III

      Они действительно пошли на ярмарку. Народу было немного, и Кристина надеялась, что все пройдет гладко, и для Эрика этот выход “в свет” не станет поводом для тревоги.       Она хотела бы сказать, что она помнила о ранимости своего спутника на самой ярмарке, но это не было правдой. Стоило Кристине очутиться в волшебном королевстве, где отовсюду пахло раскаленным маслом и специями, она потерялась. Ей так и хотелось все попробовать: любекский марципановый хлеб, выдержанный дрезденский штоллен, местные пряники, заморские апельсины… А как дивно были хороши хрустальные фигурки ангелов, орехи в золотой фольге и невероятно дорогие стеклянные шары! Порой она бросала взгляд на своего молчаливого спутника: Эрик послушно следовал за ней.       Наконец, Кристина остановила свой бег, чтобы наконец сделать пару глотков горячего вина со специями. Щеки ее чуть раскраснелись на легком морозце: Париж смилостивился и послал в этот день солнце, и хотя снега не было, солнце казалось чем-то из области небесных чудес. Светлые волосы чуть растрепались из-под шляпки, и солнечные лучи запутались в них. Она вся светилась, когда подавала ему кружку, и лишь тогда поняла, как для него должно быть утомительно быть с нею здесь: Эрик жмурился от слишком яркого света, глядя под ноги и кусая тонкие губы.       — Что с вами? — тихо спросила она, вкладывая в его руки чашку. — Вам совсем не нравится здесь? Но ведь все так красиво…       — Вы вытащили Эрика ко всем этим праздным людям, — почти прошипел он, делая пару глотков вина и избегая ее взгляда, — хотя вы знаете, как ненавидит Эрик их общество!       — Эрик… — он ранил ее сильнее, чем она ожидала, и слова сами сорвались с ее губ. — Дело ведь не в этом. Дело не в том, что вы ненавидите людей, а в том, что вы осознанно лишили себя их общества в последние годы. Вы думаете, что вам недоступно все то, что есть у них, но ведь… вы гуляете по Рождественскому базару с женщиной, которая приняла ваше кольцо, и разве это не то, что делают нормальные парижане сейчас?       Он долго молчал и цедил вино, а потом она увидела, как по его бледным, загримированным щекам катятся слезы. Она молчала и не прикасалась, только вслушивалась в отдаленную трель шарманки. Когда Эрик заговорил, голос его не дрожал, и он говорил без привычных заминок с именем.       — Мы можем уйти отсюда? Я прошу вас, Кристина, я не могу стать тем, кем вы меня рисуете. Я хочу показать вам нечто иное, что будет гораздо ближе к моему представлению о Рождестве, чем все эти балаганы… да уж, мы должны порадоваться, что они не выставляют людей в клетках, как делают в цирках! Представьте, Кристина, какой праздничный настрой подарило бы всем это!       Она кивнула, допивая вино. Совсем не этот диалог хотелось бы вести ей сейчас, стоя у раскидистой украшенной ели, но иного диалога не предвиделось.       — Я возьму нам экипаж, — он положил руку ей на плечо. — Это совсем на окраине города, я наткнулся на это место еще несколько лет назад.       Пока они ехали в фиакре, и шумный город оставался позади, Эрик продолжал объяснять.       — Я тогда был сильно истощен после побега из Персии и был согласен на любую крышу над головой. Нет, не смотрите так удивленно, про Персию я вам расскажу в иной раз, достаточно того, что я прибыл в родную страну без гроша в кармане и без надежды увидеть дом, где я вырос. Я был… — он неопределенно провел рукой в воздухе, — сильно не в себе от пережитого на Востоке. Вы знаете, иногда я бываю немного несдержан и резок, здесь я прошу меня извинить, но тогда мне было гораздо хуже. Я едва мог сомкнуть глаза от страха, что меня ищут и планируют убить…       На этих словах Кристина не выдержала и прижалась к нему, порывисто сжимая его руки. Эрик вновь смутился и замолчал на пару мгновений. Помедлив, он поднес ее руки к губам и коротко поцеловал сквозь перчатки.       — О, Эрик… — в ее глазах стояли слезы. — Как же вы жили…       — Не могу сказать, что это был самый счастливый период в жизни Эрика. Он был потерян и испытывал отвращение к строительству и архитектуре. У него оставалась вторая страсть — музыка. Ища в ней утешения, ночью он вскрыл замок на церковной двери и вошел внутрь небольшого храма. Вот та церковь, в которую он пробрался, как вор, не признавая ни бога, ни дьявола. Мы приехали, дорогая моя.       Церковь действительно была невелика: изящное каменное здание едва ли вмещало сотню прихожан. Дверь была открыта, и внутри было видно мерцающие свечи и раскидистое рождественское дерево со звездой над ним. Кристина замерла перед входом, ожидая, когда он закончит диалог с возницей.       — Я покажу вам самый дорогой мне орган во всем Париже, — сказал Эрик, возвращаясь к ней. — Надеюсь, отец Франциск не будет возражать против небольшого музыкального путешествия в прошлое…       Он вошел в пустой храм, толкнул небольшую дверь и легко взбежал по деревянным ступеням на балкон перед органом.       — Что же вы медлите, моя дорогая? Идемте со мной! Никто нас не накажет!       Кристина давно не видела его таким взбудораженным, и она послушно отправилась следом за Эриком по скрипучим ступеням.       — Вот здесь я просидел всю ночь, и я не мог оторваться от клавиш, — сказал он, лаская клавиатуру органа тонкими пальцами, — что бы сыграть вам, моя хорошая? Хотите Баха? Или кого-нибудь французского происхождения? Например, я могу сыграть вам Сезара Франка, говорят, он сейчас все еще популярен, хотя и не так, как пару лет назад. Например, вот эта вещь…       Он играл по памяти, и Кристина вновь удивилась этому человеку и магии его рук: казалось, что только с инструментом Эрик становился счастливым, и это ощущение счастья накрывало ее жгучей волной. Музыка плакала под его руками и восхваляла Господа.       Кристина не знала, сколько продолжалось блаженство: ей совершенно не хотелось, чтобы он заканчивал играть, но слабый голос снизу окликнул их, и Эрик оборвал мелодию.       — Отец Франциск! Кристина, идемте, я покажу вам человека, которому я обязан тем, что все еще жив… а таких людей немного!       Они спустились, при этом Кристина заметно робела. Отец Франциск был уже сильно немолод: сгорбленная фигура его напомнила девушке о готических горгульях, но взгляд его карих глаз, остановившихся на ней, был добр.       — Эрик, — сказал он наконец, — ты пришел. Я думал, что ты уже никогда не вернешься в эти стены… о, какое счастье!       Кристина видела, как хочется ему обнять Эрика, и как тот замер, напрягаясь всем телом. Отец Франциск заметил это и обратил взгляд вновь на Кристину.       — Меня зовут Кристина, — произнесла она, чувствуя потребность прервать неловкую тишину. — Я ученица Эрика.       Ее голос привел Эрика в чувство, и тот неловко протянул руку отцу Франциску.       — Да уж, вспоминаю молодость… я подумал, что Кристине будет интересно увидеть, где я провел несколько лет. И сравнить церковное Рождество со светским.       Она кивнула, и Эрик чуть сжал ее плечо. Кристина продолжала ощущать странную неловкость, как бывало всегда, когда они пытались определить статус их отношений при других.       — У нас вечерняя репетиция сегодня, — тихо сказала она Эрику, — я могу вас оставить и вернуться в Оперу. Вы мне простите это?       — Вы не боитесь ехать одна?       Ответом был насмешливый взгляд синих глаз.       Уже в экипаже Кристина размышляла о прошедшем дне. Казалось, что чем больше и глубже она погружается в прошлое и настоящее Эрика, тем меньше у нее шансов перестать о нем думать.       Ее взгляд задержался на перчатках.       Сегодня Эрик поцеловал ее руки.       И видит небо, ей это понравилось.