за короткую, бездарно прожитую жизнь. Блейз ходил от стеллажа к стеллажу, его губы беззвучно шевелились. Слов было не разобрать, потому что Грейнджер давно сосредоточилась на дыхании Рона. На его якоре-сердце, кроме стука которого ничто больше вокруг не волновало. Так и было, пока оно не понеслось галопом, а дыхание не участилось. Она оторвала голову от его плеча и встретилась с обеспокоенными голубыми глазами. Гермиона с усилием взяла себя в руки и, пошатнувшись, обрела равновесие в этом набекрень свихнувшемся мире. На столе перед ними стояло шесть склянок. Разной формы и размера. Квадратные, круглые, граненые, матовые, прозрачные. Шесть разных зельев. В одной руке Блейз держал пергамент. Без печати, герба или подписи. Просто сложенный вдвое ветхий листок. В другой — порт-ключ. Три грани башни были покрыты переплетением рун, но ни одна из них не меняла цвета. — Почему руна не загорается? — Рон подошел ближе, рассматривая бутылочки, выстроенные в идеально ровный ряд. Блейз пожал плечами: — Может, сперва нужно прочесть это? Он поставил ключ на стол и, раскрыв листок, зачитал вслух:

Осталось вас лишь трое, На верном вы пути. Разгадку к испытаньям Удастся вам найти, Едва поймете истину, Что кроется внутри, Дарующую мир И шанс свободу обрести. Не выигрывал тот, В чьей жизни нет преград. Кто только лишь берет, Не воротя назад. Как не жил вовсе тот, В чьей жизни нет любви. Себя познать способен тот, Кто искренен внутри. Но чтобы этот путь И грань преодолеть, Решимость и уверенность Свою вам нужно взнесть. Решенье непростое, Ты как ни погляди. Что одному — конец, другому — Начало есть пути.

Ну что ж, вполне себе ожидаемо. Гермиона вздохнула, пока Забини продолжал сверлить взглядом листок, будто из него чудесным образом вывалится новенький порт-ключ до дома. Он бормотал себе под нос строчки, сношая их между собой вдоль и поперек. — Истина внутри, дарующая шанс на свободу, — прикрыв глаза сказала Гермиона. — Мы должны выпить зелья. — Что если там яд? — губы Рона сжались в тонкую линию. Но за этим крылось не беспокойство, а что-то другое. — Про это было в конце, — Гермиона взмахнула кистью в воздухе. — Что-то про решимость и уверенность. В общем придется рискнуть. Ее легкомысленный тон заставил Блейза и Рона переглянуться. — У каждого из нас по две попытки, можем выпить по очереди. Гермиона оперлась о край стола, широко расставив ладони. Она не чувствовала веса своего тела и тяжести произнесенных ею слов. А ведь она практически предлагала сыграть всем в русскую рулетку. Ничто не дрогнуло внутри от осознания приближающейся смерти. Она уже занесла одну ногу над пропастью, готовая к бесконечному падению. Рон обошел стол и сгреб все склянки на край перед собой. Звон стекла заставил Гермиону вздрогнуть и наконец вникнуть в происходящее. — Что ты делаешь, Рон? Верни зелья. Она потянулась вперед, практически ложась на столешницу и попыталась выхватить пузырьки, но Рон накрыл их руками, придвигая еще ближе к себе. — А если я разобью их? Его упрямство и импульсивность расшевелили дотлевающие угли внутри Гермионы. Она начинала чувствовать. И первой из пепла восстала злость. Подобно маленькому огоньку, она разгоралась в груди и начинала растапливать ледяной коркой покрывавшее её безразличие. Ей стало плевать на себя. Если быть честной и на Блейза тоже. Но вот на Рона — нет. — А какой смысл? — Грейнджер вернулась на место и откинула упавшие на лицо волосы. — Тогда они появятся заново или нам придется идти дальше и получить новое дракклово испытание или мы вообще застрянем здесь без шанса вернуться. Мы ничего не знаем! — Ты сама сказала, — пожал плечами Рон, — придется рискнуть. Он схватил первую попавшуюся склянку и с глухим хлопком вынул пробку зубами. — Это был мой вывод на основе загадки, — выкрикнула Грейнджер, в два прыжка обогнув стол, и не давая ему поднести бутылёк к губам. — Ты не должен отдуваться за всех! — Я чувствую это, — серьезно сказал он, перехватив её запястье. — Оно снова во мне. Этот холод и ярость. Я борюсь с диким желанием отметелить Забини до потери сознания и влить все это ему в глотку насильно. Его глаза потемнели. Грейнджер заметила, как Блейз кивком указал на башню, каменную грань которого охватило голубоватое свечение. Чертова Альгиз. — Но знаешь, что меня останавливает? — Рон сильнее сжал её запястье и, помедлив, отпустил. — То, что будет потом. Что будет после? Когда мы останемся вдвоем и нам снова придется делать выбор? Я не хочу причинить тебе вред. И я боюсь той тьмы, которая овладевает мной. Чем сильнее я боюсь, тем меньше контролирую себя. Гермиона неосознанно мотала головой, отгоняя его слова. Отказываясь вникать в их смысл. — Это мой выбор. Позволь мне сделать его осознанно, пока я еще могу. Я лучше умру, чем получу сомнительный шанс на жизнь, где больше никого нет. Ведь зная, что сделал, я итак скорее всего не смогу жить. — А я значит смогу? — вспылила Гермиона. — Жить без тебя, Гарри, Джинни? — О Драко она умолчала, но он прочел это в её глазах. — Меня ты спросил, хочу ли я такой жизни? Рон облизал губы и пропустил прядь ее волос между пальцами, заправляя за ухо. Как делал сотни раз до этого, любуясь ею. Он наклонился и прижался лбом к ее лбу, закрыв глаза. Его веки дрожали, а ресницы из рыжего золота намокли и слиплись. — Я люблю тебя, — подбородок задрожал и он с силой закусил губу, отстраняясь. Гермиона прикрыла рот рукой, сдерживая полувсхлип-полустон. Рон стер ее слезы большим пальцем и притянул к себе, целомудренно поцеловав в лоб. — Выберись отсюда. Обещай мне, что не сдашься, — прошептал он ей в макушку, притягивая к себе. Горячие слезы застилали глаза, она вцепилась в его рубашку до боли в искромсанных ладонях и рыдала на его груди, вдыхая такой родной запах. Запах дома и уюта, который не стерла прогорклая копоть и липкий ужас, коркой покрывшие его тело и, возможно, душу. — Пообещай, — уже более настойчиво. Она слабо кивнула. Тогда Рон отстранился и взялся за зелья. С обреченной решимостью он методично опустошал пузырек за пузырьком, нисколько не меняясь в лице. Четвертая склянка полетела под стол. В Гермионе зародилась надежда. Вот сейчас он выпьет пятое и останется цел. Она остановит его и не даст взять последний бутылек. Он останется жив и, может, на этом всё прекратится, может, больше никому не придется умереть. Может… Её мысли прервал сухой приступ кашля. Рон схватился за горло и осел на пол, продолжая хрипеть. Пятая бутылочка выпала из его руки и с глухим стуком покатилась куда-то в темноту. Он побледнел. Пальцы судорожно подергивались, цепляясь за воротник рубашки и шею. Гермиона расстегнула верхние пуговицы, хоть и понимала, что это бессмысленно. Она положила голову Рона себе на колени и держала его за руку, гладила по волосам, пока его грудь под шумное свистящее дыхание тяжело поднималась и опадала, пытаясь втянуть воздух в тело, которое умирало. Из уголков широко раскрытых глаз текли слезы. Она держалась ради него, шептала, что рядом, что все будет хорошо. Ложь слетала с губ как никогда легко. Все кончилось быстро. Для Рона. Гермиона же еще долго пребывала в агонии. Монотонно раскачиваясь, она ушла в себя. Туда, где бесконечной бобиной крутились кадры смерти её близких, любимых людей. Кровь, крики, слезы, огонь, осколки: звуки и картинки навалились со всех сторон, пока не утащили её на дно разверзшейся черной, непроглядной пропасти.

***

Блейз щелкал перед её лицом пальцами, привлекая внимание. Они сидели на улице, на пустых ящиках из-под сладостей, недалеко от лавки с попкорном. В этой отторгающей тишине. Ей хотелось кричать, рвать и метать, чтобы весь мир полыхал в огне, корчился от боли или бесконечно сжимался — так он хотя бы отчасти напоминал бы то, что происходило у неё внутри. Но пока её внутренний мир рушился, этот стоял на месте. Живее всех живых. Отвратительный в своей нормальности, будто ничего не произошло. Будто они всего лишь статисты, временно дополняющие декорации. Все было бессмысленно с самого начала. Вся жизнь была игрой, правил которой никто не знал; все пытались с умным видом разобраться по ходу дела. И как только Гермионе казалось, что она начинала что-то понимать, то за поворотом уже поджидал новый урок. Новое правило под которое нужно было подстроиться или попытаться сломать его. Но ломать что-то было тяжело, проще ломать себя. Рубить, калечить, стегать плетьми за неправильные мысли или действия. Загонять свое «я» в рамки, которые будут все сильнее давить, деформируя и утрамбовывая душу, освобождая тело от ненужных тяжелых мыслей. Даруя конечностям легкость марионетки, чтобы за них было легче дергать всем кому не лень. Всю жизнь Грейнджер давала волю только тем стремлениям и желаниям, которые не нарушали привычный уклад мира. Будто кто-то придет и похвалит её за это. Будто был какой-то верховный судья, оценивающий каждого человека и воздающий всем по заслугам. Как бы не так. Правда оказалась в том, что она и была тем самым судьей, способным или идти вперед несмотря ни на что или с хрустом сломаться. И признавать это было больно и страшно. А теперь еще и поздно. — Почему, — тихим надтреснутым голосом произнес Блейз и нервно облизнул губы, — почему все это происходит с нами? Что мы такого сделали? Он бездумно крутил в руках порт-ключ. В его глазах было столько же боли и отчаяния, как и в душе Гермионы. Эмоции переполняли и выплеснулись через край одинокой, усталой слезой, которую он яростно стер кулаком. — Если мы такие ужасные люди, то почему просто не убить всех разом? К чему эти показательные порки? — Судьба? — сказала Грейнджер первое что пришло в голову. Как еще объяснить чудовищность происходящего? Все заслуги люди по обыкновению приписывали своим добродетелям, а вот в неудачах непременно винили кого угодно извне, начиная от злопыхателей, наславших сглаз, порчу или проклятье, и заканчивая неосязаемыми вещами, такими как судьба. Она вообще являлась универсальной черной дырой, на которую можно было спихнуть всё что угодно. — Хочешь сказать где-то хранится предсказание, согласно которому шестеро подростков умрут сегодня именно так? — Может и больше. Мы же все еще здесь. — А как же пресловутое — каждый творец своей судьбы? — И много решений в своей жизни ты принял, которые сделали тебя счастливым? — Не могу сказать, что я вообще делал что-то, чтобы быть по настоящему счастливым, — после секундного раздумья сказал Блейз. — Я был счастлив с Тео. Это было единственное настоящее в моей жизни и я не приложил никаких усилий, чтобы сохранить это. Просто плыл по течению, как и всегда, перекладывая ответственность и решения на других. Ну а что, ведь это не мне нужно было решиться послать все и всех к чертям? А чтобы поддержать, показать его значимость для меня… На это мозгов у меня не хватило. Его путь всегда был тяжелее моего. — Что ты сказал? Грейнджер выхватывала из его речи отдельные слова и словно бусины нанизывала их на невидимую нитку. И картинка начинала складываться сама собой. — Какую именно часть ты не поняла? — огрызнулся Блейз, но мгновенно исправился. — Извини. — Эти руны, я чувствовала, что в них что-то не так, они перевернуты, — Гермиона забрала башню из рук Блейза и перевернула её вверх ногами. — Ну конечно! Райдо, — она указала пальцем в грань, испещренную множеством отрывистых палочек. Блейз непонимающе пожал плечами, встретив её восторженный взгляд. — Ее самое распространенное значение — жизненный путь, но если копнуть глубже, то она подчеркивает важность самого пути, а не достижение его промежуточных точек. А в перевернутом положении помимо трудностей, она символизирует выбор неправильного направления. Гермиона просияла, будто все было итак очевидно. — И что? — Что? Ты не видишь взаимосвязи? Все что ты только что сказал, оно идеально ложится на эту руну. — Грейнджер, ты все еще на что-то надеешься? Это игры разума. При желании можно найти сходство в чем угодно. Подредактировать, подогнать к необходимому значению. Ты же сама говорила, что у рун есть несколько трактований. Гермиона не слушала, она смотрела на соседнюю грань, пытаясь определить свою руну. Блейз это заметил. — И что там у тебя? — он кивком головы указал на ключ. — Тейваз, — она обвела пальцем контур стрелы, смотрящей острием вниз. — Честь и праведность; справедливость и закон; сила, через рациональность. Она значит, что нужно взяться за задуманное и довести дело до конца. Иначе, в перевернутом положении, как это, вся сила, которой человек обладает, обратится против него самого и наступит полное разрушение. Блейз молчал. — Все руны сошлись, — внезапное открытие окрыляло. — Драко и подавляемая страсть. Джинни и невысказанные секреты. Рон и испытываемое им чувство угрозы. Это не может быть простым совпадением. Тем более на карусели, узнав руну, нам удалось остановить своих фестралов. Значит, надежда еще есть. Возможно, мы сможем выбраться. Она с надеждой посмотрела на Забини. — В реальность, где все наши друзья мертвы? — ответил он, не разделяя её энтузиазма. — А оно тебе надо, Грейнджер? — Если ты готов умереть, то какая разница, отчаявшись или пытаясь выбраться? Может, пора наконец принять хоть одно решение в своей жизни и перестать плыть по течению? Какой еще знак свыше тебе нужен? По-моему это, — она обвела руками пространство вокруг, — уже охуенно огромный светящийся билборд, кричащий, что пора действовать. К концу своей тирады Грейнджер шумно дышала и замерла, широко раскинув руки. — Вау, да ты в ударе. Она обещала Джинни. И дала слово Рону. — И что предлагаешь нам делать? — Блейз сдался под её напором. — Принять то, что мы выяснили и, вероятно, умереть. — Ну, на меньшее я и не рассчитывал, — устало вздохнул он. — Как там было в том пергаменте, — Грейнджер сжала переносицу, пытаясь вспомнить строки. — Что для одного конец, для другого — начало. Может речь шла не только о зельях, а о нашем пребывании тут в целом. И смерть станет для нас не концом, а началом. — И как ты себе это представляешь? Уизли выпил всю отраву, здесь нет оружия, палочки бесполезны. Если ты хочешь чтобы я душил тебя или еще что-нибудь в этом духе, то… Блейз безоружно поднял ладони перед собой. — Нет, я не хочу чтобы ты меня душил, но это действительно вопрос. Нужен способ сделать это одновременно и, — она помедлила, подбирая слово, — эффективно. Они переглянулись и оба посмотрели вдаль, поверх окутанных мраком палаток, на линию горизонта, где занимались предрассветные сумерки. Где в этот же миг ярким полукругом вспыхнула голодная пасть колеса обозрения.

***

— Ты уверена? Они сели в допотопную железную кабину на двоих и та зловеще заскрипела, раскачиваясь вперед-назад от их веса. Накинув ржавую перекладину поверх колен, которая перестала быть страховкой еще лет десять назад, Грейнджер поерзала на месте, а колесо начало свое медленное вращение. — А у нас есть другой выбор? — как только ноги оторвались от земли, ладони Гермионы мгновенно вспотели, отчего порезы и раны защипало. — Если ключ работает только в Хэллоуин, то у нас не так много времени, а может мы и вовсе опоздали. Тьма рассеивалась и на мутно-сером безоблачном небе из-за горизонта слабо пробивалось сияние зари. Блейз достал порт-ключ, от обеих рун шло голубоватое мерцание. — Это хорошо? — Скоро узнаем. Проделав четверть пути Гермиона заговорила: — Мы не должны мешкать, там наверху. Колесо начнёт опускаться и чем ниже, тем выше шанс, что мы можем сильно покалечиться, но выжить. — Черт, да ты просто спец произносить напутственные речи. — Прости, я нервничаю. — Я тоже. Блейз протянул ей раскрытую ладонь и она благодарно её сжала. — Мне жаль, — только и сказал он. Два слова пронизанных болью и чувством вины. — Не надо. — Пора, — свободной рукой Гермиона подняла перекладину с их колен и зафиксировала над головами. — На счет три. Обратный отсчет словно вспышка фотокамеры выхватывал из воспоминаний самые яркие и дорогие сердцу моменты. — Три… Румянец на щеках, открытая улыбка и свое отражение в круглых стеклах его очков. — Два… Копна рыжих волос, веснушки, заливистый смех. Гермиона сильнее сжала ладонь Блейза. — Один… Серые внимательные глаза, светлая челка, мурашки под пальцами, ее и его. Свободное падение. Солнечные лучи озарили небо. Рассвет и закат встретились.

***

Спина и затылок ныли, в ушах звенело. Вокруг снова непроглядная тьма. Гермиона не осознавала, что её глаза широко раскрыты, пока над головой не появился большой огненный шар. Она инстинктивно зажмурилась и прикрыла лицо руками. Если по какой-то неведомой причине она еще не умерла, то вот сейчас все точно закончится. Но шар замер, едва заметно раскачиваясь из стороны в сторону. До неё стало доходить слабое бормотание, среди которого можно было выделить несколько голосов. — Мистер Филч, почему мои ученики лежат на полу? Властный, с вызовом, голос Минервы Макгонагалл она узнала бы из тысячи. Гермиона попыталась подняться, когда сзади на неё кто-то налетел и со всей силы обхватил двумя руками. — Гермиона, — Джинни всхлипнула ей в спину и подергивалась от беззвучного плача. — Объясните наконец, что здесь происходит? — Макгонагалл вымещала свой гнев на школьном завхозе. — Я не знаю, профессор. Я услышал шум и, когда спустился, увидел этих нарушителей, а затем они все пропали. Я стал осматривать холл и послал миссис Норрис за вами и профессором Снейпом. Рон и Гарри помогли подругам подняться. Гермиона ошарашенно рассматривала друзей в тусклом свете фонаря, щупала и трогала их лица и одежду. Будто последний раз видела их в прошлой жизни. А может так оно и было. — Как это возможно, — ошарашенно шептала она. — Что вы сказали, мисс Грейнджер? Гермиона повернулась на голос Снейпа и увидела четверку не менее изможденных, перемазанных и озадаченных слизеринцев. Блейз смотрел на неё в упор и когда их взгляды встретились, его губы наконец тронула слабая улыбка. Через секунду они уже сжимали друг друга в объятиях. — Сработало, — прошептал он в её волосы и, подхватив, закружил вокруг себя. Второй оборот грозил им падением, но Снейп вмешался как раз вовремя, прежде чем они истерично хохоча оказались на полу. — Все в больничное крыло, живо — ледяным тоном приказал он, расцепив Грейнджер с Забини. — А потом я жду объяснений. От всех вас. — Мои студенты будут держать отчет передо мной, Северус, — декан перехватила Грейнджер словно пачку свитков и направилась к лестнице. — Мерлин милостивый, что с вами всеми приключилось? — причитала Макгонагалл, пока Гермиона вывернувшись из-за плеча посмотрела на Драко, еле поспевающего за марширующим Снейпом. Пока декан отчитывал своих нерадивых учеников, Малфой не сводил с неё глаз.

***

Эйфория первых минут выветривалась быстрее, чем травянистый запах успокаивающей настойки, поднесенной к губам. Все время пребывания в больничном крыле они молчали. Помфри порхала от койки к койке, проверяя показатели, накладывая заклинания и лишь ненадолго отлучаясь за бинтами или нужными пузырьками с зельями. Тонкие больничные ширмы и узкий проход, условно разделявший помещение, медленно становились непреодолимой бетонной стеной, которая росла и укреплялась у них на глазах. Присутствие деканов лишь усиливало чувство отчуждения, которое разрасталось с их возвращения. Произошедшее было песчаной бурей, которая плотной взвесью слой за слоем подняла в воздух всю фальшь, притворство и вранье, годами оседавшие на их телах и оголила уязвимые, припрятанные под ними скелеты. И теперь, когда буря улеглась, он пеплом возвращался обратно на искромсанную правдой плоть, въедаясь и смешиваясь с кровью. Старая, привычная грязь по крупице воссоздавала тот образ, который был понятен окружающим, который вписывался в общую, такую же заляпанную картинку мира. Попытка избавиться от неё будет очень и очень болезненной. Придется соскрести часть мяса и учиться обрастать новой кожей. И чем дольше они медлили, тем ближе становилась точка невозврата. По её достижении стоило лишь закрыть глаза, как все открытия последних часов начали бы казаться миражом, ночным кошмаром, который кончился, позволяя вернуться к прежней жизни. Конечно, если вранье самому себе можно назвать жизнью. Каменная стена, вновь ставшая тонкой занавеской, дрогнула. Длинные пальцы схватили и с силой потянули ткань. Звук отозвался болью сдираемой кожи, которую пыталась залечить улыбка, появившаяся перед глазами.