Глава 27. Молли: порог свободы.

Утро было тяжёлым, серые облака нависали низко, словно давили своим безмолвием. Воздух был прохладным и влажным, пропитанным запахом мокрой земли, опавших листьев и сырости, которая впитывалась в каждую трещинку на асфальте. Молли тихо шуршала пальцами по холодной ткани куртки, натянутой поверх тонкой футболки, и прятала паспорт с несколькими купюрами в потайной карман рюкзака — как маленький священный клад. Шаги её были осторожными, почти бесшумными, но в груди билось сердце, как барабан — гулко и тревожно, будто предчувствовало приближение чего-то решающего.

Он стоял у двери, выдыхая облачко пара в прохладное утро. Его каштановые волосы, растрёпанные и слегка влажные, были собраны в небрежный хвост, из которого выбивались несколько прядей, играя на ветру. Его карие глаза блестели усталостью и скрытой болью, словно он носил на себе груз нескольких жизней. В его лице была и суровость, и тёплая, тихая сила, которая не требовала слов.

— Куда? — спросил он ровным, но напряжённым голосом, словно боясь услышать ответ.

— В колледж, — ответила Молли тихо, стараясь не показать дрожь в голосе, — у меня пары.

Между ними повисло молчание, словно воздух взял паузу, готовясь к взрыву. Вдруг раздался резкий звук — швабра с треском ударила её по спине. Боль вспыхнула огнём, и слёзы жгли глаза, но Молли подняла голову, стиснула зубы и твёрдо сказала:

— Да. Хотела. И ухожу.

Он шагнул вперёд, глаза сверкнули яростью.

— Ты куда?!

Она не стала отвечать, просто вырвалась из дома, и холодный воздух окутал её, словно спасительный плащ. Дождь тихо шелестел по листве, и каждая капля казалась новой надеждой. Лужи отражали тусклое небо и отблески фонарей. Ноги несли её быстро, почти бегом — страх и жажда свободы подгоняли, не давая остановиться. Боль в спине не отпускала, но была маленькой ценой за этот первый шаг.

Телефон в кармане мигал предупреждением о низком заряде, но сейчас это казалось пустяком. Вдалеке мерцали огни поляны, укрытой в окружении полуразрушенных зданий и дикого кустарника. Там её уже ждали — люди, которые хоть немного понимали, кто она есть.

— Эй, ты с нами? — раздался тёплый, призывный голос.

— Пойдём, не стой одна, — улыбнулась девушка, протягивая бутылку с горьковатой жидкостью.

Молли кивнула, впервые за долгое время почувствовала, как плечи отпускают тяжесть, как дыхание становится чуть ровнее.

— Как ты? — спросила Лина, голос её был мягким и заботливым.

— Боюсь, — прошептала Молли, глядя в тёмные углы вокруг, — но я должна уйти.

— Здесь безопаснее, — уверенно сказала Лина. — Мы прикроем тебя.

Ночь опускалась, холод и сырость проникали в кости, полузаброшенное здание встречало запахом плесени, сырости и пыли. Скрипучая лестница вела на минус первый этаж — туда, где старые матрасы лежали один на другом, грязные, смятые, пропитанные воспоминаниями чужих жизней.

— Осторожно, ступени скрипят, — предупредил один из ребят, ведя Молли по коридору.

— Ты останешься? — спросила она, голос её едва слышен.

— Почему бы и нет? — усмехнулся он, хоть и усталость в его глазах говорила о большом.

В этой атмосфере хаоса и боли Молли часто терялась. Много пила, тонув в полуночных объятиях чужих тел, пытаясь заглушить пустоту. Молодость была сумбурной, полной глупостей и безумных поступков.

— Зачем ты так? — однажды спросила Лина, наклоняясь ближе.

— Чтобы хоть что-то почувствовать, — ответила Молли тихо, глядя в потухшие огоньки свечи.

Её голос тонул в громком смехе, спорах и песнях ночи. Кто-то громко ругал музыку, кто-то звал идти танцевать.

— Ты слышала новую песню? — кричал парень.

— Бред какой-то, — смеялась Лина.

— Пошли! — звала другая, таща Молли за руку.

Они смеялись, делали глупости, соревновались, кто смешнее скажет, кто кого поднимет на смех.

— Кто больше напьётся? — хохотала Лина.

— Ты чемпионка, — улыбалась Молли впервые за долго.

Холод проникал в каждую клеточку, но здесь царила забота. Кто-то приносил еду, кто-то укрывал её пледом.

— Держись, — шептала Лина, осторожно укутывая Молли.

Расти — мужчина с тёмными глазами, носивший на лице отпечаток многих ночей без сна, казался далёким, но рядом. Его взгляд часто скользил к другим, вызывая у Молли ревность.

— Ты опять на неё смотришь! — взвыла она однажды, голос дрожал.

— Это глупо, — ответил он, не отводя взгляда.

— Я ревную, — призналась она.

— Мы вместе, — тихо сказал он.

Их ссоры были острыми и болезненными, как подростковая буря.

— Почему ты режешь себя? — спросил он однажды, почти шёпотом.

— Боль — единственное, что напоминает, что я жива, — прошептала Молли.

— Мне больно это видеть, — тихо ответил он.

По ночам он писал стихи и читал их ей в полумраке.

— Это для тебя, — говорил он, голос дрожал.

В молчании, на старом диване, между ними была сложная, ранимая любовь.

— Тишина — тоже любовь, — шептала Молли, сжимая его руку.

— Ты слышала, что Расти опять на кого-то смотрел? — хихикала Лина, наливая ещё.

— Это раздражает, — ответила Молли, нахмурившись. — Он даже не пытается скрыть.

— Пусть смотрит, — пожала плечами Лина. — Главное, что он с тобой.

— Иногда кажется, что он уже не со мной, — тихо сказала Молли.

— Не думай так, — улыбнулась Лина. — Мы все теряемся. Ты не одна.

— Почему молчишь? — спросила Молли, прижимаясь.

— Устал, — ответил он, не глядя в глаза.

— Устал от меня? — боль звучала в голосе.

— Нет. Просто… всё сложно.

— Тогда скажи.

— Не знаю, — прошептал он. — Иногда боюсь не справиться.

— Мы справимся вместе, — твёрдо сказала она, сжимая его руку.

Жизнь Молли — сплав боли и надежды, отчаянной борьбы и маленьких радостей, в которых она учится быть собой, несмотря ни на что.