4

Леви буквально ощущает, как смоль табачная оседает на легких тяжким болезненным грузом, но все равно подносит к губам третью сигарету и щелкает массивной серебристой зажигалкой. Предрассветные сумерки окутывают туманом город, расстилающийся перед ним, и невысокий мужчина запрыгивает на влажный от росы парапет моста, усаживаясь на него. Горячий чай из термокружки (старческая, но очень практичная привычка) приятно греет озябшие ладони. Это самое спокойное утро за последние несколько недель, и Аккерман не может отказать себе в простом ритуале — насладиться тишиной и любимым напитком. Его плечи понуро опущены, будто на них покоится целый горестный мир, а сам Леви, подобно Атланту, должен нести на себе весь небосвод. У него уже мышцы судорогами заходятся от напряжения, и он никак не может отделаться от приступов гиперконтроля, когда ты не можешь просто напросто отпустить ситуацию, а считаешь себя обязанным контролировать процесс на всех этапах. Поэтому он не спит ночами, перепроверяя протоколы защиты, осматривает камеры видеонаблюдения, усиливает охрану, делает дополнительные проверки гражданских, чтобы убедиться в их «чистоте». Леви тащит это один, не отдавая дело никому: ни Смиту, ни Захариусу. Лишь отмахивается от их предложений о помощи, понимая где-то на периферии сознания, что он входит вновь в этот нездоровый кураж. Подобная рабочая активность отзванивает тревожным звоночком, взмахивает перед глазами красным флагом, но Леви не был бы собой, если бы упорно не игнорировал все признаки надвигающейся катастрофы. Подобное уже происходило: всегда, стоит тяжелым мыслям окутать его, начать поглощать его, как Аккерман находит себе вещь, на которой можно сосредоточить все свое внимание. Это некий способ переключиться, убрать фокус своего внимания с той черной дыры, что разверзается в его груди, переместить его на что-то иное. Обычно — это работа, как самый эффективный и энергозатратный способ скоротать свое время. Хочется затушить окурок о собственную руку, чтобы прийти в себя, но Леви, конечно же, этого не делает. При всем своем сумасшествии подобные мысли он контролирует. Хоть и не всегда. Но сегодня не тот день, чтобы пустить свои порывы на самотек, чтобы позволить себе совершать поступки, о которых он будет жалеть и за которые его будут порицать. Глупо бояться осуждения в таком возрасте, но Леви ничего поделать не может. Подобные мысли — его лучшие друзья перед очередным сеансом психотерапии. Ежемесячный ритуал ассоциируется с чем-то святым и сакральным, поскольку является частью его жизни уже долгие годы. Каждая первая суббота месяца — время неприкосновенное. Когда вся жизнь замирает, а любая работа, даже та, что спасает от внутренних демонов, становится на «стоп». Леви уже никуда не бежит, знает, что все тропинки сегодня приведут только в одно место. Уютный маленький кабинет, два кресла, яркий свет из панорамного окна и приветливая блондинка с тяжелым блокнотом в руках. Она смешно сдувает светлые пряди со лба и сосредоточенно царапает на плотных листах заметки о каждом его неосторожно пророненном слове. С этой дамой Леви имеет особые и самые длительные отношения в жизни. Она знает его лучше всех из живущих, знакома с каждым его внутренним демоном, посвящена даже в самые ужасные мысли и видит Аккермана просто насквозь. С ней порой страшно разговаривать, потому что за столько лет она профессионально научилась угадывать его слова, готовые сорваться с языка. Нанаба появляется самостоятельно и внезапно, когда Леви лежит на самом дне своей жизни, покорно ожидая, когда вязкая трясина из эмоций и переживаний утянет его на дно, отрезая всякие пути к побегу. Когда мысль о собственной смерти казалась самой желанной в голове и была едва ли не единственной. Когда неврозы доходили до истерик, сменялись фазами абсолютного безразличия, чтобы вновь накрыть его цунами сдерживаемых чувств через какое-то время. Будучи супругой Майка, такого же травмированного и изломанного человека, а также профессионалом высшего уровня, Нанабе удается за годы терапии привести Леви в более-менее функционирующее состояние. Утренние улочки приводят его к ней в кабинет извилистыми каменными тропами. Мужчина может биться об заклад, что, завяжи ему глаза и раскрути на месте, он найдет дорогу к ее офису. Ходит сюда уже больше на рефлексах. Ему нравится цикличность и закономерность в его жизни, когда какие-то события повторяются из раза в раз. Это дает ему ощущение стабильности, помогает заземлиться, делает его чуть менее нервным. И что может быть более предсказуемым, чем событие, которое происходит каждый месяц три года подряд? Нанаба встречает его ароматом кофе, витающим в помещении, и свежим прохладным воздухом из открытого окна. На ней мягкий свитер, скрывающий тонкие руки, свободные синие джинсы и смешные носки на ногах. Она всегда ходит босиком, говорит, что это создает более уютную и домашнюю, доверительную атмосферу на сеансе. С учетом частоты их встреч Леви ее уже за родственницу считает, не меньше. Он себя-то реже в зеркало наблюдает, чем ее. — Привет, Леви, — мягкая улыбка играет на ее лице, а в уголках голубых глаз залегают морщинки. — Доброе утро, Нанаба. Присаживаясь в кресло напротив нее, мужчина заметно нервничает и мнется. Возможно оттого, что впервые за долгое время ему есть чем поделиться. Потому что последний месяц захватывает его в водоворот событий, становится настолько ярким в череде унылых дней, что Леви теряется и порой не знает как реагировать. — Как твои дела? С чем ты сегодня пришел? Хочется бросить непринужденное «нормально», но он знает, что в ответ получит лишь вскинутую бровь и привычный вопрос: «Как именно нормально?». — Странно, — выдавливает он из себя, решая, что не подберет слова лучше. — Я ощущаю то, чего не ощущал годами. Она сверлит его задумчивым взглядом, но ничего не произносит, а Леви лишь давится своими ощущениями, которые не может взять под контроль. Его маска безразличия и отстраненности в этом кабинете всегда дает трещину, всегда надламывается, оголяя ту истерзанную часть его, которая все еще жива и трепыхается в предсмертных конвульсиях. — Ты наверняка уже знаешь, что я нашел работу, и это заставляет меня… — слова застревают в глотке, приходится вытаскивать их насильно. — Ощущать себя живым. Легкая улыбка проскальзывает на женском лице, и она что-то записывает в блокноте. Иногда Леви кажется, что эта тетрадка толщиной в три пальца содержит информацию о его жизни, подробное описание каждого уголка его души, и ему страшно от того, какие выводы Нанаба вписывает туда годами. — Это сам факт того, что ты работаешь, или что-то конкретное, что пробуждает в тебе эти ощущения? — Это адреналин, — задумчиво отвечает он. Краем глаза Леви замечает, как его руки сжимаются на подлокотниках кресла, но предпочитает не думать об этом. — Я ощущаю риск, опасность, которая заставляет меня действовать, приводит в движение шестеренки в голове. Леви знает, что, оказываясь в ситуациях, когда обычные люди теряют рассудок, поддаются панике, впадают в истерики, он сохраняет ледяное спокойствие. Напротив, его разум очищается от ненужных мыслей, он полностью сосредотачивается на ситуации, отдается ей и начинает действовать подобно машине. Роботу, просчитывающему варианты развития событий наперед. Эта его особенность делала из него прекрасного солдата в месте, где угроза жизни витала в воздухе буквально каждую секунду. На войне он ощущал себя, как дома. Впервые за много лет Леви вновь может почувствовать себя также. Это его стихия, он в этом хорош настолько, что даже не задумывается о том, чего это стоит его организму и психике. Как постоянная нагрузка сжирает его днями, а недосып медленно, но верно убивает ночами. Их беседа протекает в обычном ключе: Леви делится своими ощущениями (теми, что по крайней мере может идентифицировать и обличить в слова), Нанаба задает уточняющие вопросы. Когда стрелка часов над головой мужчины отмеряет полчаса до конца сеанса, он решает собраться с силами и озвучить то, за чем на самом деле пришел. Да, новый ритм жизни вносит коррективы в его эмоциональный фон. Да, он вновь ловит тревожные звоночки состояний, о которых даже вспоминать не хочет. Война снова затягивает его лапами в ту безумную яму, из которой он едва выкарабкался. И все же есть вещь, которая так и не дает ему покоя. Маячит на периферии сознания ежедневно, провоцирует мигрени, заставляет отвлекаться и приковывает против воли внимание. Эта деструкция оставляет трещины на самоконтроле, возвращает кошмары, годами преследующие Леви во снах, делает их реальными, осязаемыми. То, что ранее мучило его только ночью, преследует его теперь и наяву. — Нанаба, ты помнишь взрыв в пригороде Кабула, на котором закончилась моя военная карьера? Девушка в миг становится серьезнее. Леви может уловить едва заметные изменения в выражении ее лица, то, как она чуть сильнее стискивает ручку пальцами. И хоть выражение на ее лице остается бесстрастным и спокойным, Аккерман тоже учится ее читать за столько лет достаточно, чтобы заметить тщательно скрываемую нервозность. — Почему ты вспомнил этот инцидент? — Потому что он вернулся в мою жизнь. Она задумчиво перелистывает блокнот куда-то к самому началу, впиваясь взглядом в ровные строчки. — Мы долго прорабатывали с тобой эту тему, твое чувство вины из-за всех погибших в том взрыве. Почему данная ситуация вновь тебя тревожит? Поделись, когда ты впервые начал замечать, что вновь думаешь об этом? — Когда увидел на Арлингтонском мосту женщину, которую считал мертвой три года. Они оба застывают. Леви — потому что озвучивает вслух наконец-то то, что преследует его целый месяц. Нанаба, судя по всему, от шока. Пальцы ее вновь нервно перебирают исписанные страницы, чтобы найти ту, отмеченную красным стикером. Там записи о мертвеце, о пронзительном взгляде карих глаз, преследующих Леви, как наваждение, во снах долгие годы. О предсмертном хрипе и просьбе не оставлять ее. Ему хочется тряхнуть головой, чтобы прогнать образ, вытравить из-под век, но Аккерман знает, что это невозможно. Почему-то в череде бесконечных убийств, кровавой бойне, которая окрасила его руки красным, именно инцидент с Ханджи становится спусковым крючком его безумия. Сколько травм было до этого, сколько после… Но лишь эти карие глаза рвут душу на куски так изощренно и так продолжительно долго. — Хан? — Ханджи, — голосом, который не узнать, поправляет девушку Леви. — Я знаю ее имя, ее фамилию, где она работает. Она преподает в университете, где учится мой объект, и мы вынуждены пересекаться еженедельно. — Что ты испытываешь, когда видишь ее? — Нанаба берет себя в руки и задает вопрос, от которого Леви начинает тошнить. Если бы он знал, как описать ту пустоту в груди, которая засасывает все его эмоции и чувства, он бы обязательно это сделал. — Пустоту, — честно отвечает он. Не привык лгать ни себе, ни другим. — Тревогу. Впервые, когда увидел ее, в глазах потемнело, а уши заложило. Эдакий микро приступ паники. Но в целом она больше раздражает, чем вызывает какие-либо еще ощущения. Ее неряшливость, привычка перескакивать с темы на тему, хаос голове и в жизни действуют педанту Леви на нервы. Он ловит себя на этой мысли достаточно быстро, когда осознает, что действительно ее слушает на занятиях. Ему, конечно, глупые лекции не интересны, большую часть из них он пропускает мимо ушей, но в Ханджи есть что-то гипнотическое, заставляющее внимать каждому ее слову. Рассказы, основанные на ее полевом опыте, слишком интересные, чтобы их игнорировать. Особенно человеку, разделяющему опыт смертельной опасности. Каждое ее слово ощущается по-другому, если примерять его на свой опыт войны. Поэтому Леви слушает. Поэтому она его раздражает. Озвучивая свои мысли, он натыкается на крайнюю степень любопытства в глазах Нанабы. Ему известно, какой вопрос крутится у нее на языке, но Аккерман отсрочивает признание, а его психотерапевт не торопится лезть к нему в душу. — Она не узнала меня, — бросает Леви, уводя взгляд на широкое окно. Ему хочется, чтобы у этой фразы было продолжение. Чтобы далее следовало объяснение ситуации, чтобы мысль не обрывалась точкой, подводящей черту этой ситуации. Он мог бы узнать все, что его интересует, так просто, стоит только использовать человеческую коммуникацию. Это то, чему его учила Нанаба много лет. «Люди не могут знать, что ты чувствуешь, Леви», «Нужно разговаривать с близкими, чтобы оставаться с ними в контакте», «Если ты не будешь говорить о своих потребностях, о них никто и не узнает». Это ведь так просто, но есть будто бы стена перед ним, которая не позволяет подойти к Зое с вопросом. Страх ли это узнать ответ? Возможно. Ему попросту не хочется думать над этим. Любые размышления подобного толка отнимают слишком много сил. Или Леви нравится так думать, чтобы избегать сложных ситуаций. Уходя от Нанабы, Аккерман остается с огромным количеством вопросов, на которые должен ответить сам себе. И новой порцией головной боли. Ему не становится легче ни через час, ни через два. Пучина мрачных мыслей затягивает, и, когда Леви обнаруживает себя, стоящим над могилой Изабель, солнце уже клонится к горизонту. Он всегда приходит сюда, чтобы подумать. Ведет внутренний монолог с умершей сестрой, чтобы получить подобие ощущения целостности, почувствовать себя частью семьи вновь, услышать ее смех, ее тонкий голосок. Она бы над его проблемами по-юношески рассмеялась, а потом крепко-крепко бы обняла. Изи сказала бы что-то вроде: «Братишка, все будет хорошо! Ты справишься со всеми проблемами». Ощущение пустоты в груди становится болезненным от воспоминаний о давно ушедших. Сентиментальный дурак, он знает, что делает себе только хуже. Но его тянет на кладбище всякий раз, стоит оказаться в тупиковой ситуации, сил разбираться с которой нет. Можно считать этот ряд ровных белых памятников с именами местом, где он ощущает себя живым. Парадоксально. Здесь, в земле, лежат души единственных, кого он любил, кого признал семьей не по крови, а по судьбе. Тут и его душа найдет последнее пристанище, поэтому особая привязанность к городскому кладбищу вполне объяснима. Вечерний ветер холодный, пронзительный даже. Треплет коротко бритые волосы на затылке, опаляет открытые участки кожи, заставляя их покрываться мурашками. Осеннее ненастье — такая любимая для Леви и ненавистная для большинства погода — уже ощущается в воздухе. По малейшим дуновениям ветерка и тому, как листья с деревьев неохотно опадают, кружась вихрем у земли. Странное ощущение покоя посещает Аккермана спустя два часа на кладбище. Диалог с мертвыми придает куда больше сил, чем с живыми, и, прощаясь с гранитными надгробиями, он уходит наполненным какой-то странной умиротворяющей энергией. Завтра все вернется на свои места, привычный поток жизни войдет в свое русло, когда рано утром он примет свою смену с Хисторией. Университетские лекции снова заполонят собой все время, а напряжение, не покидающее Леви ни на секунду, вернется в тело. Но то будет завтра. Сейчас в голове вертится только непреодолимое желание расслабиться. Жаль, делать этого он не умеет. Он заходит в гости к старому армейскому другу, чтобы перекинуться парой фраз и выпить чашечку чая, забредает в книжный магазин, чтобы купить очередную книгу, которую никогда не прочитает. Застывает задумчиво напротив уличных музыкантов, исполняющих какую-то незамысловатую мелодию. Берет напитки и еду навынос в любимом ресторанчике, ощущая впервые за месяцы желание что-нибудь съесть. В конце концов, когда солнце начинает клониться к закату, окрашивая небо в различные цвета, Леви обнаруживает себя сидящим на парапете проклятого моста, задумчиво глядящим вдаль. «Все пути ведут сюда», — вертится в голове, пока он делает большой глоток из бумажного стаканчика. Прохлада вечера щекочет открытые участки кожи, и хочется поежиться, но мужчина лишь вздрагивает, плотнее укутываясь в пиджак. Этот месяц проезжается по нему асфальтоукладочным катком, разговор с Нанабой бередит старые раны, раскрывая их окончательно и насыпая щедрую горсть соли сверху. Леви не нравится размышлять о ней. Пускать ее в свой разум, дозволять ей вновь становиться частью его рутины. Потому что после того злосчастного штурма, когда его расшатанная психика просто не выдерживает смерти простой гражданской женщины, он сходит с ума. Видит ее образ во снах, слышит ее мольбы из раза в раз, вскакивает посреди ночи с извинениями, слетающими криком с губ. Сколько часов разговоров с психологом ему нужно было, чтобы избавиться от навязчивого чувства вины? Леви не нравится размышлять о ней, но она все чаще, снова и снова появляется против его воли. Столькие умерли по его вине, стольких он убил, стольких не спас, но лишь Ханджи отпечатывается ярким пятном, впивается осколком в сердце, настигает мороком, который не отогнать. — Простудитесь, мистер Аккераман! Поднимая голову, он загодя знает, чей пронзительный взгляд встретит. Ухмылка на лице делает ее на пару лет моложе, придает ей озорства и некую толику коварства. На тонкие плечи небрежно накинут пиджак, полы светлой юбки развеваются в разные стороны от легкого ветерка, дующего с реки. Видеть профессора в подобном образе как минимум странно, обычно она похожа на девочку-подростка в толстенных очках. Сегодня она выглядит, как женщина. Раздражает она, правда, от этого факта ничуть не меньше. Отчего-то Леви и бровью не ведет, когда она становится рядом с ним, не спуская пытливого взгляда с его макушки. Привык глядеть на нее снизу вверх. Его вновь не удивляет, что она ходит по парапету в туфлях на невысоком каблуке, мгновение — и полетит вниз, разбиваясь о водную гладь. Эта женщина безумна, и это отчетливо виднеется в каждом ее ровном движении, в том, как она вскидывает руки, потягиваясь, как сумка едва не слетает с плеча, и она слишком опасно поддается вперед в попытке не дать аксессуару упасть. У Леви мышцы сковывает неприятным напряжением, будто перед прыжком, потому что он инстинктивно готовится схватить ее и уберечь от опасности. Это вызывает волну новых неприятных воспоминаний, калейдоскопом проносящихся перед глазами, и ему приходится зажмуриться, стискивая кулаки, ощущая, как ногти впиваются в ладони. Аккерман ненавидит себя в такие моменты. Презирает то, с какой легкостью поддается воспоминаниям, как не может их контролировать. Внутри него столько нереализованного желания и потребности спасти ее, что матерый бывший военный едва себя сдерживает, чтобы и вправду не вскинуть руку в защитном жесте, хватая женщину за тонкие лодыжки. Немая сцена длится недолго — Леви отворачивается от нее первым, протяжно вздыхая. Ее присутствие рядом нежелательно, но Ханджи не придает никакого значения его недовольному виду и напускной отстраненности. Будто видит едва уловимое напряжение в его чертах, потому легко опускается рядом с ним, щелкая застежкой сумки. Мужчине кажется, что он окосеет от того, с каким усердием пытается уследить за движением ее тонких пальцев, не поворачивая головы. И все же он удивленно вскидывает бровь и дергается в ее сторону, стоит профессору Зое протянуть ему сигарету, улыбаясь одной из тех едких улыбок, которые могут означать все что угодно: от явной симпатии до глубокого презрения. — Ты не куришь, — тихо произносит Аккерман, принимая длинную сигарету. — А ты куришь. И если такой резкий переход на неформальное общение и удивляет, то никто из них виду не подает. Зое лишь задумчиво переводит взгляд, бесцеремонно подхватывая его стаканчик с чаем и делая глоток. Леви же прикуривает, ощущая на секунду расслабление от долгожданной дозы никотина. Он подмечает, что это — ментоловые сигареты, но не те, которые он обычно курит. Откуда они вообще у нее взялись? Не притащила же она их для него намеренно, в самом деле. Тишина, поселяющаяся между ними, ощущается умиротворяющей. Мягкой и уютной, будто они знакомы много лет, и им не требуется говорить, чтобы что-то друг другу сказать. Леви любопытно, как ощущает себя Зое в данный момент, потому что ему самому настолько странно ее присутствие рядом, что даже в мыслях у него не находится слов, чтобы выразить свое состояние. Как она его воспринимает? Что думает о нем? Вопросы жгут подсознание, он кончиком языка может ощущать, как они готовы, скребутся откуда-то изнутри, желая быть произнесенными. Забавно, думается Леви. Зое живет в его мыслях гораздо дольше, чем в реальности. Он пересекается с ней вживую сколько раз? Раз десять? Но количество часов, которые она годами отнимала у его сновидений, не представляется возможным сосчитать. Но вот образ, так тщательно собираемый годами, рассыпается на части, стоит увидеть ее на этом месте, со всей этой россыпью шрамов и ореолом радости и озорства. Она ведь шутиха, да? Клоун, выставляющий всю себя публике, как на арене. Ей бы блистать на подмостках; каждая ее лекция — небольшой спектакль, наполненный иронией вперемешку с ужасами. Она так ловко лавирует на грани абсурда в своих рассказах о тех местах, где гибли люди, что оторваться невозможно. Но вот она сидит на пыльном парапете, совсем уж невеселая. Леви улавливает это, когда тушит сигарету и переводит взор в ее сторону. Нарочито грустная и тоскливая, Зое почему-то кажется ему очень уставшей. Серая, выцветшая и непонятная. — Почему ты здесь в столь поздний час? Прежде, чем она отвечает, происходит что-то немыслимое для них обоих. Аккерман ловким движением скидывает свой пиджак и накидывает на ее ссутулившиеся плечи. Ханджи вздрагивает от неожиданного прикосновения, но не подает вида, что удивлена или обескуражена. Губы дергаются в нервной улыбке, будто ей некомфортно столь резкое проникновение в ее личные границы, но тем не менее Зое рефлекторно кутается в теплую одежду, пряча ладони под ткань. Ветер крепчает, гоняя туман, поднимающийся над городом. Огоньки над мостовой мерцают вдали, расплываются от влажности, будто маленькие звездочки. — Я часто сюда прихожу, — роняет профессор, отворачиваясь. — Люблю размышлять, иногда в теплую погоду работаю тут. Составляю лекции или разбираю семинары. Мое место силы. Это всегда было его место. Хранящее воспоминания о тех, кого уже нет, и той версии его самого, что уже тоже давно мертва. Леви невдомек, что все его переживания не делают его уникальным обладателем прав на посещение этого проклятого моста. Здесь ежедневно мелькают тысячи лиц, просиди он тут хоть целые сутки, в памяти не останется ни одного из них. Мелькни ее макушка хоть на секунду, и Аккерман не будет способен забыть ее присутствия никогда. — Ты же здесь тоже часто бываешь? Я тут поняла, что видела тебя здесь и раньше. Издалека и мельком, но регулярно. Ты просто не имел значения, вот я и не брала в голову, что ты сюда приходишь также часто, как и я. Совпадение? Конечно, да. Если Леви и верит в судьбу, то только в злой рок. Ему трудно вообразить, как он мог не узнать эту женщину. Любую другую на земле, но не эту. Неужто, приходя сюда, он настолько погружается в себя, что не видит ничего вокруг? Или его психика таким образом защищается от очередного срыва? Второй вариант отчего-то кажется куда более правдоподобным. Хочется что-то ответить, да вот слова не находятся. Аккермана вдруг прошибает болезненным осознанием, что они друг другу буквально никто. Два незнакомца, пересекающиеся по работе пару раз и перекидывающиеся несколькими ничего не значащими фразами. Почему тогда она сидит в его пиджаке, а он курит вторую сигарету из ее пачки? Она встает также резко, как и врывается в этот вечер. Скидывает пиджак, протягивая ему, даже не глядя, как Леви принимает его. Ханджи потягивается, зевая, закидывает на плечо сумку и делает шаг по парапету от него. Ему снова хочется схватить ее, но Леви сдерживается изо всех сил. Не может себе позволить подобную вольность. — Придешь завтра на мою лекцию? — бросает она, не оглядываясь. — Все зависит от моей клиентки. Зое пожимает плечами, больше ничего не говоря. Спрыгивает изящно в небольшом отдалении от того места, где мгновение назад они так уютно молчали. — Буду рада видеть. Последняя ее фраза тонет в очередном потоке дыма, выпускаемом из легких, и ощущается резью в груди. Потому что Леви не хочется признавать, что он тоже будет рад поприсутствовать и послушать ее. Как один из снов, что становятся реальностью. Уже заводя машину, Аккерман ощущает легкий знакомый запах и на секунду забывает, как дышать правильно. Вдох застревает в горле, гортань сводит неприятной судорогой от того, что аромат срабатывает, словно очередной спусковой крючок. Проклятый жасмин. Терпкий, знакомый, вызывающий бурю неудержимых эмоций.