Часть 1

Хан натягивает рукава толстовки на заледеневшие руки. Уже май, но ему так холодно, что кажется, будто даже кончики ушей покрылись инеем.  А все потому, что кто-то снова возомнил себя бессмертным, для которого входить через дверь — признак слабости. Минхо сидит на окне, перекинув одну ногу через подоконник, и наблюдает за проезжающими внизу машинами. — Как думаешь, какой шанс, что на одной улице соберутся несколько машин одного цвета? Цвет не важен.  — Явно меньше, чем шанс того, что ты когда-нибудь свалишься, если так и будешь в окно лазать, — бурчит Джисон, уставившись в пустой лист. Уже десятый или одиннадцатый. Он сбился со счету. Весь его стол закидан смятыми листочками, такими же скомканными, как и слова на них.  Минхо криво усмехается. Спрыгивает с подоконника и задерживается у старого шкафа со стеклянными дверцами, заглядывая внутрь.  Хан Джисон, честно говоря, и думать забыл, что у него там. Этот старинный сервант стоит здесь еще, наверное, с тех времен, когда Северная и Южная Корея были одной страной. В нем даже нижние шкафчики еще на ключ запираются, такой он древний. Да и весь ремонт, а точнее его отсутствие, в его комнате соответствует мебели. Темно-желтые, в коричневых подтеках, обои, полы, которые скрипят не то, что от шага, но и от любого вздоха, старенький, уже покрытый толстым слоем пыли телевизор, настолько старомодный, что из него торчат антенны. Хан, разумеется, его ни разу не включал. И родители вряд ли это делали. Скорее всего, он уже и не работает. Джисон каждый раз задавался вопросом, почему они до сих пор не сдали его в комиссионку. Но, наверное, он уже настолько стал частью комнаты, что, если его убрать, начнут осыпаться стены.    Чтобы создать подобие хоть какого-то уюта, мама заполнила шкаф всякими безделушками, фигурками из глины и фарфора, их семейными и детсадовскими фотографиями самого Джисона. Но на покосившихся полках все это выглядело довольно мрачно.  — Смотри, а какой хороший малыш был. Кто бы мог подумать, что из него вырастит такой зануда, — Минхо кивком указывает одну из фотографий.  — Может, я всегда таким был. Вечно болтаешь так, будто знаешь меня. Минхо вздыхает и закатывает глаза.  — Да просто так выразился. Что ты к словам придираешься? — Я пишу песни, это мое хобби — к словам придираться, знаешь ли. — Да? Что-то за неделю от тебя ни одной песни.  — Так если бы ты тут языком не чесал, может, я и написал бы чего. Попробуй, напиши сам хоть строчку, когда у тебя в комнате вечно кто-то ошивается. Минхо обиженно поджимает губы. — Могу уйти, если хочешь.  Хан понимает, что ляпнул глупость. Щеки и шея начинают гореть от стыда.  — Не хочу. Извини.  Он правда не хочет. Ему нравится, когда Минхо приходит. От этого его мрачная комната, в которую даже солнце не проникает из-за дома напротив, становится как будто бы светлее.  Минхо тут же меняется в лице, одаривая его снисходительной улыбкой.  — Знаешь, что? Тебе бы прогуляться не помешало. Сидишь тут чахнешь, как кощей над златом. Только над своими листочками.  Хан снова хочет возразить другу, что пишет песню. Но, в самом деле, Минхо прав. За целую неделю он так и не написал ничего толкового.  — Когда? — Да прямо сейчас! Хан скептически смотрит на часы. Уже почти девять. До комендантского часа не так много времени. Но проветрить голову ему, и правда, не помешало бы.  — Хорошо, давай. Ты ведь не так пойдешь? Он оглядывает Минхо, на котором из одежды только растянутая у воротника футболка, домашние штаны и шлепанцы на босую ногу. И как ему только не холодно? — Да нет, конечно. Зайду домой переодеться.  Хан направляется к двери и думает, что у родителей возникнут вопросы, как посторонний оказался в его комнате, но заставлять Минхо лезть обратно в окно как-то не по-человечески.  Только он оборачивается, чтобы позвать друга, того уже и след простыл. Хан подходит к окну и смотрит вниз. Их квартира всего на восьмом этаже, но от одного лишь взгляда вниз у него уже начинает кружиться голова. Справа от окна — водоотводная труба. Хан дотягивается до нее рукой. Она крепкая, но скользкая на ощупь. И как только этот камикадзе лазает по ней в дешевых резиновых шлепанцах? Он ловит тюль, который ветром выносит наружу, и захлопывает окно.  — Сони, ты куда? — спрашивает мама, когда Джисон прошмыгивает мимо кухни, в тщетной попытке остаться незамеченным.  — Пойду прогуляюсь.  — Один?  Мама прекрасно знает, что друзей у него нет. Но почему-то постоянно задает этот вопрос, наверное, в надежде, что когда-нибудь услышит другой ответ.  Видимо, сегодня этот день настал.  — Нет, с другом. Я ненадолго. — С другом. Ему нравится, как это звучит. Как будто все еще не совсем потеряно.  — Узнаю, что опять курил — мало не покажется, — отвлекаясь от футбольного матча, поворачивается в его сторону отец.  — Что за друг? — окликивает его мама, но Хан уже выскальзывает за дверь.  Он сжимает в кармане куртки пачку сигарет. И она, судя по тому, как легко сминается, почти заканчивается, а это значит, что ему снова придется искать кого-то, кто смог бы купить ему еще. Это значит, снова придется разговаривать с незнакомыми ему людьми.  Минхо уже стоит перед подъездом. На нем темно-синяя толстовка с закатанными рукавами (он вообще не мерзнет, что ли?) и джинсы.  Они молча бредут вдоль по улице. Солнце еще виднеется за горизонтом, но бурые многоэтажки, окружившие их со всех сторон, погружают город в сумерки раньше положенного.  Хан, прожив здесь почти всю жизнь, так и не привык к этому душному городу. Он совсем не помнит место, где они жили раньше, но почему-то ему кажется, что там было светлее. — Ты мне так и не сказал, где живешь.  Минхо хитро улыбается. — Второй поворот направо, а дальше прямо до самого утра. Хан не разделяет веселья друга. — Ты что, сказок перечитал?  — В детстве, ага, много читал. Что это ты интересуешься, где я живу? В гости напрашиваешься? — Да просто, спросить, что ли, нельзя? — с напущенным равнодушием пожимает плечами Хан, хотя, когда Минхо вот так увиливает от вопросов, его раздражает.  Но Хан решает на него не давить. Вдруг он стесняется квартиры или родителей? Хотя, казалось бы, после квартиры Хана, ремонт в которой не делался, похоже, несколько веков, чего там уже стесняться? Но мало ли, что у него там в жизни происходит.  — Когда-нибудь приглашу! — подталкивает его плечом Минхо, видя, что тот совсем повесил нос.  Они доходят до парка, до единственного места, не находящегося под строгим надзором высоток.  Здесь даже ветер как будто бы стих. Рыжая от закатного солнца поверхность пруда, в котором отражаются деревья и небо, спокойная. Хан расслабленно вытягивает перед собой ноги, вдыхая прохладный воздух. И едва не подскакивает, когда Минхо чуть ли не перед самым его лицом бьет ладонью о ладонь. — Комар.  Хан вытаскивает из упаковки одну единственную оставшуюся сигарету и чиркает зажигалкой. Не с первого раза, но, когда парень почти стер себе весь палец, та наконец загорается. Он успевает сделать лишь одну затяжку, когда ловкие пальцы выхватывают сигарету изо рта и бросают на землю. — Эй, что ты... — восклицает Хан и нагибается, пытаясь дотянуться до сигареты, но Минхо оказывается быстрее. Наступает на нее ботинком, сильнее втаптывая в землю.  — Вот нахрен ты это сделал? У меня последняя была. — Курить вредно. — По окнам тоже вредно лазить. Тоже мне праведник. Хан раздражен. Он вскакивает со скамейки и направляется к выходу из парка.  — Сони! — Кричит ему вслед Минхо, Хан ускоряет шаг, но тот его догоняет. — Да стой ты! Я просто беспокоюсь.  — Так беспокойся молча, вторая мамочка мне не нужна.  — Ты первый начал про свои окна нудеть.  Хан набирает в грудь воздуха.  — Так ты что, типа мне мстить решил?  Минхо поджимает губы, окидывая его долгим взглядом.  — Да ничего я не решил. Хочешь, куплю тебе твои сигареты дурацкие, чтобы ты не дулся как девочка? Вон, щеки уже как у хомяка.  Он тычет ему пальцем в щеку. Хан отворачивается. Он все еще сердится. Но Минхо не отстает, его пальцы уже перемещаются с щек друга на его ребра, и спустя несколько секунд Хан хохочет и извивается от щекотки.  Вырвавшись из хватки Минхо, он уже пытается догнать друга, чтобы отплатить ему тем же, но тот проворнее.  Домой они возвращаются вспотевшие и веселые.  Хан расстегивает куртку, обмахивая лицо руками.  Ему, наконец-то, больше не холодно.