7

Гнетущая тишина сопровождает их всю долгую дорогу до дома Хистории. Райончик у нее ничем не примечательный, обыкновенный, заселенный простыми рабочими людьми, совершенно не соответствующих ее статусу. Впрочем, жилище у нее милое; Леви бывал тут пару раз. Просторные комнаты, библиотека с двумя окнами, выходящими в сад, гостиная, где поместятся, вероятно, все его знакомые. Несмотря на большое количество пустых комнат, которые не нужны одинокой девушке, Хистория поддерживает в своем обиталище удивительную уютную атмосферу. У нее есть милая кружка, расписанная цветочными узорами для каждого гостя, куча плюшевых подушек, ароматные свечки на всех поверхностях. Все это очень мило и … комфортно? И Леви просто не может успокоить волнение внутри себя, думая о том, что в этом ее мирке, где она должна чувствовать себя безопасно, кто-то погиб, а сама девушка ранена. Это иррациональное беспокойство неконтролируемо. Никакие доводы рассудка спокойнее мужчину не делают, и тот факт, что он вмешивает и в расследование, и в свое эмоциональное состояние Ханджи, не упрощает ситуацию. Только уже сидя в машине, до него доходит — на месте Эрвин неодобрительно шикнет на него за нарушение приказа и сделает выговор. Может, даже отстранит от работы за дерзость, кто знает. Тем не менее, Аккерман находит себе оправдание: ему хочется верить, что он согласился взять профессора с собой только лишь для того, чтобы та могла убедиться в сохранности Хистории, и чтобы сама девушка ощутила себя в безопасности. Потому что как ни крути, эти двое стали довольно близки. Мисс Райсс всегда остается после ее лекций, чтобы поговорить, в то время как сам Леви смотрит задумчиво в окно, не вникая в темы их обсуждений. Старается на это время выключиться, отстраниться. Слиться с окружающей обстановкой и не ловить краем уха удивительные рассказы Ханджи о ее работе в условиях войн, захвата заложников террористами, местных конфликтов и чисток. Ее послужной список внушает абсолютный ужас, заставляет стыть кровь в жилах. Не потому что за плечами самого Аккермана меньше, нет. Потому что ему не нравится думать, что, пройдя через все это, она смогла сохранить способность улыбаться и жить дальше. А он не смог. Эта простая деталь в Зое выводит из себя и помимо прочего вызывает жгучую зависть с его стороны. Становится темой для долгих размышлений, после которых остается лишь гадкое послевкусие собственной ничтожности. — С ней все хорошо, — пытается поддержать, глядя на собственные раскрытые ладони у себя на коленях. Одного быстрого взгляда достаточно, чтобы понять, что профессор слишком обеспокоена. Привычная пелена веселости спадает, обнажая полную растерянность и какую-то инородную задумчивость. — Почему все-таки ты так о ней печешься? — решается спросить Аккерман. У него припасена парочка теорий, но ему хочется услышать ответ из первых уст. Ханджи отворачивается, совершенно не настроенная на откровения. Она могла бы бросить что-то про то, что всегда восхищается трудолюбивыми студентами и хочет поддержать талантливых ребят, но правда здесь в том, что это было бы лукавством. В Хистории она видит не просто блестящую и подающую надежды ученицу. — Криста напоминает меня в юности, — тихо цедит она, все еще скрывая лицо от Леви. Он лишь может улавливать ее отражение в стекле. — Я тоже хотела покорить весь мир и горела учебой. И у меня тоже был такой грустный взгляд. Он больше ничего не комментирует. Сам ловил эти долгие печальные взгляды своей подопечной, когда она думала, что никто не смотрит. Мисс Райсс — прекрасная девушка, но совершенно не умеет прятать своих эмоций. Ее лицо — открытая книга, и читать ее также легко, как детские рассказы. Нет в ней этой взрослой жесткости, которая заставляет носить маску, угодную обществу, почти постоянно. Эта девушка все еще сохраняет непосредственность и невинность, и Леви боится увидеть, как все это разрушится от тех вещей, которые происходят в ее жизни сейчас. Если Зое видит в ней себя, то Аккерман не может развидеть образ давно умершей младшей сестры в этой девчушке. И это чертовски больно. У ее дома припарковано несколько машин, но снаружи все тихо. Будто профессионалы стараются не поднимать шумихи в тихом районе, чтобы не привлекать излишнее внимание соседей. На входе стоят несколько вооруженных ребят, которые пропускают Леви тут же, как только видят. Они бросают взгляды на Ханджи, но ничего не комментируют, поскольку их хмурый коллега тащит ее с собой, зацепившись за предплечье. Внутри подозрительно тихо. Гостиная наполнена ярким светом, и Хистория, кажущаяся совсем ребенком в этой суматохе, сидит на диване, поджав под себя ноги, укутанная пледом, и с несколькими пластырями на лбу. Ее взгляд прикован к выключенному телевизору — совершенно пустой и неосознанный. Будто она просто уснула, сидя с открытыми глазами. Застывший памятник, а не человек. Леви подлетает к ней в одно мгновение, и только тогда девушка оживляется. Поднимает голову, совершенно не контролируя слезы, катящиеся по щекам. Внутри Аккермана что-то болезненно сжимается от этого вида подопечной — такой разбитой и уничтоженной, беззащитной и абсолютно опустошенной. Когда он оказывается закован в объятья тонкими руками, он не дергается и не отстраняется. Для него это абсолютно нетипично, но желание поддержать ее оказывается куда сильнее всей его неприязни к людскому роду. Он еще помнит, как утешать плачущих девочек: поддается вперед и обвивает руками, прижимая к себе. Хистория рассыпается битым стеклом к его ногам, впиваясь осколками в самое нутро, пропитывает его пиджак жгучими слезами, давит всхлипы в изгибе его плеча. Хочется забрать всю ее боль, сделать так, чтобы никакие невзгоды больше ее не касались, чтобы только улыбка озаряла это юное лицо. На плечи Райсс ложатся сильные руки Ханджи, и в ее взгляде читается точно то же самое, что, Леви уверен, видится и в его взгляде: желание разорвать любого, кто причастен к этому инциденту. Того, кто смеет убивать людей посреди Вашингтона, вламываться в дома, причинять боль невинным людям. Профессор зла, он это чувствует, и гнев ее самый праведный, чистейший. Точно такой же, как и у него самого. — Мы здесь, Криста, — шепчет Зое, нагибаясь к девушке ближе. — Леви не даст тебя в обиду. У него нет сил подтверждать ее слова, лишь сильнее сжать руки на спине Хистории. Ей требуется несколько минут, чтобы притихнуть и оторваться от своего телохранителя, усаживаясь обратно на диван, буквально оседая на него, натягивая на себя цветастый плед. Ее слегка потряхивает, и это абсолютно нормально для того, кто переживает подобный стресс, но Леви все равно тошно на это смотреть. — Майк обезвредил нападавших, — роняет она скорбно. Обезвредил — значит убил. Это крайняя мера, хоть и не новая для них, но каждый сотрудник Смита держит в голове одну простую мысль — они больше не на войне. Здесь, на гражданке, не стоит вопрос: «ты или тебя», здесь убийство — преступление даже в целях самозащиты. Майк это знает, он не стал бы идти на крайние меры без причины. Это же и заставляет Аккермана подняться на ноги. Он отчего-то знает, что Ханджи сможет позаботиться о Хистории. Окажет ей поддержку, которая ей так нужна и которую та заслуживает. Смит находится быстро — на заднем дворе дома в том прекрасном саду, на который Райсс любит смотреть, занимаясь в библиотеке на втором этаже. Теперь это место не внушает умиротворения, лишь место преступления из второсортного сериала про копов. Криминалисты работают слажено и отточено, описывая окружающее пространство, делая фото и фиксируя каждую деталь, даже незначительную. Под белой тканью поодаль спрятаны двое, переживших войну и умерших тогда, когда познали мирную жизнь. Леви наверняка их знает. Пересекался по работе, может быть, даже служил вместе с ними, но лица их скрыты, и только за одно это он может быть благодарен вселенной. Потери для него — это то, что он так и не научился переживать нормально. — Ты вовремя, Леви, — окрикивает Майк. Он выглядит более тихим, чем обычно. Его грозный вид больше не внушает страха, и в каждой черте угадывается космических масштабов усталость. Словно он не спал несколько дней, одновременно занимаясь тяжелой физической работой. Для вечно унылого Аккермана его старый боевой товарищ является сосредоточением какого-то неуместного веселья и нескончаемого оптимизма. Может, это способ психики переживать травмирующие события, а может, жизнь под одной крышей с психотерапевтом так на него влияет. Но сейчас от былого позитива не остается ни следа. Плечи сгорблены под тяжестью недавних событий, в зубах зажата ненавистная ему сигарета, и Захариус задумчиво обводит взглядом Леви, хмыкая. Его вводят в курс дела по-солдатски быстро: двое нападавших обошли охрану и выключили камеры наблюдения. Вошли в дом через заднюю дверь, действовали быстро и слажено. Их цель — Хистория — успела спрятаться, упав в суете и ударившись головой. Майк, вступивший в неравную борьбу, пытался обезвредить их бескровно, но сопротивление не позволило повернуть ситуацию иначе: оба мертвы. — Звучит дерьмово, — подытоживает Аккерман. — Ситуация накаляется. Это уже не просто охрана важной личности — это полноценное спасение ее жизни. Два покушения за неделю, стрельба, трупы. Дело дурно пахнет. — Ты как всегда прав, мой друг, — философски отзывается Смит. — Я подключил еще людей, на это были выделены ресурсы. Леви прекрасно знает, кто дал деньги. От этого осознания не становится легче. Заботливый папочка их клиентки готов потратить хорошенькую сумму на спасение дочурки. Потратить время, чтобы явиться и проверить сохранность своего отпрыска — нет. — Мы должны выявить мотив покушений, иначе нет смысла выстраивать стратегию защиты. Простое усиление охраны результатов не дало. Леви кивает на два тела рядом с ними и рефлекторно морщится. — Назначим оперативное совещание для новой группы. Я бы хотел, чтобы ты ее возглавил, но ты ведь настоишь на том, чтобы остаться с мисс Райсс? Возглавлять группу — это последнее, что хочется самому Аккерману. Он ненавидит руководить, в нем нет этой врожденной жилки управленца, как в Смите. Он не умеет вести за собой людей, да он даже коммуникации с трудом выстраивает. Его стезя и одновременно главное кредо — выполнять приказы. В этом он хорош до безобразия. Нет цели, которую Леви не смог бы достичь при должном усердии. Он — идеальный солдат. Не офицер. И да, ему хочется остаться тут, чтобы лично убедиться в безопасности девушки хотя бы сегодняшней ночью. Эта потребность оберегать никуда не девается, отзванивает на фоне, как противный колокольчик, не позволяя о себе забыть ни на секунду. — Майк, ты должен отдохнуть, — Эрвин похлопывает по плечу своего старого боевого товарища. — Если ты дал все показания, отправляйся домой. Думаю, супруга извела себя. Захариус тушит окурок о землю, размазывая остаток сигареты подошвой ботинка. Желание улыбнуться берет вверх, и он пытается выдавить какое-то подобие ухмылки, но выходит скверно. Оскал раненого зверя, не больше. — Попрощаюсь с Хисторией и поеду домой. Буду ждать дальнейших распоряжений, Эрвин. Держи меня в курсе. Он машет им напоследок рукой, удаляясь в сторону дома и оставляя их наедине в оглушительной тишине, которая резко начинает давить на перепонки. Куда-то деваются и все криминалисты со двора, и вот уже только мертвые могут засвидетельствовать их разговор. А тот будет не из легких — Леви нутром чует. Смит не заставляет себя долго ждать: скрещивает руки на груди, принимая оборонительную позу. — Думаешь, тут замешаны дела отца? — Посуди сам, вряд ли Хистория могла нажить себе таких врагов. Я провел с ней месяц, она и мухи не обидит. К тому же, у таких наемников, способных убивать так тихо и жестоко, должны быть определенные ресурсы. Это не мужа на час вызвать. В интернете не висит объявление: «Вломлюсь в дом ваших недоброжелателей и перебью их». Для этого нужны связи. К ветеранам часто приходят безумцы с деньгами и жестокими сердцами, предлагая баснословные суммы за устранение нежелательных для них личностей. И некоторые, те кто не может оставить свою личную войну позади, соглашаются на такие предложения. Потому что не так-то просто заработать средства к существованию, и еще сложнее избавиться от старых привычек. Леви на такое никогда не пойдет. Но не все в этом мире разделяют его ценности. — Мы копали под сенатора Райсса, но это не так-то просто. Он влиятелен, и он наш заказчик. Любой промах означает разрыв контракта. — Брось, у тебя врожденный талант выходить сухим из воды в таких ситуациях. Смит лишь усмехается. Он и правда в этом хорош. — В любом случае, перекапывание его грязного белья ничего не дало. Он либо хорошо скрывает прошлое, либо чист, как слеза младенца. Что говорит тебе интуиция? Что глупо полагаться на интуицию. Впрочем, отринув все ощущения, в голом остатке можно получить длительное наблюдение и анализ. И неутешительный вывод. — Ублюдок точно не чист, — жестко выдает Аккерман. — Согласен. Они вновь застывают, не глядя друг на друга. Леви тянется к сигарете, снова не зная куда деть внутреннюю нервозность и как собрать мысли в кучу. Мозг работает автономно, анализирует факты, пытается выстроить картину произошедшего и вывести какую-то логику в этой серии нападений. Возможно, дело шло бы куда быстрее, будь хоть кто-то из них здесь детективом, но Аккерман уж точно не силен в расследованиях подобных событий. Он хороший солдат, может быть, даже достаточно умен для подобного, но все же он не коп. Не обучен этому. — Ты снова с Зое, — бросает Эрвин будто невзначай, хотя тон его говорит о том, что он тщательно подбирает слова вот уже пару минут. — На ней твой плащ, и мне доложили, что ты пришел с ней сюда чуть ли не за руку. Оставил ее в доме с Хисторией. Факты, факты, факты. Нет ни единой вещи, которую бы блондин исказил. И оттого ситуация для него выглядит крайне странной, когда он обличает ее все-таки в слова. — Что это должно значить? Вопросы, на которые у Леви нет ответов. Это значит до банальности многое: что он глуп, слеп, беспечен, жесток. Куча вещей, которые его совершенно не красят. — Ничего, — выдает он через время. Ни один мускул на его лице не дрожит, когда он произносит такую сладкую ложь. — Она мне никто и совершенно ничего не значит. Почему-то становится стыдно перед самим собой за такие слова, хоть Ханджи их и не слышит. Потому что она что-то, да значит. Иногда ему даже кажется, что слишком многое. Смит пожимает плечами отстранённо, ведет ими, будто сбрасывает сегодняшний день куда-то на землю. Он тоже устал — это считывается безошибочно. Даже такому несгибаемому и сильному, ему не под силу держать маску с особой тщательностью, точно уже не перед Леви. — Останешься здесь с Эрдом и Оруо. Вокруг дома выставлю две группы на периметр. К обеду пришлю кого-нибудь на смену. Они оба игнорируют факт присутствия Зое в доме, и Аккерману не совсем понятна причина этого. Ему лично все еще хочется урвать пару минут наедине с ней и поговорить, но вот мотивация Эрвина остается загадкой. Как и его планы на дальнейшую работу с проблемной клиенткой. Почему он цепляется за дело? Почему не откажется и не передаст Райссов кому-то, кто более компетентен в охране от такого рода угроз. Их фирма, безусловно, и не с таким дерьмом может справиться, но у них просто нет подобного опыта. Нет готовых протоколов работы, плана расследования, и это вообще чудо, что Майка не арестовали за превышение полномочий. Все это и правда дурно пахнет, но Леви думать об этом совершенно некогда. Он провожает Смита и команду, проверяет еще раз территорию вокруг дома, пытаясь убедиться в том, что снаружи все под контролем. Только совершив обход не менее пяти раз и переговорив с абсолютно каждым из группы внешней охраны, он позволяет себе вернуться в дом, закрыв все двери на замки. Внутри тихо; только парни с автоматами на плечах выдают нетипичность этого промозглого вечера. Дождь вновь набирает обороты на улице, и капли бьют в окна с такой силой, что этот звук кажется каким-то колоссально громким во всем этом мнимом умиротворении. Аккерман находит свой плащ и куртку Ханджи покоящимися на спинке кресла в гостиной. Самой же женщины нигде нет, как и не видно Хистории. Оруо машет в сторону комнаты на первом этаже, и Леви вспоминает, что там находится гостевая спальня. Видимо, они приняли решение не разделять их по этажам и уложить юную мисс внизу в свободной комнате. В комнате темно и жутко холодно. Порывы ветра из открытого окна пробирают до костей, и Аккерман спешит быстро и бесшумно его прикрыть, захлопывая ставни и возвращая на место шторы. Хистория лежит укутанная в несколько одеял, укрытая с ног до головы и кажущаяся слишком беззащитной во сне. Ей на вид лет тринадцать, не больше, и то, с каким отчаянием она прижимается к дремлющей рядом Зое, заставляет Леви вмиг вспомнить оброненную ей однажды фразу: «У меня считай никогда не было мамы», — сказала она как-то за обедом. — «Не помню ни ее тепла, ни даже лица». Ребенок, лишенный материнской любви, — что может быть печальнее? Только девушка, ощущающая себя сиротой при живом отце. Мисс Райсс может быть безумно богата, не ведая отказа ни в каких хотелках, но она ограничена этими деньгами настолько, что простому человеку сложно вообразить. За осуществление всех мечтаний она платит ежедневными душевными переживаниями, а теперь еще и покушениями на собственную жизнь. Зое во сне выглядит не менее умиротворенно. На ней нет очков — они покоятся на прикроватной тумбочке. Растрепанные волосы скрывают добрую половину лица, и Леви невольно застывает на пару мгновений, пытаясь привыкнуть к подобному ее виду. Она слишком похожа на обычного человека, и это очевидная ложь, не правда ли? В ней нет ни капли обыкновенности; безумство куда более подходящий эпитет для описания всей ее жизни, ее поведения и ее мыслей. Внутри поселяется какое-то странное чувство, и Аккерману не хочется его идентифицировать или как-то понимать. Достаточно лишь одного взгляда на Ханджи, чтобы желание отвернуться и выйти из комнаты взяло верх. Леви заваривает чай и хватает какие-то сухие печенья из шкафа, устраиваясь на диване, расставив напарников ко входам. Им он тоже не забывает налить горячих напитков и даже приготовить парочку сэндвичей из того, что находит в холодильнике чужого дома. Голова гудит от непрошенных мыслей, и мужчине приходится сосредоточиться из последних сил, чтобы побороть желание уснуть и забыться беспокойным сном, полным кошмарных образов. Аккерман ловит себя на мысли, что хотел бы хоть раз вместо кошмара увидеть во сне улыбку Зое, и это кажется ему слишком странным. Будто он с ума сходит. Желание становится реальностью слишком быстро, когда заспанная женщина тихо подходит к нему сзади, невесомо касаясь плеч, прежде чем плюхнуться рядом, потягиваясь. Очки ее все еще не скрывают лицо, они закреплены где-то на макушке и держатся в запутанных прядях слишком ненадежно — вот-вот рухнут с головы. Рубашка задрана на спине и помята еще больше, чем обычно. Выглядит Ханджи плачевно, будто валялась по грязной земле несколько часов. Леви становится резко неуютно рядом с ней такой. Будто он может засвидетельствовать что-то, что должно быть скрыто от чужих глаз любой ценой. Все это слишком интимно, не для двух незнакомцев. Не должны они сидеть вот так в чужом доме в паре сантиметров друг от друга. Не должна Зое смотреть с таким доверием. А Аккерман не должен ей врать. Ему следует развернуться к ней и признаться в том, что он знает ее давно. Встретил ее однажды на выжженной войной земле и оставил умирать. Стоит так сделать, чтобы выражение ее лица не было больше таким открытым. — Тебе это тяжело дается, правда? — голос женщины падает на несколько тонов, будто она опасается, что кто-то услышит. Станет нежелательным свидетелем их очередного разговора. — Не я одна привязалась к девочке. — Чушь, — вырывается из Леви резко. — Это моя работа. Она скептически поднимает одну бровь, щурится слеповато и приближает свое лицо к его, пытаясь лучше разглядеть без очков. — Ну да. Тогда ты отличный работник. В ней бесцеремонности хоть отбавляй, или она просто не видит ничего такого в том, чтобы положить голову ему на плечо и расслабленно осесть на спинку дивана рядом с ним. Будто больше не имеет сил держаться в вертикальном положении. Аккерман же в ответ на это движение застывает. — Ты совсем не умеешь врать, Леви. Током прошибает от его такого просто имени, слетающего с ее уст. Всего четыре буквы, произнесенные именно ею, начинают обретать какой-то смысл. Столько в ее тоне понимания, столько принятия. И, кажется, это первый раз, когда она называет его не по фамилии. — И ты гораздо сложнее устроен, чем я подумала при нашем первом знакомстве. «Ты не помнишь нашего первого знакомства». У Леви хватает силы воли не ответить ей, но когда он ощущает ледяное прикосновение ее ладоней даже через рубашку, то неосознанно поддается вперед, ведомый ее нехитрыми действиями. Ханджи обвивает его за талию, устраивая голову у него на груди и поджимая ноги. Превращается в маленький тихий комочек, прижимающийся к его боку с такой силой, будто врасти пытается в него. Леви обнимает ее в ответ, хоть и не понимает зачем это делает. Почему не отстраняет, ощущая, как сердце начинает биться слегка беспорядочнее? Это ведь не закончится ничем хорошим. Это сближение ничего не даст. Но он не думает об этом, когда нежно водит по ее спине, ощущая выпирающие позвонки. Когда пальцы другой руки зарываются в волосы, откладывая мешающие очки в сторону. — Ты ненавидишь, когда тебя кто-то касается, — тихо шепчет Леви, наклоняясь к уху. — Не то чтобы ненавижу, — отзывается она. Зое приподнимает голову, и их лица оказываются так близко, что они сталкиваются носами, тут же отпрянув друг от друга. Женщина на это лишь хихикает, но в этом звуке улавливается некое смущение. Едва заметное. — Мне просто нужно время, когда я нахожусь близко к чужим людям, — пожимает она плечами, возвращаясь обратно в его объятья. — С тобой, коротышка, таких проблем нет. Тебе вполне можно доверять. Лицо заполняет горькая усмешка, но Ханджи ее не видит. Начинает засыпать от монотонных движений его рук по спине. А Леви думает лишь о том, что обязательно ей все расскажет в ближайшее время.