I

      Маленькая чашечка какао, любимый вязанный кардиган, связанный некогда матушкой Валериус и яблочный пирог — Кристина наслаждалась этим октябрьском вечером, сидя у открытого окна, подперев голову локтем. Перед ней лежало недописанное письмо, в котором она никак не могла найти нужных слов.       Мой дорогой Эрик, — начиналось оно, и это "дорогой" так мозолило ей глаза, что она никак не могла перейти к сути последующих строк. А рассказать нужно было так многое! Как было хорошо в Перросе этой осенью, как она соскучилась по театру — и как она рада стать дублершей Карлотты, право же! — и как сильно напугал ее кошмар минувшей ночи. Она видела какую-то мучительную картинку с незнакомым ей прежде мужчиной восточной внешности, что задыхался среди зачарованных зеркал, пока она не могла принять верное решение. Но в чем заключалось это решение, она никак не могла вспомнить, хоть оно и пугало ее так сильно в магическом сне.       В последнем письме Эрик жаловался ей на непрерывные головные боли и то, как сильно ему не хватало ее маленьких ручек их унять. Кристина хотела спросить, как он себя чувствует и будет ли он достаточно здоров, чтобы отправиться с ней в Тюильри на выходных. Эрик не любил выходить на публику, но ради нее он с видимым усилием проглатывал свою тревогу и пытался насладиться прогулкой. Он продолжал твердить ей, что ему кажется, что если он еще немного времени проведет в стенах Оперы, то принесет туда гроб и уже не встанет из него.       Он и правда порой был немного нездоров — Кристина ощущала что-то такое в его золотистом взгляде, от чего ей было не по себе: как будто он вот-вот сорвется на какую-нибудь авантюру — похищение ее со сцены или шантаж. Но в такие моменты он прижимал ее руки к своим уродливым губам и шептал ее имя.       Его лицо... Кристина так и не видела его во всех ужасающих чертах, потому что каждый раз, стоило ей заикнуться хоть словом про то, чтобы взглянуть на то, что отделял от нее фарфор или черная ткань, Эрик отшатывался и падал к ее ногам, моля не делать этого с ним.       Но все же она знала. В один из вечеров у камина он рассказал ей — дрожащим, непривычно высоким голосом, — о том, что скрывает маска. Он просил ее простить ему его уродство, клялся, что оно не заразно и не принесет ей никакого вреда, что это лишь его лицо и что он был таким с рождения. Она тогда осторожно взяла его ледяные, дрожащие руки в свои и бережно поцеловала.       И он плакал, плакал как дитя, от этого ее жеста, от ее звенящей нежности, и просил ее никогда не покидать бедного Эрика.       Она помнила этот эпизод. Тогда между ними треснул лед — и он стал ее неизменным спутником, и она стала его судьбой.       Месяц спустя она впервые продала его музыку. Первые строчки "Колыбельной Лотты" увидели мир, и хотя они не принесли ему той известности, о которой он так мечтал, деньги от продажи пошли на поездку в Перрос и на обустройство небольшой кушетки для ночного гостя в ее спаленке. Матушка Валериус была совсем стара и почти не вставала с постели, едва ли слыша хоть одно слово, произнесенное в квартире даже в ее адрес, так что Эрик приходил и уходил, как ему заблагорассуживалось. Он едва ли спал даже здесь, особенно в те минуты, когда Кристина была близ него в пеньюаре, но несомненно ценил возможность прилечь и закрыть уставшие от дневного света глаза.       Мой дорогой Эрик, — гласило теперь письмо, выведенное ее мятежной рукой, — невыносимо жажду вновь вас видеть. Встретимся сегодня на крыше Оперы в четверть двенадцатого ночи? Я буду сегодня петь, но не думаю, что мои жалкие попытки выдать верные звуки в столь второстепенной постановке вас заинтересуют. Ваша Кристина.       Письмо лежало перед ней, запечатанное и готовое к передаче мадам Жири. Завтра мадам принесет его в пятую ложу, где Эрик неизменно заберет послание и подложит ответ ей в гримерную. Кристина все это знала, но ожидание встречи мучило ее.       Услышать его голос. Его скрипку... увидеть эти тонкие, нежные пальцы в черных перчатках и горящие в любовной агонии глаза...       Какой-то голос изнутри говорил, что покуда Эрик рядом с ней, она никогда не найдет достойного мужа. Правда для Кристины же была в том, что она не стремилась к замужеству.       Петь — и быть свободной!       Актрисы редко счастливы в браке, а дети — отнюдь не ее мечта, что бы ни говорили все вокруг об их прелести. Кристину пугала их миниатюрность, их громкие крики и то, как легко уходят из жизни эти маленькие существа. Казалось, что ребенок способен не отнимать у нее счастье лишь в том случае, когда она сразу же после его рождения отдаст его на попечение многочисленных слуг, но она не хотела так. Мама всегда заботилась о ней сама... пока не сгорела в лихорадке, когда ей было лишь три года.       С Эриком ей не грозило стать матерью. С Эриком она могла заключить исключительно духовный союз.       Она уже лежала в постели, укутанная в одеяло, как ей послышался тихий свист внизу.       Конечно, это был он: чуть мерзнущий на осеннем ветру и дожде, с букетом хризантем в руках — и бесконечно влюбленный.       Она поспешно накинула пеньюар и кардиган, обулась и выбежала к нему. Он проскользнул черной тенью в парадную, бесшумно поднялся по лестнице (та даже не скрипнула), и лишь в квартире они оба выдохнули.       — Эрик, — заговорила она наконец, — вам давно пора сделать себе дубликат моих ключей и перестать пугать меня.       — О, представляю, — тихо и с усмешкой протянул он, разуваясь и пряча обувь. — Матушка Валериус выйдет из комнаты в коридор, потому что ей приснится, что она не затушила свечу... а тут я. И что вы будете делать, моя дорогая?       Она передернула плечами и взяла его за руку, уводя в свою комнату.       — Мы с вами ужасно неприлично себя ведем, но вы же знаете, как мне на это наплевать, пока об этом не узнает свет, а в том, что ни матушка, ни вы меня не выдадите, я убеждена.       — Я знаю, что вы чувствуете, дитя мое, — он протянул ей цветы. — Я так скучал... все думал, вдруг вы мне солгали и попросту пропадете из моей жизни, исчезните, а я останусь во мраке подземелий с моими страхами, и не будет никого, кто бы унял их...       — Зачем мне убегать от вас, Эрик? Разве вы можете причинить мне какой-либо вред?       — Вам нет, но... — он закрыл глаза, и черная маска стеной отделила их друг от друга. Она отошла и поставила цветы в вазу, что заняла свое место рядом с букетами от поклонников ее таланта. Пробежалась пальцами по бахроме шторы. Налила ему чашку какао и вложила в руки. Он с видимой благодарностью глотнул, все так же не открывая глаз.       — Не надо меня так бояться, Эрик, — тихо прошептала она, присаживаясь рядом с ним на корточки. — Если вы будете со мной откровенне, вам станет легче.       — А вам? — он устало открыл глаза. — Вы юная девушка, а я повидал в жизни столько всего страшного, что хватит на пять жизней. Я видел море крови... оторванные конечности. Смотрите, как вы жутко бледнеете, когда я лишь говорю об этом. Девочка моя, вам не нужно об этом думать. Вы смелая, сильная девушка, но вы не заслуживаете этих ужасов.       — Вы прячетесь от людей, потому что вам так больно? И потому что никто не сможет это разделить? — она села рядом с ним и положила ему руку на худое бедро, чуть надавливая. — Но я смогу, Эрик! Я готова принять вашу боль как свою. Пожалуйста, поймите...       — Нет же, — он почти вскричал, едва сдерживая гнев, и рывком поднялся. — Не лезьте туда, где вам не место! Не трогайте маску, не бередите мою душу вашим "я буду рядом"! Я люблю вас, Кристина, но моя тьма сожрет вас!       Мгновение он тяжело дышал. На его шее отчаянно колотилась жилка, и Кристина вдруг ощутила почти животное желание коснуться ее губами, чуть укусить, лишь бы унять странный огонь, что горел в ней из-за его присутствия.       — Вам будет лучше, если я исчезну из вашей жизни, — наконец объявил он в своем традиционном пафосном тоне, который она так хорошо знала. — Видит бог, я пытался быть как все, но — очевидно! — это не для меня!       Она готова была покляться, что он начнет рыдать, так трясся его голос, и точно — его плечи вздрогнули, и она увидела, как он кусает дрожащие губы.       — Эрик, я... — она не знала, что ей сказать. Иногда на него находили такие припадки — и он переходил на невыносимый пафос и впадал в отчаянную, жгучую ревность. — Пожалуйста, не надо так себя мучить.        — Ах, моя дорогая, — ядовито бросил он в ответ, прежде чем решительно метнуться прочь из комнаты, — вам ли об этом просить!       Входная дверь отчетливо скрипнула, когда он уходил — она вновь не слышала его шагов. Неотправленное письмо отправилось в мусорную корзину, а ее вопросы остались без ответа.       Об Эрике напоминали лишь цветы и недопитое какао.