26. Рикон

      Эль с бочонка лился медленно, переливался медовым светом, тонко струился в чашу маленьким ручейком. Таким же маленьким, как бывает проблеск надежды среди пропасти неизвестности.       Свеча трепетала. Маленький огонек пугливо дрожал под дыханием сквозняка. Казалось, что крохотный фитилек вот-вот не удержится — напрочь погаснет. И всё вокруг окутает густая, будто смола из северных сосен тьма. Такая же густая, как пелена хмеля, что окутала Рикона.       Трапезная крохотного трактира на перекрестке пустовала. Длинные столы на добротных козлах, затертые от годов и течения времени скамьи без постояльцев стояли вдоль стен беспризорными сиротами затерянными в полутьме. — За короля! — кажется, сотый раз вскричал краснолицый рыцарь напротив и чаши вновь наполнилась до краев горько-сладким, тягучим дурманом. — За короля. — повторил Рикон ощущая, как пойло заполнило жаром глотку и горло. Только вот на вкус оно показалось ядренее уксуса, разъедающим тело на пласты проклятьем окутало внутренности.       Опрокинули. Выпили. С шумом втянули воздух. Рыцарь — до дна, Рикон — до половины, на пол пролилась вязкая лужица, которую скрыла тьма.       Десятый, а быть может, уже тридцать пятый раз во рту запершило, в груди разлилась волна дурманящего тепла. Голова казалась непривычно парящей, легкой, тело же, напротив, тяжелее металла свинца. Шею давила витая удавка слабости.       Рыцарь напротив прицокнул языком, потянулся к столу и с мальчишеским упоением ухватил с тарели зажаренного в меду перепела, впился в него зубами, принялся жадно рвать. Тишину нарушал лишь стук опадающих на блюдо костей. А быть может, и храп трактирщика ночующего в коморке поотдаль.       Вскоре забрезжит рассвет, и всё вокруг окрасится в красный багрянец сквозь крохотные, полуприкрытые ставни. Рикон глядел на них не отрывая взгляда, выжидая тот миг, когда сквозь серую дымку тумана, грянет первый солнечный блик. — Так, говорите, король отослал вестовых? — собственный голос показался эхом заброшенного сто лет назад колодца. — Не с проста ведь, стряслось несчастье, верно?       Рыцарь скривился так, будто кто прошелся кувалдой ему по мозолям, деловито приложил засаленные пальцы к вискам, после целое мгновение поглаживал ими бороду прежде чем деловито сцепить руки на животе впереди себя и мучительно склонить изрядно облысевшую голову. — Ох, милорд, — распухший язык, кажется, перестал умещаться вояке в глотку. — Видят боги, другому бы не сказал, но вам… Так уж и быть, изложу. Поведаю как оно то всё было. Только вот горло иссохло.       Рикон криво ухмыльнулся подбавляя в чашу вина. — За короля! — зучит уже не так дерзко и громко. — За короля. — вторит Рикон почти равнодушно теребя в онемевших пальцах рукоять собственного ножа.       Опрокинули. Выпили. С шумом втянули воздух.       Рыцарь покачнулся, едва не свалившись с скамьи, ухватился за стол цепко, будто утопленник опухшими, грубыми пальцами. Шатким шагом сократил расстояние, заговорчески приставил палец к губам обжигая кислым дыханием, кажется, даже за милю. — Король наш двинулся во владения лорда Моутона, как уж вы знаете. А у сосновой рощи и брода двинулся с малочисленым отрядом подлецам тем на перерез, — сиплым шепотом пропитанным в едком хмелю сыпал рыцарь с выпучеными от заискивающего тона глазами — но там их уже поджидали. Перебили всех. Тракт был устлан трупами, как мирийскими коврами. Когда мы подоспели — уже нельзя было ничего изменить. Поговаривают, что тот, кто Джейхерисом среди них называется и не принц вовсе.       Рикон вопросительно выгнул бровь от тени непонимания. Он ещё долго глядел на человека напротив, размякшего, пьяного и разнеженного, на алые щеки, предательски взблеснувшие в тьме глаза, на рот напрочь вымазанный в подливу. — Кто же тогда? — ответ звучит почти равнодушно. Особенно сейчас, когда между Риконом и проклятием Красного Замка десятки, сотни, растянувшегося на целую вечность миль песчаного тракта. — Да бастард он, королевский ублюдок. Всегда ошивался в тени двора, — брызжит слюной посыльный, глядя перед собой отупевшим от пойла взглядом — высокий такой, с такими большущими, пробирающими насквозь глазами, может помните?       Рикон потер подбородок. — Нет, не припоминаю.       Рыцарь всхрапнул, прокашлялся жмурясь от крепости эля. — Да и не надо тогда. Незачем вспоминать эту шельму. Вот этой рукой кормил я этого сорванца. — правая ладонь громко ударила по столу прямо с размаху. — А вот этой после играл с ним в кости. Он ещё с измальства мухлевать был горазд. А теперь вот, дететко выросло. Ну ничего, мы эту заразу с лесов скоро вытравим. Помяните мое слово, милорд. Уже есть на это особый приказ короля. Как и на его сестрицу. О, милорд, она тоже та ещё паршивка. Король значится взял её с собой, чтобы уговорила своего ублюдочного братца сдаться. Так знаете, что она? Сбежала поганка, как только неладное учуяла. Мы прибыли, а от неё то уже ни следа, ни следочка в лесной тропинке. Король на неё знатно так обозлился. Выдал и подписал уже тотчас приказ. Мол кто отищет принцессу — получит целый сундук в уплату, ну не золота разумеется. Зачем казенное золото на неё истрачивать. Ищут её в Штормовом Пределе, Староместе, Хайгардене, Харренхолле и даже Дорнийский марках. Король очень гневается. После может простит, а быть может и наша юная королева смилуется, но пока её ждет темница на третьем ярусе подземелий, благо освободиться скоро, а пока так думается мне времечко ещё есть.       Рикон подлил в свою чашу вина. Перед глазами плыла картина окутанного в густой полумрак трактира и та проклятая, слабо тлеющая на столе свеча. — А король? Как он пережил ту резню на тракте? — впрочем, разве не всё равно? тем пасмурным утром под мелкой дождливой изморосью Рикон поклялся себе забыть обо всём навсегда. Только вот не удавалось. Каждый день проведенный в стенах дворца грязными пятнами впитавшись в тело и кожу. — Ох милорд. — скривился рыцарь спешно глотая налитое до дна. —Говорят, что они его знатно пытали. Три дня не являлось совсем никаких вестей. На пятый же день с столицы прибыл сам лорд Веларион. Они скакали сюда ночь и день каждый раз сменяя лошадей в погостах на перекрёстках тракта. Прибыл значит он, когда только забрезжил рассвет и вызвал подлецов на разговор. Те значит говорить с ним не шибко желали послали мальца из соседней деревни к нам вестовым. Ну лорд Аддам такого неуважения ясное дело не вытерпел. Пожгли мы в округе парочку деревень. Но тех крыс из гнезда, к слову, так и не выкурили. А между тем прошла ещё тройка дней. Десница человек мудрый и во многих делах всё же сведущий. В конце-то концов короля он всё же поменял. Выдал за него целый сундук драконьего золота и к вечеру того же злосчастного дня король вышел к нам с этой чащи своими ногами. Правда, как неживой. Бледный весь, избитый и знатно так измочаленный. Первым делом полюбопытствовал на кого десница столицу его оставил, вторым же указом отдал приказ казнить. Первыми — тех, что в столице бастарда жаловали, вторыми — тех, кто на королевскую милость роптал и бунты в стенах Королевской Гавани устраивал. Это раньше король наш был мягкий, понятливый. Сейчас же, сохрани нас Семеро острый со всех концов, будто сталь. Вот что скажу вам, милорд. Так говорите, девицу вы не видали?       Пальцы сами собой до хруста сжались на рукояти клинка. — У меня с собой сотня бойцов, сир. Не думаете же вы, что хоть один из них мог бы пропустить мимо себя девицу, тем более заплутавшую. Передавайте королю мои искренние сожаления, но здесь взбалмошной принцессы, увы никак нет. Мне незачем покрывать мятежницу и помогать ей прятаться. — Разумеется, милорд, да… — пробрюзжал рыцарь роняя крошки ржаного хлеба в кустистую бороду.       За окном сверкнуло начало нового дня. Ещё одного из сотен, будто кровоточащая рана воспалившаяся вдалеке на востоке. Рикон поднялся, внутри жгло, изводило, пекло. Вовсе не счастье, он так и не ощутил его, ни когда вершил месть, никогда возвёл короля на трон. Можно ведь так заиграться в неуемном стремлении достигнуть какой-то цели, что и не заметишь, как цель покорена. Враги убиты, их жизнь превратилась в пепел, но стоит ли того то, ценой чему ненависть, не к людям, к себе самому. К своим пошатнувшимся принципам, которые казались сильнее стали. Каждый расплачивается даже за то, чего не совершал. За то же, что совершал — платят втройне добавляя сверх меры. Как получается так, что одни люди творят что угодно, не чувствуя при этом ни тени стыда, а другие, сделав малейший неправильный шаг, ощущают вину, что удавкой сплелась на горле? Он пытался вернуть прежнего себя. Вот только не удавалось. Хотя попытка — всё ещё не провал. Ведь хуже смерти — и вовсе не пытаться.       Скрипучая лестница на второй этаж показалась ему вязким, утягивающим вниз болотом, трясиной вьющейся вверх, как змея, обволакивая нетвердые ноги. Он сделал шаг, второй, вцепился в перила опустившись на край, обхватил больную голову руками. В эту ночь ему снова приснился сон, такой же, неправильный, волчий, сулящий немного, всего лишь несчастье.       Он встал не чувствуя должной силы ни в ногах, ни в едва ощутимо дрожащих руках. Будто во сне потащился к дверям крошечных, пропахших столетней пылью комнат с затертыми половицами и старыми гобеленами на стенах. Хлипкая дверь поддается ему без напора. Открывается медленно, радушно раскрывает темную пасть прохода. Внутри так жарко, то ли от спертого воздуха, то ли от тела в ворохе сбитых перин. Рикон шагает внутрь тихо и осторожно, кажется, если сделать через чур громкий вдох — обвалится просевшая кровля.       Сквозь раскрытые окна льется свет восходящего солнца. Древняя мебель золотится под светом лучей. Рикон с трудом приваливается к подоконнику, лишь бы не глядеть глубже, туда, где стоит пышущая ненастьем постель. Оттуда на него глядят влажные глаза старика. Усталые от недоспанной ночи, красные. — Как она? — почти шепот, такой ничтожный, не громкий, будто Рикон боится звука собственного голоса. Такой жалкий, будто он ощущает, что смерть в этих комнатах пирует с вечера до утра.       Постель возле северного угла кажется раскаленной почти до бела жаровней. — Да никак, — отвечает старик с белоснежной проседью на висках. Старый Годрик, знающий Рикона с измальства. И хотя в мире, где предательство встречается чаще наступления нового дня — Рикон почему-то ему до глупости преданно верит. Ему, а быть может отварам из трав, которые заполняют щекочущим ноздри запахом воздух. — Вроде бы ещё дышит. Дурное вы дело затеяли нужно было оставить её. Видимо на судьбе ей это написано, а судьбу не перековать. Вы троньте её, горячая, будто щепка в углях, раньше хотя бы дрожала, металась, теперь вот глядите, лежит белее мертвеца. Ночью кричала. Снилось ей видимо что-то. После звала. Отца своего, мать и даже этого, тьфу… будь он иными проклят, Дэймона. Зря всё это, милорд, костями старыми чую, намаемся мы ещё, и бед от неё узнаем, слышал я, что этот бурдюк вам наговаривал. Может прав он и не поздно вернуть-то её. Если смерть её ждет, то какая уж тут будет разница.       Рикон сорвал застежку и распахнул окно настежь. Оттуда хлынула свежесть, прохлада, проклятый запах, казалось, затянувшегося на всю вечность дождя. Но всё же лучше, чем запах окутавшего его вина, всё же лучше, чем смрад присущий только болезни с горячкой и затхлый запах трактирного тюфяка.       «Те, кто играет в престолы, либо побеждают, либо умирают, середины не бывает» — сказал ему лорд Велларион в начале дня, когда их Игра началась. Тогда ему показалось, что можно смотреть на смерть как на старый долг, который рано или поздно надо заплатить. За что тогда платит она, если желаемого так и не получила? — Если ей суждено умереть завтра, я не буду сожалеть. — Слова обжигают горло, а быть может, это осадок выпитого вина. — Я действительно сделал всё, что мог.       Если долго ковыряешься в памяти — просыпается совесть. Начинаешь возиться с совестью — вылезает жалость. Быть может ему и стоит отбросить её. Вот только это значит утратить себя самого и то, во что верил годами.