25. Рейнис

      Вокруг темнело, а ливень не утихал, крупный, тяжёлый, неторопливый, он будто явился к ним просто из ниоткуда и пожелал остаться навсегда.       Она куталась в плащ из чужого плеча, но всё равно прозябала. Серый дождливый закат не окрасил набухшие водой небеса, всего лишь слегка позолотил где-то на самой грани. Рейнис придвинулась ближе к пламени вспыхнувшего костра, но сырое дерево больше чадило и пахло гарью, чем дарило тепло и тлело. Ей было холодно. Почти что всегда. И среди серого, мокрого дня и среди такой же сырой, лишенной луны и созвездий ночи. Всё что осталось — кутаться в три одеяла и плотнее запахивать полог крохотного шатра, но в последнюю ночь даже это не помогало. На шестой день пути у неё появился жар, тело ломило, щеки горели румянцем. Она остервенело ждала заката и той ничтожно-малой капли тепла от костра, когда они разбивали лагерь у Королевского тракта. Последний трактир попался им три дня назад. Рейнис была готова отдать богам душу, лишь бы снова сменить сырое нутро палатки на жесткий, набитый соломой тюфяк в маленькой комнатке хлипкой гостинницы на перекрёстке.       Дорожную гладь размыло, серая земля казалась липкой и вязкой. Тысячи луж вдоль тракта, словно искаженные зеркала являли их кривые и мутные отражения миру. Солдаты тихо перебрасывались словами по сторонам, Рейнис же была всецело занята пламенем. Голова болела, казалось, раскалывается ровно надвое, не только от жара, больше от мыслей, что не давали покоя днём, а особенно в одиночестве, ночью. Тогда она долго лежала без сна глядя в сумрачную темноту. Думала, вспоминала, размышляла, что скажет ему. Что можно сказать тому, жизнь которого пообещала взамен на другую?       Ливень утих, почти превратился в гадкую морось, когда тройка всадников с востока вместе с эмблемой лорда Моутона нашитой на плащах вогнались в их лагерь осаждая взмыленных лошадях шпорами. — Ваша милость, — ловко спрыгнув с седла вскричал старший из всадников, почти седой и курчавый. Единственное, что выделялось на остроскулом лице — глаза, огромные, будто два голубых колодца. — Я капитан стражи лорда Моутона. Мы прибыли сюда, как только узнали, что вы соблаговолили оказать помощь для нас.       Эйгон резко вскочил от костра едва ли не перевернув румяного зайца на вертеле. Ему не добавлял величия ни намокший от дождя плащ, ни прилипшие к черепу от назойливой влаги светлые локоны. — Да, сир, — важно ответил он сцепив руки за спину и стараясь казаться выше и шире в плечах — мы прибыли покончить с мятежниками раз и навсегда. Лорд передал нам какие-то вести?       Капитан учтиво кивнул, стянул с головы полушлем и сомневаясь меньше мгновения преклонил колено прямо в дорожную грязь марая ботинки и плащ. Два сержанта прибывшие с ним тут же последовали его примеру. — Мы с отрядом стоим за восемь миль от пруда, возле сосновой рощи. — утерев пот с лица ответил им капитан тяжело хватая пропахший дождливой сыростью воздух. — С утра нам принесли весть, что подлецов видели там, они не ждут нападения, с оврага виднеется дым костра, их около тридцати, если оцепить их с Юга, Востока и Севера, то можно выкурить осиное гнездо за раз.       Эйгон улыбнулся одной из бесцветных улыбок. — Прекрасная весть капитан. Смените лошадей, мы тотчас отбываем.       Рейнис тут же поднялась от костра, изобразив повиновение тронула короля за плечо кончиком затянутых в кружевную перчатку пальцев. — Эйгон, я прошу, уже темнеет, а люди устали. — Нет. — взвился он сбросив с плеча её пальцы. — Нельзя медлить, что ты можешь смыслить в этом, Рейнис?! Сир Десмонд, соберите отряд с двадцати человек, чтобы без промедления выдвинуться к той части леса. Остальные должны встать лагерем здесь и дождаться нас. — Ваша милость… — осторожно начал гвардеец, но не закончил, его перебила вскинутая рука короля — Не обсуждается.       Они выдвинулись быстрой рысью ровным, слаженным рядом. Без спешки и рвения, будто приговоренные на казнь потянулись конной вереницей вдоль разбухшего от дождей тракта.       Рейнис не глядела по сторонам. Миля за милей вид оставался таким же, серым, угрюмым и одинаковым. Сумерки ночи шагали за ними по пятам, нагоняли и опускались с самых верхушек елей. Она в тайне надеялась, что они не успеют. Наткнуться на опустевшую рощу и догоревший костёр. За десять дней пути Рейнис успела придумать себе тысячи оправданий, но каждое казалось ничтожным. Когда-то отец сказал ей у огня очага, что оправдания чаще всего ищет тот — кто не достоин оправдания. Наверное, он был прав. Но как поступить иначе — Рейнис не знает.       Кто-то крикнул прибавить шагу и рысь сменилась легким галопом. Капюшон слетел с головы. Волосы змеями разметались по шее, спине, плечам, но она не озаботилась их поправить. Лучше пусть остается так, быть может, так он не сразу её узнает.       С ней поравнялся молодой сержант, обритый наголо, и в глубоко надвинутом капюшоне плаща с краев которого то и дело стекала вода мелкими ручейками.       Рейнис взглянула на него лишь раз, из-под тени плаща смутно виднелись черты лица: бледная кожа, перечеркнутый тоненьким шрамом рот и сжатая челюсть, три родинки на подбородке. Когда-то она смеясь шутила, что если бы их соединить — получилось бы одно из небесных созвездий. В тот раз они глядели в ночное небо сквозь стекла множество битых часов. Сейчас же слюна во рту вдруг оказалось вязкой, смертельно горькой. — Дэймон? — судорожно выдохнула она слишком тихо, боги, лишь бы никто не услышал. Лишь бы она ошиблась, может, усталость и жар травят ей мысли и мозг.       Рот сержанта изогнулся в кривой насмешке. Жутко знакомой, лукавой насмешке за которую Рейнис когда-то была бы готова отдать ему всё, только бы пожелал. Теперь же внутри вместо томящего душу пожара дикий холод и страх, что мурашами скребет по спине, запускает за ворот платья стальные лапы. — Не гляди на меня, и прошу тебя, будь спокойной. Лишний шум вовсе не нужен здесь.       Рейнис моргает. Это чужой, неприятный, жестокий голос. Он пресный и сухой, не принадлежащий тому с кем она хохотала до хрипоты, когда они вместе выкрасили серое платье с септы в горчично-желтый. — Сдайся, я прошу тебя. Иначе он прикажет убить тебя прямо на месте.— она старается дышать ровно, но комок посреди сжатого спазмом горла начинает глушить слова. — Тебе уже пообещали за это лакомство, как ручной зверушке? Признайся, за сколько ты меня предала?       Рейнис бросает в холод. С лица стекают все краски, остается лишь молочная белизна. Глупое сердце начинает метаться и отдаваться боем в висках. Ей горько, но почему же? ведь это он предал её первым, он оставил, хотя когда-то сказал, что не бросит её никогда. — За жизнь матери. — Она дает ему правду. Маленькую бесполезную правду в мире, где море лжи. Произнести её вышло почти-что ровно, без дрожи в голосе, без излишней здесь суеты.       Дэймон взглянул на неё впервые, будто знал, что этот проклятый взгляд способен разворошить, отравить все её позабытые раны. И ранам этим теперь остается лишь гнить. — Достойно. Если бы только ты знала, что на самом деле во всём виновен он — всадник едва заметно кивнул на Эйгона — а не я. Если бы ты знала, что Джейхейрис вовсе не пропал во время этой охоты. Ему проломили череп и истыкали тело острием копья. Если бы ты была с нами на его поисках, то поняла бы, что отца убила совсем не случайная стрела. Если бы ты не являлась истинной дурой, то давно бы сама заметила. Но нет, твой мир всегда состоял из цветного хрусталя и ты напрочь слепа. Мне не жаль тебя, жаль лишь что ты казалась мне безупречной годами. Жаль, что я столько лет защищал тебя от гнева твоей матери и отца, и за то, что каждая твоя шалость для меня заканчивалась розгами. Если ты веришь, что Эйгон не одурачит и даст тебе то, что пообещал и в этот раз, то ты идиотка, Рей, и я говорю с тобой понапрасну.       Удар за ударом, в сердце, в спину, в сплетение ребер, но мечом служили его слова, безжалостные, жестокие. Он резал ими умело, почти филигранно, торопливо полосовал, чтобы то, что казалось ей нерушимым вдруг превратилось в клочья. Она любила его? Она его вправду желала? А может быть не его, а того, кем он был в стенах Красного замка. Ей с усилием удалось расправить сжавшиеся, будто от тяжести, плечи.       Дождь почти закончился. Мелкие капли мерно падали ей на лицо, стекали вниз по щекам. Рейнис была благодарна им, как никогда. Они удачно скрывали и горечь и проступившие наспех слезы. — Я закричу. — тихо прошептала ему она, ощущая, как подрагивают её же губы. — Закричу и они прикончат тебя сейчас.       Дэймон прикрыл глаза, слегка придержал поводья, лишь бы очутиться почти что в хвосте отряда, где не слишком прилежный конквой молодых солдат. Рейнис молча последовала его примеру натянув удила. — Я никогда не признавал в тебе врага. — прозвучало солью щедро усыпавшей рану. — Я никогда не признавала тебя вообще. — звучит вьедливо, колко и тут же находит цель. Она знает все его слабости, ссадины в сердце и ночные кошмары. Теперь остается лишь бить в ответ. — Ты уже далеко зашла. — быстрый взгляд брошен ей из тени капюшона. — Тебя это не касается. — хотя раньше она хотела, чтобы её жизнь соприкоснулась с его от начала и до конца. Быть может, матушка всё же была права. Нет веры проклятым бастардам. — Теперь уже нет, принцесса. — кратко кивает спокойно снося удар. Боги праведные, что же с ним теперь стало?       Он внезапно остановился. Осадил лошадь и та резко замолотила воздух копытами впиваясь зубами в скрипящие удила. Рейнис испугано оглянулась, внутри безумной птицей забился растущий страх, но в ответ наткнулась лишь на холодный, ярко-сиреневый взгляд и его искривленные хищной ухмылкой губы. Они беззвучно зашевелились, мерно, словно в замедленном сне, застыли в единственном слове. «Беги.»       Она не побежала.       Прежде, чем слово с значением достигло сплетения черепа и воспаленного злостью мозга вокруг послышался тихий, едва уловимый для уха шелест зеленой листвы. Шелест без ветра, ведь ветра не было больше часа, лишь мелкая влажная морось падала с затянутых серым небес. Нет, то была не листва — за мгновение поняла Рейнис, когда почти под копытами лошади в землю вонзилось десяток стрел. Они были темными, с смертельно разящими остриями, с ярким, почти снежно-белым оперением, что ещё целый миг трепыхалось заставив её глядеть на него, будто зачарованную древним заклятием. Ей казалось, что она оглохла. Оглохла настолько, что не слышит ни собственного дыхания, ни дикого ржания лошадей и тяжелых воплей их всадников, что падали с седел замертво. Взгляд приковало движение в стороне оврага. Из укрытий на тракт выходили рубаки с ужасающим блеском в глазах. В разномастных плащах, в такой же разрозненной, порознь взятой броне. Они больше походили на горстку селян отправившихся орать свое поле, если бы не зазубренная сталь зажатая в их руках. Они клином врубились в отряд наступая и справа и слева. Кто-то охнул повалившись наземь с седла. Кто-то звал подмогу. Рейнис судорожно оглянулась по сторонам. Вокруг было душно от запаха смерти с кровью. Голова показалась чужой, одолженной в долг, ничего не соображающей. Она отупленно глядела на тела в грязи, что валялись вокруг, бесполезно искала знакомые лица глазами. Чужая лошадь свалилась на тракт в расстоянии пары футов, замолотила копытами, дико, надрывно и совершенно напрасно, в боку у неё уже цепко сидела плотно всаженая стрела. — Засада! — вопили гвардейцы. — Засада! Защищайте короля!       «Защитите меня!» — хотелось выкрикнуть Рейнис, но получилось бы только пискнуть голоском крохотного птенца. Должно быть, сегодня её должны защитить сами боги. Но молитвы внезапно исчезли из памяти, сами собой позабылись слова.       Воздуха не хватало. Казалось, что легче разодрать горло пальцами, чем усмирить проклятое дыхание, только вот пальцы намертво слились с поводьями, а она неким чудом смогла удержаться в седле.       Она ошалело ударила лошадь шпорами, острые шипы яростно впились в лоснящиеся бока, а у животного вдруг оказалось больше ума и рассудка, чем было у его всадницы. Седая кобылка резко сорвалась с места, взбрыкнула. И понесла. Бросилась с тракта прочь перемахнув сквозь густые заросли можжевельника разгоняясь в бешеный галоп от карьера. Поводья теперь казались вовсе бессмысленной мешурой. Рейнис не могла ни сбавить темп, ни осадить, ни править прочь от зарослей леса. Кобыла неслась и она неслась вместе с ней остервенело прижавшись щекой к лошадиной шее. Лишь бы подальше от тракта, от криков и стонов, от людей от которых за тысячи лиг несёт смертью и кровью.       Она оглянулась лишь раз, когда тракт почти скрылся за порослью елей. И увидела Дэймона. Он был похож на Неведомого с обнаженным клинком в руках.