IV

      Зима стояла дождливая и холодная, но в Опере ранним утром в гримерной у камина было тепло. Кристина сидела с вязанием и утренним чаем, Эрик изображал готическую статую возле зеркала, избегая смотреть в ледяную гладь. Казалось, он еще не ложился — впрочем, Кристина привыкла к его дням, смешивающимся воедино и случайным желаниям уснуть в два часа пополудни.       — Я хочу вас учить, — методично повторял Эрик, — но как я могу быть вашим ментором, когда вы, моя дорогая ученица, увиливаете от наших занятий под предлогом встречи с подругами?       — Я просто пытаюсь жить, — она поджала губы, но надменность Кристине не удавалась: через них все равно пробивалась нежность по отношению к собеседнику, — и в моей жизни должны быть другие люди, кроме вас.       — В моей нет никого, кроме вас, и мне этого достаточно.       — Но я — не ваша копия, — Кристина решительно ударила спицей о спицу, — вы появились в моей жизни, когда я была безгранично одинока, но теперь все по-другому.       — И что дальше, юный поклонник? — готическая статуя отвела взгляд и принялась резко расхаживать по комнате. — Мне ждать приглашение на свадьбу? Я стану крестным отцом детишек?       Кристина невольно представила эту картину, и хотя ситуация и диалог были далеки от смешных, невольно улыбнулась: Эрик с погремушкой и ребенком на руках представлялись чем-то абсолютно абсурдным.       Абсурднее было только представлять тот факт, что это могли быть ее собственные дети.       Дети были последним, о чем Кристина мечтала. Даже не совсем так: в ее списках желаний фигурировали всевозможные непристойности: вдохновить модного художника и позировать полуобнаженной, съесть за раз пять эклеров, отправиться с Эриком в путешествие по Африке и увидеть настоящих крокодилов, побывать в итальянской Опере и заблудиться на каналах Венеции, взлететь в небо на воздушном шаре и непременно вернуться…       Детей и замужества там точно не было.       Эрик продолжал расхаживать по комнате, беспокойно глядя на нее.       — Эрик, давайте вместе посмотрим на вещи более трезво, — спокойно произнесла Кристина, вставая на ноги и обвивая его руками за талию. Действовало всегда неизменно хорошо — вот и сейчас он как будто успокоился. — Я не планирую выходить замуж. Вам нечего опасаться.       Эрик взглянул на нее: в золотистых глазах за черной маской была вселенская тоска, и Кристина положила щеку ему на грудь, чтобы не видеть этот взгляд.       Его сердце билось так быстро, как будто не хотелось быть с обладателем, а хотело принадлежать ей одной.       — Пообещайте мне, Эрик, что вы не перестанете быть моим учителем и наставником, — попросила она, хотя хотела сказать совсем другое.       — Пообещайте мне, моя дорогая, что вы перестанете пропускать наши занятия, — произнес он в ответ, нагнулся и поцеловал в лоб.       Она вздрогнула, подняла взгляд на него — и утонула в совсем другом поцелуе.       Ее никто не целовал так: нежно прикасаясь к ее немного обветренным губам, гладя по щекам большими пальцами, задыхаясь на выдохе.       Эрик, Призрак Оперы, целовал ее, как будто бы имел на это право, и Кристина не хотела сказать нет. За чернотой маски скрывалась бездна одиночества, кошмаров и тоски — но Эрик еще не снимал маску.       И Кристине было совсем не страшно.       Весь февраль Эрик целовал ее каждый день, и его рука спускалась все дальше, сминая ткань ее платья и цепляясь за отдельные пряди светлых волос.       И, конечно, он учил ее петь.

***

      Когда наступила весна, Эрик впал в странную меланхолию. Всегда деятельный и что-то изучающий или сочиняющий, в марте он прочно обосновался в кресле, где проводил часы, закрыв глаза и держа на коленях открытую книгу.       Кристина сначала не заметила этой болезни, поразившей его, так много у нее было работы. Но однажды, вернувшись в подземный дом в обеденный перерыв, она нашла Эрика в глубоком сне на диване, что прежде никогда с ним не случалось.       — Эрик, — она мягко потрясла учителя за плечо, — проснитесь, я пришла к вам...       Он только слабо застонал, не открывая глаз, и Кристина встревожилась не на шутку. Пальцы ее сомкнулись на его запястье: жест, который она выучила, заботясь о матушке Валериус.       Ее собственное сердце пропустило пару ударов: пульс был очень плох.       — Эрик, — встревоженно зашептала она, — пожалуйста, посмотрите на меня…       Он с трудом открыл золотистые глаза, и Кристина заметила, как плотно сжаты его тонкие губы, не сокрытые маской.       — Вам больно? — спросила она, уже зная ответ.       — Да, — его прекрасный голос звучал не громче выдоха, — я умираю…       — Ни за что, — произнесла Кристина тогда.       …В другом мире, невероятно похожим на настоящий, в этот самый день Эрик лежал бы в лично купленном гробу возле “фонтанчика слез”, и сердце его бы отбивало последние удары. В другом мире, Кристина Даае всматривалась бы в новостные колонки “Эпока”, ища заветное “Эрик умер”. В другом мире, Эрику предстояло действительно умереть — но они были в мире этом.       И в этом мире у Кристины достало силы усадить его на диване и помочь опереться на высокие подушки. Медленно, капля за каплей, напоить водой. Найти в заботливо составленном ей самой аптечном шкафу несколько заветных таблеток нитроглицерина — и заставить его принять одну.       Когда семь лет назад профессор Валериус тяжело заболел, Кристина обратилась к их семейному врачу за советами, и тот обучил ее основам первой помощи.       Профессор Валериус умер от остановки сердца, когда Кристина была на прослушивании в консерваторию, а глупая сиделка задремала. Среди миллиона вещей, которые Кристина себе не могла простить, одной из самых страшных истин было именно это — то, что она его оставила.       Отцу она помочь не смогла бы. Профессору Валериусу — не успела. Лишь Эрика смерти было не отвоевать.

***

      Эрику потребовалось две недели, чтобы набраться сил для того, чтобы вновь взлететь по ступеням наверх, на улицы Парижа. Кристина от тревог сильно похудела и почти не бывала дома: матушка Валериус наконец что-то заметила и начала беспокоиться о судьбе своей подопечной, когда та вернулась домой и незаметно привела Эрика с собой.       Она хотела бы обеспечить ему лучший уход. Хотела бы увезти его прочь из душного города к солнечным долинам и морскому берегу, но Эрик, снова и снова прижимая ее тонкие пальцы к своим уродливым губам, попросил дать ему лишь ее любовь.       Едва не умерев, он сделался еще драматичнее, если это было возможно. Бесконечно клялся ей в любви, спрашивал, зачем она спасла столь жуткое чудовище… Кристине казалось, что что-то в его голове немного помутилось, потому что тот Эрик, которого она знала, не говорил таких глупостей. Тот Эрик, которого она знала, не прятался в темном углу ее маленькой комнаты — и не буравил ее безотрывно горящим взглядом. Тот Эрик, к которому она привыкла, учил ее музыке, готовил с ней восточные блюда и учил складывать бумажные модели дворцов. Тот Эрик целовал ее — но с этим как будто было покончено. Тот Эрик играл ей на скрипке перед сном — этот не прикоснулся к инструменту ни разу.       Этого человека, вытащенного из загробного мира, она совсем не знала — и не могла любить.       Казалось, Эрик изо дня в день что-то обдумывал — и в апреле, когда дом наполнился ароматом голландских тюльпанов, он заявил ей за завтраком (Кристина пила кофе, он смотрел на нее печально и задумчиво): все это так неправильно, будьте же моей женой.       Тон его при этом был таким, как будто бы они обсуждали погоду или последние рабочие сплетни. Таким, как будто для него совсем ничего не значила ни их дружба, ни душевная близость.       Кристина ждала этих слов от него последние полгода и ужасно боялась — но ее ответ не мог измениться, потому что все, о чем она мечтала, были сцена и свобода.       Она покачала головой и ответила то единственное, что было правдой — нет, это невозможно, я же вам говорила, я никогда не выйду замуж.       И Эрик как будто смирился.       Не закричал, не назвал ее лгуньей — просто смирился, печально вздохнул, поцеловал ее руки и сказал, что возвращается в Оперу.       Кристина пообещала навестить его в доме на озере, но что-то подсказывало девушке, что по своей воле она этого не сделает.