Глава 39: Молли: крик отчаяния.

Молли давно перестала чувствовать, где заканчивается тело и начинается боль. Граница размылась — словно кожа стала прозрачной, а боль просочилась наружу, окутав её плотным коконом. В этом коконе было трудно дышать, ещё труднее — оставаться в сознании.

Когда внутри становилось слишком громко, она старалась делать так, чтобы тело кричало за неё. Она думала, что если боль станет видимой — её, наконец, услышат. Что кто‑то заметит красные полосы на предплечьях, синяки от ударов головой о стену, дрожащие пальцы, сжимающие лезвие. Что кто‑то спросит: «Что с тобой? Почему ты так кричишь?»

Иногда она просто стукалась головой о стену — глухо и ритмично, будто отбивала такт невидимой музыке, которая звучала только в её голове. Ритм помогал остановить мысли, хотя бы на мгновение. Иногда оставляла на теле следы — потому что внутри следов было ещё больше, и они кровоточили без остановки. Она резалась так часто, как часто было больно — будто пыталась выпустить из себя эту боль, вылить её на пол, оставить там, где она не сможет дотянуться до сердца.

Но хуже всего были вечера, когда даже воздух казался тяжёлым — густым, как сироп, липким, как смола. Тогда Молли садилась в ванну, включала душ и обнимала себя за колени. Вода стекала по плечам, смывала слёзы, но не смывала пустоту. Она сидела тихо, почти без звука, шепча губами: «Пожалуйста, пусть всё исчезнет». Слова растворялись в шуме воды, как сахар в чае — бесследно.

Он почти всегда приходил. Он находил её там — мокрую, потерянную и маленькую, словно ребёнок, который заблудился в огромном мире. Обнимал, укутывал в одеяло, брал на руки так, будто она весила меньше котёнка. Готовил что‑то тёплое и вкусное — запах супа или чая ненадолго возвращал её в реальность. Пытался отвлечь — включал фильм, шутил, гладил по голове, будто хотел стереть все следы боли одним прикосновением.

С ним она медленно стала возвращаться к жизни. Словно училась дышать заново — вдыхать глубже, задерживать воздух в лёгких, выдыхать медленнее. Как будто он держал ниточку, за которую можно было вытянуть душу обратно в мир. Ниточка была тонкой, но прочной — и Молли цеплялась за неё, боясь разжать пальцы.

Но однажды всё рухнуло.

Они с друзьями приняли препараты, чтобы «стало легче», но ей стало только хуже. Мир превратился в калейдоскоп размытых образов и звуков — голоса сливались в гул, цвета расплывались, время остановилось. Она пришла домой вся в слезах, почти не вспоминая дорогу. Каждый шаг давался с трудом, будто ноги были налиты свинцом.

Он увидел её и отвернулся, будто смотреть на неё стало противно. В его глазах не было ни тревоги, ни гнева — только холодная пустота. Она пыталась загладить вину — пошла и купила шаурму: ему и себе. Протянула еду и слова извинения, но голос дрожал, а слова застревали в горле.

Но он посмотрел так… холодно. И не взял. Ни шаурму, ни её.

В тот момент Молли поняла — самый «важный» человек в её жизни отверг её. Если даже он не принимает её… «Есть ли тогда в ней смысл?»

От лица Молли:

Слёзы начали подступать к моим глазам так резко, будто кто‑то втолкнул их внутрь — ледяные, колючие, безжалостные. Я не могла держать их в себе. Они жгли веки, катились по щекам, падали на пол, оставляя мокрые пятна. Я поспешно ушла в ванную, чтобы он не видел, как я разрушаюсь — как мои кости превращаются в пыль, а кожа трескается, обнажая кровоточащие раны.

Разделась. Легла в горячую воду. Она обожгла кожу, но я не отстранилась — наоборот, прижалась к бортикам ванны, пытаясь раствориться в этой температуре. Мне показалось, что, если я просто… останусь здесь, всё закончится тихо. Спокойно. Как будто меня и не было.

Я искала хоть что‑то, чем можно причинить вред. Взгляд метался по полке — бритва, мыло, флакон с шампунем. Я делала это раньше — слишком много раз, но будто никогда достаточно. Каждый раз казалось, что нужно ещё чуть‑чуть, чтобы боль наконец утихла. Я хотела исчезнуть. Навсегда.

В затуманенном сознании я думала только о том, чтобы остановить всё. Чтобы больше ничего не чувствовать. Чтобы тишина стала абсолютной — без мыслей, без эмоций, без этого бесконечного «почему?».

Мне казалось, я уже почти ушла — но вдруг внутри что‑то сорвалось. Воздух стал рваться из груди, я начала дышать рывками, будто захлёбывалась, и не могла остановиться. Каждое вдохи — судорога, каждый выдох — стон. Я пыталась кричать, но звук застревал в горле, превращаясь в безмолвный вопль.

И только если бы его не было дома — «Я бы умерла». Я хотела бы.

Но он вбежал в ванную. Увидел меня. Поднял. Его руки были тёплыми, но я чувствовала холод — ледяной, пронизывающий до костей. Он держал крепко, пока я выла, пока не могла говорить, пока не понимала, где я. Его голос доносился будто издалека: «Молли, посмотри на меня! Дыши! Дыши со мной!»

Он вызвал скорую. А я всё шептала: «Пожалуйста, не надо, дайте мне умереть…» Слова падали, как камни, тяжёлые и бессмысленные.

Когда меня увозили, в глазах уже темнело. Я надеялась, что они просто не успеют. Но… они успели.

Я жива.

Но хочу ли я после всего этого жить?..