5

В день, когда свист пули снова раздается в непосредственной близости от его головы, Леви просыпается совершенно непринужденным, не ощущая абсолютно никакой опасности, которая, казалось бы, должна витать в воздухе, сгущаясь вокруг него. Он привычно наполняет фарфоровую чашку свежезаваренным чаем, добавляя туда совсем немного молока. Он порой сентиментальничает и пьет свой любимый напиток на британский манер, наслаждаясь неспешностью путешествия солнца по небосводу. На улице все еще достаточно темно, лишь первые лучи начинают показываться из-за горизонта. Леви не встает в такую рань — секрет в том, что он вскочил привычно посреди ночи и был больше не в силах сомкнуть глаз. С одной стороны, такой беспокойный сон давал возможность утром не спеша собраться, еще раз проверить распоряжения для команды, продумать стратегию работы на грядущие часы, расписать должностные инструкции коллегам, а с другой стороны, преследующая его весь день усталость не делает его более внимательным или оживленным. Он не засыпает на скучных лекциях из чистого упрямства и обостренного чувства долга. Он вообще многое в своей жизни делает исключительно из упрямства, которое является его врожденной чертой. Это помогало ему выживать много лет, а теперь помогает не сойти с ума в водовороте жизненных событий. Выматывающие часы рутины, разбавляемые лишь перерывами на чай с сэндвичами, и беспокойный сон, наполненный кошмарами — это вовсе не то, что Леви ожидал от своей работы. В его голове охрана важных личностей сопряжена с постоянными рисками в их активной политической или деловой жизни. Защита же Хистории больше походит на работу няни или гувернантки. Он будто не высококлассный военный, а всего лишь соседская девочка-подросток, что забирает ребенка из школы и помогает делать уроки. Это иллюзорное спокойствие обманчиво. Оно притупляет внимательность, создает атмосферу непринужденности их повседневности. Однако Леви не так наивен, чтобы совсем забывать свою цель. Когда они останавливаются около кофейни после обеда, бывший мастер-сержант надменно оглядывает окрестности, прежде чем придержать дверь Хистории, помогая ей выйти из автомобиля. Она потягивается, зевая и улыбаясь, кутается в объемный шарф алого оттенка. Слишком яркая вещь для ее сдержанного нрава, но девушка говорит, что цвет напоминает ей осенние листья, и ей нравится создавать вокруг себя уютную атмосферу в столь неприглядную погоду. Октябрь действительно не радует их, дождь за несколько дней подряд становится привычной погодой. Льет, не прекращаясь, то усиливаясь до шквальных порывов, выворачивающих зонтики и сдувающих шляпу с головы, то успокаиваясь до мелкой противной мороси, от которой промокаешь мгновенно, но скрыться никак не можешь. Мисс Райсс поглощает огромное количество пряного кофе разной степени извращенности вкусов, читает внимательно учебники и книги, конспектируя в цветастые тетради свои мысли. Она удивительно тиха и неразговорчива в последние дни, будто огромная туча затянула не только небо, а и ее настроение в том числе. Леви чутко реагирует на все изменения в ее поведении. Не оттого, что учится с годами подмечать чувства людей и учитывать их при общении, а потому что это важно для его работы. И потому что где-то глубоко в душе суровый мужчина ощущает волнение за свою юную подопечную, которую ему доверено оберегать. Он к девчушке странным образом привязывается. Она завоевывает его уважение и доверие довольно быстро: уж слишком она необычная на фоне своих ровесниц и друзей. Серьезная, наполненная идеями, идущая к своей цели. Непосредственная, все еще по-детски наивная и весёлая. Ему, быть может, хочется видеть в ней совершенно другого человека, но Леви душит сам себя и каждую свою ассоциацию с девочкой, учившейся когда-то в этом же университете. И умершей совершенно глупо и рано. — Ты сегодня даже пообедал, Леви, — задумчиво подмечает студентка, грея руки кружкой тыквенного латте. Он и правда чуть менее разражен в последние дни и куда более жив, чем обычно. Ему удивительным образом хочется есть время от времени что-то кроме привычных сэндвичей с курицей. Он не отказывается от приглашения друзей на ужин и проводит несколько дней на прошлой неделе с Эрвином не по работе, а по старой памяти, обсуждая забавные случаи с войны и просматривая десяток тупых комедий, которые вызывают улыбку на лице вечно хмурого Аккермана. Ему трудно отследить собственные перепады настроения, в отличии от Хистории, которая так точно улавливает их. — Все люди едят, обычное дело, — отмахивает мужчина. — Ты — не все люди. Блондинка лишь закатывает глаза, точно зная, что Леви понял ее намек. Они сидят так еще некоторое время, прежде чем мужчина понимает, что им уже пора отправляться домой. Дальнейшие события отпечатываются в голове Аккермана с поразительной точностью, как все вещи, связанные с колоссальным выбросом адреналина и непосредственной угрозой жизни. Картинки будто врезаются в мозг с такой удивительной четкостью, что, умей Леви рисовать, непременно изобразил бы образ во всех подробностях. На заднем дворе кафетерия, на небольшой парковке, где они обычно оставляют машину, непривычно пусто. И, возможно, это вызывало бы опасения, если бы Аккерман не был напряжен и осмотрителен абсолютно каждую минуту. Он незаметно, но внимательно проводит взглядом по территории. Подмечает несколько автомобилей, которых никогда не видел раньше в округе, и напрягается всем телом, когда понимает, что не может разглядеть их салоны из-за сплошной тонировки. Аккуратно меняя их с Хисторией положение так, чтобы девушка оказалась у него за спиной, он сводит брови на переносице, слегка кивая. Блондинка в ответ прижимает свою сумку покрепче к груди, нервно сглатывая и, когда раздается первый выстрел, мисс Райсс ныряет вниз, оказываясь зажатой между их машиной и спиной Леви. Она по-детски зажимает уши руками, жмурясь, начиная заходиться волнами дрожи. В ней нарастает паника и, кажется, она не способна ее контролировать. Это отвлекает мужчину, но в то же время заставляет его мгновенно собраться. Аккерман никогда не ощущает себя белым рыцарем, слишком уж много крови на его руках. Но когда в непосредственной близости от него кто-то оказывается в опасности, фокус его приоритетов смещается. Возможно, это делает его идеальным защитником для страждущих, а, быть может, именно это монотонно разрушает его психику годами. Невозможность принять никакого решения, кроме как подставиться самому во имя жизней других людей. Хваленый инстинкт самосохранения абсолютно отсутствует. Впрочем, он же не животное, чтобы руководствоваться инстинктами. Он делает ответные выстрелы предельно метко и, когда нападающие понимают, что перед ними не просто случайный спутник Хистории, их машина срывается с места с бешеной скоростью. В нос ударяет мерзкий запах жженой резины, и в мир потихоньку возвращаются звуки. Леви хочется рвануть следом за темным авто, так стремительно скрывающимся из поля его зрения, но его останавливают две вещи: бесполезность данного действия и дрожащая фигура прямо у него за спиной. Райсс все еще молчит и не смеет поднять голову, боясь столкнуться с реальностью, которая грозит обрушиться на нее кувалдой, не меньше. Мужчина уже собирается что-то сказать, попытаться как-то приободрить и успокоить, как замечает движение на углу здания. Не будь у него так наметан глаз, он бы и не заметил или не предал бы значения, но за столько лет войны он учится обращать внимание абсолютно на все мелочи. Это было и является залогом его выживания. Резкий жест рукой — приказ Хистории оставаться на месте. Сам же Леви поднимается на ноги из полусидящего положения и выставляет перед собой руки, крепко сжимающие пистолет. Он делает несколько шагов в сторону того места, где явно кто-то прячется по его ощущениям и наблюдениям. Мышцы плеч сводит неприятным напряжением, все его тело натягивается струной, взвинченной и грозящей лопнуть с минуты на минуту. Аккерман безошибочно улавливает движение и заносит палец над спусковым крючком с явственным намерением выстрелить. Вообще, умение принимать мгновенные решения на основе анализа окружающей обстановки — вот что делает простого военного хорошим военным. А он всегда был превосходным солдатом. Потому что вместо того, чтобы выстрелить хотя бы для того, чтобы обезоружить или обездвижить нападающего, он застывает, подобно мраморной статуе на главной площади, холодно глядя прямо в глаза человека напротив. Если в его сердце что-то и обрывается от этого взгляда, он не успевает этого заметить, сосредотачиваясь на пистолете, направленном прямо ему в лицо. Бытность снайпера часто означала битвы один на один с врагом, но два стрелка никогда не оказываются лицом к лицу настолько близко, чтобы ощутить аромат противника, который доносится услужливо порывистым ветром. Жасмин. Что за чертовы духи такие, и почему эта дрянная баба не меняет аромат уже столько лет? Перед ним с совершенно серьезным и сосредоточенным выражением стоит профессор Зое. И непонятно, что Леви удивляет больше: тот факт, что она оказалась здесь и держит его на мушке, или что на ее лице не читается абсолютно ни одной эмоции. Обычно живая мимика сейчас походит на маску. Изваяние. Что-то неживое и неодушевленное. Даже в карих глазах, наполненных обычно янтарным блеском, будто стоит какая-то поволока. Женщина смотрит, но словно не видит. Впрочем, оружие ее руки охватывают крепко и уверенно. Нет сомнений в том, что она делает это множество раз. — Неожиданная встреча, профессор, — спокойно произносит Леви, но рук все еще не опускает. Хотя и убирает палец со спускового крючка. Ханджи встряхивает головой, отгоняя только ей понятное наваждение, и спешно убирает оружие в объемную сумку. Ее нервный хохот возвращает ей привычную атмосферу безумия, которая следует за данной особой по пятам. Она мгновенно приобретает свойственную ей шутливо-безразличную манеру поведения и без тени страха на лице надавливает на ствол его пистолета одним пальцем, заставляя Леви опустить руки. — Не стоит так нервничать, мистер Аккерман, — пожимает она плечами, бросая обеспокоенный взгляд куда-то ему за спину. — Услышала стрельбу и решила взглянуть. — Всегда носите с собой пистолет на такой случай? — Вообще-то да, — безразлично бросает она. — Что с Кристой? Леви запоздало вспоминает о своей подопечной, которая все также сидит на корточках возле их авто, сжимая руками голову. Девочка явно напугана, дезориентирована, и это вызывает в груди Аккермана легкий укол боли, шип, вонзающийся прямо в сердце и растекающийся кровавой раной по его гнилому нутру. Люди в беде — его слабость, а ему не нравится испытывать подобных чувств. Поэтому он шагает за Ханджи, наблюдая со стороны, как та присаживается рядом с девчушкой и осторожно отнимает ладони от ее висков, ласково удерживая за подбородок и заставляя взглянуть себе в глаза. В ее действиях сквозит профессионализм, учитывая ее опыт, несложно догадаться, что она делала это раньше — помогала шокированным и раненым в пылу битвы. Отчего-то перед внутренним взором предстает подобная картина. Впрочем, она быстро сменяется до боли знакомым образом того, как Леви несет ее раненную по извилистым коридорам подвала и оставляет одну на верную смерть. Махнув головой и попытавшись развеять наваждение, Аккерман хватается за телефон и сжимает его чуть сильнее, чем требуется. Номер Эрвина стоит на быстром дозвоне уже много лет не только по долгу службы, поэтому он жмет на экран, чтобы вызвать подкрепление, полицию и коротко доложить о ситуации. Голос на другом конце провода уставший и хриплый, будто начальник спал или занимался чем-то совершенно личным и пикантным, прежде чем оказаться вырванным из своих дел столь срочной и не самой приятной новостью. Пройдет не менее получаса, прежде чем кто-то появится на парковке, поэтому Леви усаживает молчаливую Хисторию на заднее сидение их автомобиля. Он нутром чует, что сегодня им ничего не угрожает, и все же отправляет Зое в кафе за чаем и кофе, оставаясь с блондинкой наедине. На самом деле присутствие профессора здесь совершенно нежелательно, и головой он прекрасно осознает, что нужно прогнать любопытную женщину куда подальше. Потому что она делает его состояние нестабильным, потому что она гражданская и потому что журналист. Ее излишнее внимание может стать его проблемой, а Аккерман итак ощущает, что придется расхлебывать данную ситуацию еще очень долгое время. — Как ты? — как можно более участно спрашивает он, кидая взгляд через плечо на Райсс. — Так это все же правда, — давит она, заставляя Леви вопросительно вскинуть брови. — Я думала отец драматизирует про опасность. Хочет просто меня контролировать, как и всегда. Что ж, девчонка, быть может, шокирована до глубины души, но нисколько не глупа. Ведь Леви и сам думал об этом первые недели их знакомства, когда раздраженно пытался свыкнуться с новой рутиной и неприятностями, что она доставляет. Но, когда за ее домом обнаруживается слежка, он начинает куда более серьезно относиться к угрозе. Тратит больше часов на подготовку и обеспечение ее безопасности, поручает более тщательное изучение ее окружения и вообще всех, с кем они пересекаются. И все же во всей слаженной работе целой команды профессионалов нападавшие смогли отыскать брешь и подкараулить их среди белого дня на парковке большого города, где шастает куча студентов и преподавателей. — Опасность реальна, и сегодня нам удалось ее успешно избежать. Леви не произносит больше ничего. Не обещает, что это повторится, не обещает вновь ее спасти. В нем нет сил убеждать Хисторию в чем-то, в чем у него нет абсолютной уверенности. Сомнения — его вечные друзья. — Спасибо, — шепчет девушка, обнимая себя руками за плечи. Леви на благодарность лишь хмыкает, ничего не отвечая. Лишь проверяет время, отсчитывая в голове минуты от звонка Эрвину. Смит, вероятно, уже едет сюда с копами и еще несколькими агентами, которые должны будут его сменить. Возможно, мистер Райсс тоже едет повидать дочь, но в этом у Аккермана большие сомнения. Из того, что ему известно об этом заносчивом сукине сыне, безопасность дочери отнюдь не является его приоритетом. Задняя дверь распахивается, вызывая тихий всхлип у Хистории. Сам же Леви и глазом не ведет: видел Зое в зеркало заднего вида, ожидая, когда она приблизится, чтобы плюхнуться рядом с девочкой и вложить ей в руки ароматный напиток. — Держи, Криста. Пряный латте с корицей. Леви сказал, что ты любишь необычный кофе. Она улыбается ободряюще, и в ярком автомобильном освещении виден каждый уродливый шрам на ее лице. Впрочем, это не делает ее менее красивой. Лишь напоминает о горькой истории ее жизни, отпечатавшейся на смуглой коже. Хистория растеряно принимает бумажный стакан, и Леви на секунду задумывается: это оттого, что Ханджи называет ее выдуманным именем или из-за простого факта, что ее хмурый телохранитель-сноб позаботился о том, чтобы она получила вкусный кофе, который сам он презирает всей душой? Что ж, Аккерман полон сюрпризов, и это подмечают обе прекрасные дамы за его спиной. Сам он принимает чай из рук Ханджи, которая больше не произносит ни слова, не желая давить на девчушку, переживающую столь травматическое событие. Будто знает, как тяжело психологически той сейчас приходится. Наверняка ведь знает. Тягучее безмолвие нарушается воплем сирен, когда на парковку въезжает несколько машин. Толпа народу вываливается из них, окружая их со всех сторон, и Леви ловит в зеркале заднего вида всплеск паники на дне карих глаз. Подмечает, как длинные пальцы нервно сжимают стаканчик американо, и как Зое вздрагивает всем телом, вжимаясь в спинку сиденья. Воистину, война оставляет шрамы на разуме каждого. «Она тоже вся изломана», — думает Леви, распахивая дверь и выходя навстречу Смиту. Профессор выскакивает следом, быстро обходя автомобиль и помогая выбраться Хистории, которая все еще стоит достаточно шатко, не отрывая взгляд от носков своих кроссовок. — Гражданские? — удивленно спрашивает Эрвин, кивая на Ханджи. — Это профессор Зое из университета. Она оказалась рядом, у нее есть ствол, и она, видимо, умеет им пользоваться, — жмет плечами Леви в ответ, наклоняясь ближе к начальнику так, чтобы больше никто не услышал. — Хистория ей доверяет, ее присутствие показалось мне логичным для ее душевного состояния. Смит понимающе кивает, приветствуя неожиданную гостью на месте преступления. Он что-то говорит Ханджи о протоколе и процедурах, но Аккерман не слушает, наблюдая за фигурой, которая приближается к ним. Он цепенеет от успокаивающей улыбки на лице блондинки, нервно сглатывая. Это, конечно, не первый раз, когда ему приходится наблюдать Нанабу за пределами их сеансов терапии. Все-таки она жена его товарища, и они оба прекрасно разделяют рабочее от личного, но отчего-то кажется, что сегодня все сливается воедино. У его рабочих моментов слишком много личного контекста, который становится все больше с каждой секундой. — Добрый вечер, Нанаба, — Смит жестом приглашает ее присоединиться к их импровизированному разговору. — Рад, что ты смогла приехать. — Не смогла бы отказать, Смитти. Ее дурная привычка называть Эрвина глупым прозвищем вызывает закатывание глаз блондина и усмешку на лице Леви. Хистория хихикает, прикрывая лицо рукой. Это первая живая эмоция на ее лице за час, и Аккерман лишь восхищается тем, как его психотерапевт способна одной фразой сместить фокус внимания его подопечной. — Миссис Захариус, — зовет Леви ее официально, зная, что она воспримет его сигнал правильно. — Это профессор Ханджи Зое из Американского университета. Преподаватель Кристы. — Миссис Захариус? — вклинивается Хистория удивленно. — Вы — жена Майка? Женщина кивает в ответ, не отрывая взгляда от Леви. Ее брови слегка хмурятся, но это заметно лишь ему одному. В ее голове наверняка роятся одновременно вопросы и ответы, а профессиональный взгляд скользит изучающе по той, кого они обсуждали бессчётное количество раз, и по той, кому ей предстоит сегодня помогать. Со стороны Эрвина было умно пригласить ее, и Аккерман ловит себя на мысли, что рад этому его решению. Потому что душевное спокойствие Хистории хоть и не приоритет, но все еще их задача. А он самый худший кандидат на роль поддержки и моральной помощи. — Майк послал меня побыть с тобой, если ты не против. Я составлю тебе компанию по дороге домой. Райсс в ответ кивает безвольно, делая неосознанный шаг в сторону Леви, и это заставляет его сердце вновь сжаться. Потому что неосознанность ее действий говорит лишь о том, что она видит в нем защиту и поддержку, доверяет ему, ищет протекции в его присутствии рядом с собой. И кому-то, быть может, это бы польстило. Аккерману от этого лишь горько. — Эй, все будет хорошо. Он осторожно касается плеча девчушки, игнорируя взгляды окружающих. Подходит ближе, опуская голову так, чтобы их лица оказались на одном уровне, а потом склоняется к уху, чтобы немного посекретничать. Леви помнит, как это всегда льстило Иззи. То, как старший брат разделяет тайны только лишь с ней. — Ты должна остаться с Нанабой, ладно? Она хорошая, ей можно доверять. Я ей доверяю, — Леви ощущает, как Хистория медленно кивает в ответ. — Я должен пойти и разобраться со всем этим, но ты будешь в безопасности. О тебе позаботятся. На его лице появляется легкая полуулыбка, адресованная одной лишь юной мисс Райсс, и, когда Аккерман удаляется от нее на несколько шагов, чтобы дать показания полицейским, то ощущает, как глаза предательски печет. Проклятые нервы и проклятые сантименты, которые делают из него тряпку. Впрочем, наваждение длится не больше пары секунд, и вот уже он в деталях описывает все, что помнит, выуживая из головы каждую подробность стремительного покушения. Помнит он, правда, мало. Нападавшие в масках, машина без номеров и опознавательных знаков. Темнокожий коп записывает все скрупулёзно, но в Леви поселяются сомнения в том, что злоумышленников удастся отыскать. Когда все процедуры соблюдены, место преступления осмотрено и отфотографировано, показания свидетелей сняты, все присутствующие медленно начинают разъезжаться. Хистория уезжает с Нанабой и еще парой агентов их конторы в бронированной машине. Смит, сказав напоследок, что Леви следует отдохнуть и написать подробный отчет (будто это вообще может быть совместимо), удаляется вместе с представителями правоохранителей, чтобы, вероятно, составить дальнейший план совместной работы (будто и это какие-то совместимые вещи). Впрочем, нет ничего невозможного для Эрвина, когда ему что-то нужно. Леви знает, что остается не один на парковке, потому что обводит глазами абсолютно все фигуры, замечая, что лишь одна теряется, сидя на бордюре и размышляя о чем-то слишком сосредоточенно. У Ханджи тоже взяли показания, но она видела ровно то же самое, что и сам Аккерман: машина, маски, пистолеты. Ни то, как они оказались на парковке, ни их личности. Никаких деталей. Сработано чересчур чисто. Мужчина нависает над ней, непривычно жмуря глаза и не решаясь произнести ни слова. Потому что картина болезненно отсылает к событиям, которые хочется вытравить из-под век. И впервые за их недолгое настоящее знакомство Леви понимает, что Зое все-таки что-то помнит. Потому что стоит ей поднять голову на него, как она отшатывается всем телом, едва не падая на спину. Крепкая ладонь Аккермана цепляется за ее запястье, предотвращая знакомство ее затылка с асфальтом, а Зое в ответ истошно вопит, будто ошпаренная. — Нет! Он отстраняется вмиг, делая пару шагов назад и инстинктивно выставляя перед собой раскрытые ладони, показывая, что не собирается больше ее касаться. — Я не причиню тебе вреда, — произносит он спокойно и тут же осекается. Болван. Выдает себя с головой. Повторяет свои же слова, давит на ее болевые точки, становится триггером для ее воспоминаний и, Леви уверен — кошмаров. Зое его слова, впрочем, игнорирует, будто вообще их не слышит. Дышит рвано и загнанно, как при панической атаке. Хватает открытым ртом воздух с таким отчаянием, будто в жизни не будет больше шанса вдохнуть. Ей требуется время, мучительно много времени, чтобы прийти в себя и подняться на ноги, возвышаясь, наконец, над Леви. Это положение куда привычнее. Не делает ее больше уязвимой перед ним, позволяет вновь обрести шаткую уверенность, чтобы найти в себе силы нацепить на лицо сдавленную улыбку. — Извини, перенервничала, — давит она также отчаянно, дублируя каждую интонацию в голосе Хистории после нападения. — Думал, вы привыкли к такому. Все-таки имеете за плечами опыт в горячих точках. — С каких пор мы перешли обратно на «вы»? — ловко переводит она тему. — С тех пор, как ты наставила на меня пушку. Зое смеется в ответ искренне и громко, и этот переход от отчаяния к веселью слишком пугает. Потому что нормальным людям такие резкие смены полярных настроений совсем не присущи. — Ну, прости. Не выстрелила в тебя, и то хорошо, — продолжает она, хихикая. — А могла? — За те домашние задания, что ты делаешь? Вполне. — Я не твой студент, сколько раз повторять. Леви закатывает глаза, подмечая, что тревога разжимает свои когти, отпускает его нутро, уступая место вселенских масштабов усталости и легкой пульсации в висках, которая превратится через пару часов в самую настоящую невыносимую мигрень. Он предвкушает родную боль и бессонную ночь в обнимку с отчетом и кучей формальных бумаг. В голове роится список задач, но где-то на периферии. Пока одна странная женщина в поле его зрения, Аккерман не может думать о насущной работе. — Подвезти тебя? Ханджи лишь кивает в ответ, усаживаясь рядом с ним на пассажирское сидение. Леви настолько отвык возить кого-то рядом с собой, а не сзади, что ему требуется несколько минут, пока он вбивает в навигатор ее адрес, чтобы привыкнуть. — На самом деле я на машине, но мне хотелось, чтобы ты меня подвез, — бросает она, наблюдая как мерцают огоньки клонящегося к закату города. Признание звучит неожиданно, но Аккерман будто чего-то подобного от нее и ожидает. Безрассудства. Впрочем, возможно ее поступок как раз-таки обдуманный и взвешенный. После того мини приступа, вызванного его неосторожным действием, и всего сегодняшнего дня в целом, ей не следует садиться за руль. Ему вообще-то тоже, но Леви ощущает себя куда более собранно и сосредоточенно, чем обычно. Разгар битвы — его стихия. Его родной дом. — Всегда рад помочь, очкастая. Зое заходится новым приступом смеха, и Леви слегка улыбается в ответ. Его выпад звучит так по-детски, что и он сам не остается равнодушным. — Буду знать, что всегда могу к тебе обратиться, коротышка. Они прощаются на этой забавной ноте, будто оставляя весь прошедший длинный день позади со всеми его невзгодами и нервами. Леви провожает ее взглядом до тех пор, пока она не скроется за дверью дома, предварительно помахав ему рукой на прощание. Он устало опускает голову, утыкаясь лбом в руль, обреченно вздыхая. Мысли, словно рой надоедливых пчел, жалят сознание, пытаясь уколоть одна больнее другой. Его разрывает от осознания, что человек, чья жизнь ему вверена, мог сегодня умереть, если бы не череда удачных обстоятельств и его своевременные действия. Он мог потерять сегодня еще одного человека, которого должен защищать. Интересно, смог бы разум справиться с этим или разрушился бы окончательно, ввергая Леви в пучину окончательного сумасшествия? Ему не хочется знать ответ на свой же вопрос. Потому что он очевиден.