II

      Эрик прятался от нее вот уже месяц, но продолжал исправно присылать по красной розе каждый день. На розах были не срезаны шипы, и пару раз Кристина кололась о них, отмечая, что прежде он думал об этом.       Она продолжала работать и прилежно занималась с новым концертмейстером — месье Леруа. Уроки с ним давались ей легче уроков с месье Рейе — пожилой дирижер был уж слишком невыдержан и груб в высказываниях. Месье Леруа не потакал никому из солистов и еще не приобрел любимчиков, так что Кристина получала идеальную подготовку к роли Памины. Она помнила, что Эрик мечтал о Царице Ночи, но была убеждена, что здесь она уступает ла Карлотте и ее диапазону. Карлотта же, не видя в Кристине конкурентку на любимую роль, снизошла до небольших разговоров с ней и даже поинтересовалась, как Кристине нравится петь на немецком и много ли она понимает в этих причудливых варварских словах.       Немецкий текст был действительно удивительно легким, а родной шведский позволял Кристине даже без перевода немного понимать причудливую вязь либретто "Волшебной флейты". Здесь у девушки было неоспоримое преимущество над итальянцами и французами, что состояли в труппе.       Кристина была так увлечена новой постановкой, что не думала об Эрике в те минуты, когда не находила красных роз. Она не злилась на него — как можно злиться на гения? — но ей было немного жаль, что она замешана в подобного рода драмах.       Он продолжал настойчиво присылать розы и не оставлял записок. Она, хоть и не искала встречи с ним, но порой задерживалась после спектакля или репетиций, в надежде, что в пустом театре зазвучит голос ее учителя.       Ее мечты услышать его голос сбылись в начале декабря. Она забежала в ближайшую пекарню за свежим багетом по дороге на работу и натолкнулась на Эрика прямо в дверях.       — Кристина! — он выдохнул ее имя и застыл темной тенью, пока она смотрела на него снизу вверх во все глаза, рассматривая новую почти-человеческую маску. — О, Кристина!       — Доброе утро, — наконец выдавила она. — Вы позволите мне пройти? Я опаздываю.       — Вы... К-Конечно, — еще больше засуетился он и даже зазаикался: недуг, которого Кристина от него не ожидала. Шумно выдохнув, он обрел контроль над собой. — Позвольте Эрику вас проводить. Мне надо сказать вам пару слов насчет роли Памины: мне кажется, ваши акценты не всегда верны.       — Боюсь, это невозможно, — она прижала багет к груди. — Мне было бы очень неловко, если бы кавалер, провожающий меня до работы, внезапно бросился бежать прочь.       — Я сожалею, но... Кристина, пожалуйста!       — До встречи, Эрик, — серьезно ответила она и поспешила в сторону Оперы.       Он не последовал за ней, но после репетиции тени в ее гримерной зашевелились. Кристина проверила дверную ручку (заперто, их не потревожат!) и прислушалась.       — Почему вы избегаете Эрика? Неужели Эрик настолько плох для вас теперь? Вы меня стыдитесь? Лживое дитя!       Она огляделась: в комнате его не было видно, но его голос звучал отовсюду.       — Вы сами покинули меня, мой ангел, — она молитвенно сложила руки на груди и постаралась придать лицу самый нежный вид, который могла.       — Ваши поступки лишь подтверждают, что Эрик вам безразличен. Вы даже не искали Эрика! Вы совсем не любите Эрика, Кристина?       — Покажитесь мне, — попросила она в ответ, как будто игнорируя его манипуляции. — Я не признаюсь в любви зеркалам и теням.       Зеркало не ответило. Стало тихо-тихо: Кристина слышала только стук своего сердца. Наконец тени качнулись, скрипнули половицы, и зеркальная гладь подернулась дымкой — половинки зеркала распахнулись, и он протянул ей руку.       Кристина замерла на мгновение, качнулась на пятках, протянула свою руку в ответ, переплела их пальцы — и потянула его к себе.       — Нет, я не пойду с вами. Не могу позволить вам вновь завладеть моим разумом.       — Кристина... Что Эрик может сделать для вас, чтобы вы вновь полюбили его? — его рука чуть дрожала, и он вдруг заговорил на языке, который Кристина не ожидала услышать. — Jag kan inte vara mig själv utan dig...       Шведский из его уст звучал чуть ломанно, но сами эти слова, произнесенные его голосом, поражали ее.       — Вы не можете быть сами собой без меня? О, Эрик! Это... Когда вы успели выучить шведский?!       — Я выучил лишь немного, тот учебник не очень хорош... Но я не мог и представить, как он красив! Германские языки так хорошо звучат...       — Сколько языков вы знаете? — она поняла, что он успокоился настолько, чтобы заговорить нормально, а руки его обрели привычную твердость. Он опустился перед ней на колени.       — Я говорю по-италянски и на фарси, немного знаю русский, немецкий и английский, изучал латынь... Теперь, получается, учу шведский.       — Ради меня?       — Чтобы вы услышали все те слова, о которых мечтали с детства. Чтобы вы услышали, как звучит моя любовь на языке вашего девичества... Чтобы вы наконец поняли, как глубоко мое чувство к вам!       — Я понимаю это, Эрик, — ее глаза засияли. — Но ведь это вы отталкиваете меня. Стоит мне подобраться чуть больше, вам становится некомфортно, и вы прячетесь от меня. Ваши поступки говорят совсем об ином, нежели ваши слова!       Он молча опустил голову и прижался к ее платью щекой, спрятанной под шелком маски. Уши его чуть порозовели.       — Не будем об этом... Я прощаю вас, — смилостивилась она. — Хотите сходить в понедельник на Рождественский базар?       Он сжал ее руки в своих и поднялся на ноги, глядя сверху вниз.       — Если вы сами этого хотите, то Эрик пойдет с вами куда угодно. А сейчас... Там, внизу, есть дивный ужин. Может быть, вы разделите его с Эриком? Он был бы рад, если бы вы остались.       Она улыбнулась чуть печально.       — Разумеется.       Тяжелое зеркало захлопнулось за ними.