Часть 24

Первая ночь в больнице оказалась чертовски длинной. Меня то будили входящие в палату люди, то снова погружали в сон медикаментами. Постоянно кто-то мельтешил туда сюда, трогал мое лицо, руки, иногда сменялись иголки от капельниц. Я не чувствовала никакой физической боли, полностью растворившись во снах, которые растаптывали меня еще больше. На утро я чувствую себя разбитой, уставшей и подавленной. Подавленной примерно настолько, будто меня раздавил грузовик. Тупость разума. Раскоординированные движения. Непонимание. Страх. Кто-то гладит мою ладонь теплыми руками. Открываю опухшие глаза и вижу счастливое лицо мамы. Приехали родители. Они точно сегодня вытащат меня из этого места. Сердце сжимается от радости, я очень соскучилась по маме. Не припомню ситуации, в которой они бы так же просто сорвались и приехали просто потому, что переживают. Для того, чтобы обратить их внимание на себя, всего-то, нужно было, чтобы в психбольницу засунули. — Мам? — период полувыведения успокаивающего препарата из организма — десять часов, думаю, не прошло и половины. Это объясняет сухость во рту и неприятно вибрирующие виски. — Хорошо, что вы здесь. Под ваше наблюдение меня выпустят. Теперь все будет хорошо. Морщась от боли, убираю иглу из вены и усаживаюсь на кровати, пропуская гневную тираду от мамы о необходимом отдыхе. — Милая, они задержат тебя здесь ненадолго. Ее голос звучит невыносимо громко. Снова морщусь. До меня доходит смысл сказанных ей слов, я закатываю глаза, подавляя боль в голове, и возвращаю на нее требовательный взгляд. — Зачем? — Они задержат тебя на три дня для того, чтобы взять необходимые анализы, — подает голос отец, закрывая дверь ногой. В его руках два дымящихся стакана. Я вижу его и разочарованно цокаю языком. Хочется курить. Я смеряю его таким взглядом, что он удивленно вскидывает брови. Я не могу расценивать его так же, как до того, как узнала всю правду. Бибер открыл мне глаза, и я уверена, что это не ложь. Принюхиваюсь к воздуху в кабинете и понимаю, что пахнет спермой, такой вонючей и гнилой. Я понимаю, почему улавливаю этот запах. Большинство изменщиков стыдятся и после секса с молодой любовницей не идут в душ, а бегут домой к жене. Это так смехотворно. Все лгут, абсолютно все. — Ты воняешь, выйди отсюда, — цежу сквозь зубы, глядя на отца. — Что такое ты говоришь, Кэтрин? Ты отвратительно себя ведешь! Выражаешься, как портовая девка. Понабралась от него? — Мне не нравится запах гнилой похоти. — Ты в своем уме? Что ты имеешь в виду? — спрашивает мама, постоянно глядя на отца. — Гарри, не слушай ее, она просто не в себе. Она потрясена. Я понимаю всю отвратительность ситуации, но я зла на тот факт, что меня оставят здесь. Я зла на отца, строящего из себя примерного семьянина настолько, что не могу просто смотреть на него и молчать. Я продолжаю терять себя. Удивительно. Я думала, если мы с Бибером разъединимся, он заберет эти повадки с собой, а оказалось, я все больше становлюсь похожа на него. И да, я законченная псхипатка, раз чувствую его аромат на себе. Я пахну им, моя кожа, мои мысли, моя душа, мое сердце. — Я имею в виду, мама, что он до сих пор трахается со своей, так называемой, племянницей. — натягиваю улыбку на свое лицо и, прикусывая губу, перевожу взгляд на отца. — От ее ребенка ты требуешь того же полного подчинения, как от меня? — Что ты несешь? — вопит отец, вручая стаканчики с кофе маме в руки, но я вижу, как бегают его глаза. Бибер не лгал, он снова был со мной честен. Честнее, чем моя гребанная семейка, которой я лизала зад двадцать три года. Мне противно смотреть на эту картину. Его душат, а он продолжает врать. В глазах матери собираются слезы, и мою грудь рвет от отчаяния, когда я замечаю это. — Я говорю о твоем ребенке и о шлюхе, которую ты притащил в дом под видом племянницы когда-то, заставляя маму лизать ей задницу. Как ты вообще живешь после этого? — выгибая бровь, я смотрю на то, как отец делает несколько шагов назад и, сглотнув, выходит из палаты. Мама плачет, закрывая лицо руками, а мне так жаль ее. Так жаль, что лишь спустя столько лет она поняла, кто ее окружает. Жаль, что я узнала об этом совсем недавно, хотя не успела дожить до пятидесяти лет, пребывая в надеждах о крепкой семье. О том, что при любых проблемах Бог поможет и им воздастся за все хорошее. — Мам, все наладится, — я наклоняюсь к ней, хватаю за руки и сжимаю их в своих ладонях. — Все уладится, слышишь? Я клянусь... Я не могла молчать, видя, как он строит из себя строгого семьянина. — Откуда ты про все это узнала, Кэтрин? Скажи мне, что это ложь... Это же ложь, верно? Я опускаю взгляд, не в силах смотреть на заплаканное лицо. Все внутри переворачивается, но я не жалею о сказанном. У нее, хотя бы, есть время все обдумать и начать новую жизнь, вместо того, чтобы проживать старую во лжи. — Это правда, которую стоит принять. Мне сказал об этом Джастин, я тоже сначала отказывалась верить, но он никогда мне не врал. Понимаешь? — я облизываю губы, прогоняя непрошенные слезы. — Как он? Скажи мне, тебе говорили что-нибудь о нем? — Ты и правда переживаешь за него… — мямлит мама себе под нос, удивляясь. — Милая, — она смотрит на меня, как на больного котенка, с центнером сожаления. — Все это неправильно, ты же понимаешь. Не разбивай мне сердце еще больше, откажись от этой затеи... — Забери меня отсюда. Я не могу сидеть здесь и бездействовать, мам, — не выдерживая, я все же тихо плачу, не выпуская родных рук из своих ладоней. — Терапия будет занесена в личное дело, понимаешь? Вся моя карьера, то, к чему я шла - будет загублено. Ты допустишь это? Запрешь меня здесь? Женщина вырывает руки и встает с деревянного стула. Я слышу еще один громкий всхлип. — Прости, я не могу ничего сделать. Тебе нужна помощь. Она просто выходит из палаты вслед за отцом, пока я беззвучно плачу, смотря стеклянными глазами на дверь, не в силах поверить в то, что только что произошло. Не знаю, сколько прошло времени до того, как дверь в палату снова открылась. Вошла грузная женщина. Короткая стрижка, сожжённые обесцвечиванием волосы, на вид ей было около сорока. Из белого халата вываливаются груди, впервые вижу такое декольте в медицинской одежде. Не хватало только жующей жвачки для полного образа хабалистого врача. Несмотря на свой образ, она натягивает добрую улыбку и, одной рукой установив стул рядом со мной, усаживается на него, укладывая блокнот с ручкой на колени. — Я Джози, и я твой лечащий врач. Три дня буду присматривать за тобой, у нас будут каждодневные встречи по сорок минут. — она сразу переходит на ты, но у меня нет сил пререкаться еще и с ней. Она просто выполняет свою работу, пусть и несколько неправильно. — Давай поговорим? Расскажи о своей семье, своей жизни. Может, есть что-нибудь, чем хочешь поделиться? — она сложила руки на колени, словно школьница. — Твои родители очень за тебя переживают, тебе повезло с ними, сейчас такая семья — редкость. Тебе нужно двигаться дальше ради них. Я горько усмехаюсь от ее предположения. Во мне нет абсолютно никакого восторга, когда я осознаю, что оказалась по другую сторону медали. — Расскажите, лучше о себе, я не доверяю людям, о которых ничего не знаю. Хотя… — я прищурилась, заглядывая ей прямо в глаза. — Ваш интерес к моим родителям, в первую очередь, — я вытягиваю затекшие ноги. — Создает у меня впечатление, что вам не хватало родительского внимания. — я вижу, что попала в самое яблочко. Вытянутое от удивления лицо женщины показывает мне, что я права. Я не нуждалась в доказательстве, я знала это, потому что сама делала так же со своими пациентами. Я спрашивала о семье, детстве, потому что у меня его практически не было. — Итак, что это было? Развод? Погибший родитель? Жесткое обращение? — я внимательно следила за ее реакцией, когда перечисляла. На последнем ее маленькие глаза быстро забегали по палате, я внутренне похлопала себе в ладоши. — К вам плохо относились? — Ты не имеешь права спрашивать меня о таком. Цокнула языком, разочарованно вздыхая. — У тебя не было родительской поддержки, поэтому, увидев мою семью, ты начинаешь предполагать, верно? Думаешь, у меня была отличная жизнь? Я горько улыбалась и смотрела ей в глаза. Ее губы подергиваются от нервов и, кажется, на глаза скоро накатят слезы. Но, надо признать, ей хватило сил взять себя в руки. Женщина встала, быстро направившись к двери. — Ты больше не психотерапевт, Кэтрин. Через десять минут тебя ждут на групповом занятии, будь добра, не ерничать на нем. Там девушки, которые хотят получить помощь после похищения и последнее, чего им хочется - слушать твои предположения о их семье. — бросила она через плечо и шумно закрыла дверь. Они сами все больные. Как можно отправлять меня разговаривать с теми, над кем, действительно, издевались? — Никуда не пойду, — бубню себе под нос и, поднимаясь на ноги, принимаюсь расхаживать по палате. Странно, но меня совсем не интересовала обида отца. Я думала лишь о том, чтобы сейчас почитать хотя бы новости, в которых, непременно написали о задержании Джастина, но телефона нет. Номеров я тоже не знаю, но Лео, ни Дилана. Просто чертов замкнутый круг! А еще, я прекрасно осознаю то, что не выпустят меня от сюда через три дня, потому что мое задержание было просто предлогом для того, чтобы нарыть больше информации о Бибере. Я подошла к двери и тихо нажала на ручку. Открыто. Если я попрошу прийти Эйприл, она будет более открыта, и постарается ответить на все мои вопросы. Я это знаю. Так же, я могу попросить ее найти на Фейсбуке Филла, ведь я знаю и полное имя, и возраст. Мне просто нужен телефон, черт возьми! Выглянула в коридор, с удовольствием отметив, что родителей уже нет. Оглядываюсь по сторонам, сердце безжалостно бьет по ребрам от волнения. Тихонько закрываю за собой дверь и, оглядываясь, направляюсь налево. Не знаю, почему именно туда, просто доверилась интуиции. Бесконечный коридор с палатами, куча людей в длинных больничных халатах. Где-то рисуют, где-то разговаривают, кто-то просто сидит и рассматривает какую-то точку на стене. Рядом с таким парнем я и присела, он выглядел спокойным, а мне нужно было у кого-то узнать, куда идти. — Эй, парень? — я шепотом зову его, но он совсем не шевелится. Это заставляет меня нервничать, со стороны он выглядит довольно жутко. — Откуда можно позвонить? Абсолютно никакой реакции. Возможно, он немой, а я тут к нему пристала со своими вопросами? Неожиданно, на мое колено ложится мужская рука, я сразу же скидываю ее, поморщившись от отвращения. — Только не говори, что ты какой-нибудь сексуальный маньяк... — Ты пассив или актив? Что? Вот это ты удачливая, Кэти, с первого раза на извращенца. В последнее время тебе на них везет. — Агрессив. Пошел нахер. Быстро поднимаюсь и делаю шагами дугу, для того, чтобы его вытянутая рука не коснулась меня. Кровь в венах стынет. Меня с такими сравнивают? Кого здесь еще можно найти? Наполеона Бонапарта? Романовых? Инопланетян? Сейчас я осознала то, что работа с заключенными — не то же самое, что работа здесь. Вообще не то же самое, совершенно разные люди, разное поведение. Прохожу по коридору дальше и удивляюсь тому, что меня еще не хватились. Я имею право на свободное передвижение, оказывается? Почему меня об этом не уведомили? Вижу территорию небольшого ресепшена и ускоряю шаг. Грузная женщина заполняет бумаги, смешная шапочка медсестры забавно смотрится в совокупности с крупным лицом и большими щеками. Останавливаюсь прямо посредине коридора и думаю. Думаю. Думаю. Там точно есть стационарный телефон, а мне был жизненно необходим всего один звонок. Я чувствовала, как от него зависит моя жизнь. Физически ощущаю, как шестеренки в голове вертятся, а после, ускоряю шаг, последний метр преодолеваю бегом для того, чтобы немного запыхаться. Часто дышу и наклоняюсь к окошку. — Миссис, там парень… Об стену головой… А до этого голый ходил… Такой с темными волосами, — активно жестикулирую, показывая на волосы, описываю того самого извращенца, который мне встретился. Женщина уже встала и, пыхтя, вышла из своей каморки. — Смотрел, смотрел в стену и просто ни с чего… Она сразу поняла о ком я и, схватив пластиковый стаканчик с препаратами, убежала туда, куда я ей показывала. Я толкнула дверь и упала на колени, прямо под стол, надеясь, что так меня не заметят в смотровое окно. Стационарный телефон — все, что мне было нужно. Спина потеет от адреналина. Поднимаю трубку и кручу колесико, по памяти набирая номер Эйприл. Ну же! Грызу ноготь на большом пальце и слушаю длинные звонки. Я ведь даже не знаю, какой сегодня день, какой сейчас час. Здесь нигде нет часов! Гребанная страна чудес! — Алло, — наконец, лениво, раздается голос подруги. Я облегченно выдыхаю и, на всякий случай, подпираю деревянную входную дверь стулом, придерживая его поднятой вверх ногой. — Наконец-то! Это Кэти, — быстро тараторю, выглядывая в маленькое окошко. Никого нет. — Соскучилась по мне? Мне нужно, чтобы ты навестила меня. Принеси мне телефон, Эйприл! Я не знаю адреса клиники, спроси у моих родителей! — я тараторила настолько быстро, что забывала дышать. — И еще, запиши куда-нибудь, Филипп Торрес, двадцать лет, можно найти по подготовительному центру в Вест-Пойнт в Денвере, он должен был быть его основателем. Позвони ему, я хочу, чтобы он пришел, Эйприл. Ты все записала? Меня напугало, что на том конце все время было тихо. — Кэти, я все сделаю. Как ты? — Хреново я. Никто ничего не говорит, вокруг одни психопаты. Мне здесь страшно! Приходи сегодня, хорошо? Мне нужно с кем-нибудь поговорить. — Хорошо, я буду через пару часов. Кладу трубку. Отодвигаю стул и, предварительно оглядев все по сторонам, юркаю назад в коридор. Сегодня удача на моей стороне. Бреду назад, довольная собой. Больничные стены давят, атмосфера давит. Они все ходят вокруг, и я не знаю о них ничего. Потенциальная опасность заставляет меня быстрым шагом вернуться в палату и закрыть дверь. Прижимаюсь к ней спиной и тяжело дышу. Эйприл, как и обещала, заходит в палату через несколько часов. Мне скучно, я лежу и смотрю в потолок, считая квадратики, уже устав поджаривать своей мозг мыслями. Увидев, кто здесь, быстро поднимаюсь и подлетаю к ней, порывисто обнимая. Она прижимается ко мне в ответ, а я просто рада увидеть кого-то нормального. Кого-то, кто не желает запечь меня здесь. Кого-то, кто на моей стороне. — Тут жутко, — Эйприл отстраняется и пробегается взглядом по палате, ее передергивает. Несколько раз киваю, соглашаясь. — Не то слово. Они говорят, что для меня это необходимо. Ты же психолог, посмотри на меня, я в себе! Я не понимаю… Ничего не понимаю. — Меня вообще не хотели к тебе пускать. Они тебя сторожат, как закоренелую преступницу. — Скорее, как ценного свидетеля, — усаживаюсь на кровать и усаживаю ее рядом, не отпуская руку. — Ты принесла телефон? Она кивает, и я радостно вздыхаю. У ее отца огромные связи, я знала, что она сможет. Девушка сует руку в декольте и одним движением достает старенький смартфон. Это даже лучше, чем я думала. Я забираю и включаю его. — Слышно что-нибудь о Бибере? — спрашиваю, сделав незаинтересованный вид. Мама отреагировала на этот вопрос неоднозначно, не хочу спугнуть подругу. Даже знать не хочу о том, что сейчас происходит в номере у родителей. Я надеюсь, отец услышит в свой адрес все, что заслуживает. — Слушание на следующей неделе. Говорят, ему грозит смертная казнь, наконец-то, он ответит по заслугам. — Да, не говори. — телефон вибрирует и включается. Все загружается очень медленно, лагает, я от нетерпения снова грызу ногти. — Ты писала Филлу? — Да, он был… удивлен. — Эйприл достала из маленькой сумочки фляжку с, судя по запаху, чем-то очень градусным. Я усмехнулась, глядя на нее. — Что? Не каждый день навещаешь подругу в психушке, я должна отметить свой первый раз. — Как тебя вообще сюда с таким набором запустили? — я протягиваю левую руку и жду, пока девушка вложит в нее тару. — Спасибо папе. Давай, рассказывай, что было, я хочу знать все причины твоего странного поведения. Твоя мама в истерике, говорит, ты покрываешь Бибера. Делаю глоток и сразу морщусь. Водка. А чего еще от Эйприл можно было ожидать? Решаю сменить тему, меня все еще встряхивает от первого глотка. На самом деле, я бы, скорее всего, доверила ей абсолютно все, что происходило со мной, но я боюсь за реакцию. Боюсь услышать от нее о том, что в этой больнице мне самое и место. — Кажется, я пропустила какой-то чертов сбор. Сюда могут прийти в любую минуту, — сказала я, прочистив горло. Гортань и желудок невыносимо жжет, но водка помогла почувствовать желанное облегчение в голове. — Сюда никто не придет, папа обо всем позаботился. Меня пропустили, потому что надеются, что я уговорю тебя с ними сотрудничать. Кстати, а почему ты этого не делаешь? Я знаю тебя, Кэти, ты не какая-то глупая девчонка, которой можно заморочить голову, у тебя должна быть причина. — Правда в том, что я не собираюсь свидетельствовать против него. Он со мной ничего плохо не делал. Даже наоборот, — Эйприл удивлено приподняла брови. Что ж, эта дама явно от меня не отстанет. — Мы переспали еще в моем кабинете. И не один раз. — она удивленно нахмурила брови, а я вздохнула. — Да, он похитил меня. Честно, с его побегом я никак не связана, тогда я была не настолько умалишенной, он, и правда, выкрал меня. — Тогда? — Сейчас помогла бы ему сбежать, не раздумывая. — Этот разговор будет сложным. Я обещаю, я никому ничего не скажу, доверься мне... Немного запинаясь и, постепенно распив всю фляжку, я поведала ей о том, что происходило со мной с самого начала осени. Она не была удивлена, кажется, она даже понимала меня в моем желании не обвинять Бибера. Ну, или мне хотелось, чтобы все было так? Не знаю. Но, почувствовав, что нашла единомышленницу, я выложила абсолютно все, включая даже то, за что мне до сих пор было стыдно. — Ты разбила ему машину?! — визжит Эйприл, закатываясь смехом. Я улыбаюсь, сложив ногу на ногу. — Я хотела уйти от него, зарядила пощечину и просто ушла, прямо в туфлях, по заснеженному полю. Он догнал и... мы переспали прямо там, — я приложила ладони с пылающим щекам. Рассказав все, я видела, что все действительно похоже на что-то ненормальное. Может и не зря меня тут оставили? — Потом я заболела, а он носился со мной, как с хрустальной вазой. Все так сложно, — я вздохнула, опустив голову, и почувствовала поддерживающий толчок подруги плечом в плечо. — Ты же собиралась со мной попрощаться перед тем, как улететь, сучка? — Эйприл наигранно надула губы и сложила руки на груди. — Я собиралась, клянусь, но в тот момент я больше прощалась своей со старой жизнью навсегда. С тобой бы я попрощалась только на время. — мои губы тронула легкая улыбка. — Я никогда такого не чувствовала, клянусь тебе. И мне так сложно сейчас, я не знаю, что мне делать. Я не хочу его смерти, — от веселья не осталось и следа. Спиртное снова усилило эмоции, в носу защипало. Эйприл придвинулась ко мне и порывисто обняла, я была благодарна ей за поддержку. — Я просто спрошу, Кэти. Ты же понимаешь, что оправдываешь убийцу? — киваю, шмыгая носом. — Ладно, признаю, сексуального убийцу. Все, что ты рассказала похоже на любовный черный роман. — Хмыкаю от смеха, затем снова возвращаюсь к тихим рыданиям. — Как я могу тебе помочь? — Мне просто нужно выйти отсюда. Мне никто ничего не рассказывает, ожидание это просто самое мерзкое, что может быть. Я буду до конца жизни винить себя в смерти любимого человека, если даже не попытаюсь ничего сделать. — Ужас. — Осуждаешь? — Ни капельки. Я видела его фотографию, глядя на такую властную мордашку любая бы поплыла. Смотря друг на друга, тихо смеемся. Эйприл сует пустую тару назад, в сумочку. За окном начинает темнеть, а я переживаю о том, что здесь придется провести еще одну ночь. Чем больше я здесь нахожусь, тем больше будто ощущаю себя грязной. Грязнее, чем это место. Эйприл уходит, обещая, что совершенно точно устроит нам еще одну встречу в самое ближайшее время, при этом, задерживаясь в дверях, уверяет, что не бросит меня здесь одну на съедение. Весь оставшийся день до сна, я думаю о том, что люди Бибера, скорее всего, уже активно размышляют над тем, как его вытаскивать. Они же не допустят того, чтобы Джастина казнили? Думаю, пока приносят ужин, на вкус еще более безобразный, чем на вид. Я все послушно съедаю, давлюсь, чувство голода после выпитого алкоголя скребет желудок. Укладываюсь на кровать и долго смотрю в потолок. Спать не хочется, хочется в родные объятия. С утра меня все-таки тащат на групповые. Кажется, мой внешний вид вливается в эту тусовку целиком и полностью. Сухие губы, немного сохнет во рту из-за выпитой вчера водки. Я не расчесывалась, не красилась, даже не умывалась, к тому же, уснула лишь на пару часов под утро. Жалкое зрелище. В просторной комнате шесть стульев, и лишь один свободный. Усаживаюсь на него, бегло оглядывая каждую девушку, сидящую здесь. До сих пор не понимаю, а если тут, действительно, будут те, кого пытали, унижали, насиловали? Как я должна себя чувствовать рядом с ними? Как я должна рассказывать о своем похищении, которое не стоит и рядом с тем, что пережили эти девушки? — Как на счет того, чтобы начать с тебя, Кэтрин? Представься. Расскажи, как долго ты отсутствовала? — Представьтесь вы, для начала. Я не знаю, как к вам обращаться, — девушки вытаращили на меня глаза, а я закинула ногу на ногу. Они же все принимают за чистую монету? Ничего страшного, пусть спишут на защитную реакцию. — Мистер Паркинс. Я киваю. — Кэтрин, была похищена два месяца назад. Вернули вчера. — произнесла твердым голосом, рассматривая ногти. Девушки обменялись взглядами. Чувствовала я себя в этот момент так, будто стою голая перед оценивающей меня толпой. — Алекс, год. — продолжила пепельная блондинка слева от меня. Я вгляделась в ее лицо. Невинные, детские черты лица заставили меня смутиться. Она выглядит так, будто ей лет тринадцать, не больше. — Моника, шесть месяцев. — пышногрудая шатенка с прямым каре. Идеальная фигура, будто слизанная с телосложения Дакоты. — Габриэль, четырнадцать месяцев. — стрижка под мальчика. Возможно, обстригла длинные волосы после происшествия. Я заметила, что она постоянно, словно по привычке, пыталась откинуть длинные локоны с плеч. — Куинн, три года. Я удивленно расширила глаза, осматривая ее. Она выглядела старше нас всех, хотя, явно, была младше меня. Три года? Я готова была выцарапать Биберу глаза спустя пару часов после похищения. Эмоции, страх, угрозы моим родителям, а здесь три года. Глядя на нее, я понимаю, что три чертовски тяжелых года. — Отлично, — доктор Паркинкс, кажется, решил перейти к следующему вопросу. Понятия не имела, что из сказанного нами, могло быть отличным. — Как на счет того, чтобы перейти к более приятному? К тем вещам, которые помогали вам держаться на плаву? Что вы чувствовали, находясь рядом с таким человеком? — Ну… Я уверена, со мной согласятся все. Чувствуешь себя… беспомощной. Ты ничего не можешь сделать против него, постепенно перестаешь верить в свои силы, — Куинн. — Да, чувство, будто выхода нет. Из-за того, что со мной было, у меня появилась клаустрофобия, а она жутко усложняет жизнь. Он постоянно запирал меня в тесных помещениях. — с девушкой согласилась длинноволосая блондинка Алекс. — Ближе к концу я была готова сдаться, — подала голос Габриэль. — Самое мерзкое ощущение - это после изнасилования, — тихо добавила Моника. Все дружно закивали головой, будто проваливаясь в темные воспоминания. Все, кроме меня. — А как на счет тебя, новенькая? — Куинн смотрела на меня с приподнятыми бровями. Наверное, я слишком долго молчала, но… честно говоря, у меня и не было желания поддерживать этот разговор. Я открыла рот, но тут же закрыла его, не уверенная в том, что могу правильно ответить на заданный доктором вопрос. Что я чувствовала? Конечно, в первое время - страх. Я ведь наравне со всеми считала его чудовищем. Страх за себя, страх за родителей, когда он ими угрожал. А потом? В какой-то степени, понимание, осознание правдивых вещей, на которых он обращал мое внимание. Боязнь за то, что он меня полностью перекраивает. Меня не насиловали. Как на одном приеме и сказал Бибер, насилие не может доставлять удовольствие обоим. Все его касания были мне приятны, даже если на следующий день я себя бичевала и испытывала чувство стыда. — Ну, — я вытянула губы. Уверена, они думают, что я паясничаю, но это не так. Я, действительно, задумалась, и я в замешательстве. — Страх? — Это все? — в словах Моники мне показалось осуждение. Я не понимаю, чего они хотели? Чтобы я начала выдумывать того, чего не было? Я дружу со своей головой и прекрасно все осознаю и осознавала. — Я имею в виду, я была сбита с толку, как минимум, — я вытянула это из себя только для того, чтобы они все перестали так пялиться. Молчание затянулось, я снова начала грызть ногти и считать секунды до того, как все это представление закончится. Голос подала Куинн. — Когда я была там, я думала о своем похитителе, — это меня заинтересовало, я переключила все внимание на нее. — Думала о том, что сбегу, о том, что найду его после и заставлю жалеть обо всем, что он сделал. Мне снились кошмары, и я думала, что закончатся они только тогда, когда он умрет. — Кэти? — подал голос мистер Паркинс. Я мысленно закатила глаза. Что я вообще должна на это ответить? — Я не думала о чем-то похожем. — Даже когда над тобой издевались? — спросила Моника. — Надо мной не издевались, — закончила я, нервно заламывая руки. Меня злит, что я испытываю неловкость за то, что меня не пытали. Я же говорила, твердила той женщине, что эти сеансы мне не подойдут. Вместо решения проблемы они просто сидят по кругу и мусолят одну и ту же тему. Хороши врачи. — Так это про тебя все говорят? — удивилась Габриэль. — Это ты тот психотерапевт, что влюбилась в Бибера? Я злобно взглянула на доктора, он съежился под моим взглядом. Понятно, врачебная тайна здесь очень ценна. Бьюсь об заклад, они обсуждают своих пациентов прямо у всех на глазах, совершенно ничего не стесняясь. Отвратительно. — Чувствуешь себя особенной? — говорит Куинн. — Защищаешь его, думаешь, он влюблен в тебя? Он просто забавлялся тобой. Ты такая же, как и мы, ничем не лучше, прекрати думать, что у тебя все было по-другому. Я с прищуром усмехнулась. — Я не говорила, что чем-то отличаюсь. Ты ничего не знаешь и не можешь предполагать такие вещи. — Я встала с кресла, разражаясь. — Я хочу уйти отсюда. — Ты можешь убежать от нас, но не от себя. Она что, почувствовала себя психологом? Я уперла одну руку в талию, медленно расплываясь в улыбке. Сейчас я покажу тебе, как работают с сознанием настоящие врачи, не выдающие всем подряд врачебную тайну. — У тебя когда-то были проблемы с парнями-ровесниками? — я смотрела на нее так, будто хотела прожечь дыру. Я видела, что девушке стало неуютно от моего, пылающего горячей лавой, взгляда, но она не собиралась сдаваться. — Какое это имеет отношение к… — Видишь ли, ты проецируешь свои проблемы на меня. Ты хочешь, чтобы я почувствовала себя никем, потому что сама считаешь себя такой? Пытаешься принизить меня, потому что кто-то принижал тебя? Чувствуешь себя подавленно? Скорее всего да, потому что пытаешься показать характер никому не нужными высказываниями. Тебе кто-то внушил, что твое мнение - пыль? Для чего ты это делаешь? Я с тобой не конфликтовала. Или ты не веришь в чью-то исключительность, потому что кто-то вдолбил тебе то, что ты обычная серая мышь? — я щелкнула пальцами и перевела взгляд на доктора. — Ссор между пациентами было бы меньше, если бы вы не вываливали секретные детали сеансов. Верно? Я направилась к двери, пару раз постучала в нее и, не дождавшись ни запрета, ни одобрения, открыла ее сама и вышла. Теперь я уверена, что завтра они меня не выпишут. Вся надежда на Эйприл. Я открыла дверь в палату, бросила взгляд на неаппетитный обед на тумбе и села на кровать. Звук смявшейся бумаги привлек мое внимание. Я пару раз огляделась, а после встала и увидела, что случайно присела на какой-то конверт. Осмотрела комнату, взяла его в руки трясущимися пальцами. Мне бы не помешала хоть одна хорошая новость. На лицевой стороне криво написанные пару строчек. Видно, что человек писал это впопыхах.

«Я сделал это для тебя, надеюсь, мы сможем все же быть друзьями. В конверте письмо от Бибера, мне не дали остаться и повидаться с тобой. Я попробую пробиться чуть позже. Филл.

Быстро открыла конверт, разорвав его и расправила вдвое сложенный лист.

«Я скучаю, солнышко, очень. Не отчаивайся и верь мне. Я всегда добиваюсь того, чего хочу. Будь плохой девочкой, ты это умеешь, Кэтрин.

На обратной стороне мобильный телефон с подписью, что принадлежит он Лео и инструкция о том, что я могу ответить Джастину, а Лео передаст. Улыбаюсь, как дура, когда вижу перечеркнутую несколько раз строчку снизу. Видимо, он сначала написал, а после передумал.

«Если он еще раз попытается тебя трахнуть, я точно выйду и прострелю ему член.»

Улыбаюсь, как сумасшедшая и притягиваю лист к лицу. Нюхаю. Я нюхаю бумагу и уверенна на все двести в том, что она им пахнет. Я точно схожу с ума.