8

Леви возмущенно фыркает, когда ему в лицо прилетает розовая декоративная подушка, неприятно ударяя по носу, потому что была брошена с полной силой и по-детски праведной злостью. Хистория восседает в кресле напротив хмурого брюнета, скрестив руки на груди и пялясь на него испытывающе, пытаясь отдышаться от собственного негодования. Она раздражена до предела, можно видеть, как жилки проступают у нее на лице от напряжения и крика предыдущие несколько минут. — Я пойду на лекцию! — Нет, — холодно отзывается ее телохранитель привычным коротким словом. Леви эта беседа порядком надоедает, они ведут ее уже бесконечно долго, и все ветки их разговора приводят только к одному: ей нельзя покидать дом. Это против любых законов логики — на нее были совершены два покушения, погибли люди, она не может подвергать себя опасности, они не смогут защитить ее в толпе людей. Он пытается втолковать это несносной студентке битый час, но юная мисс его слов не воспринимает. Стоит на своем с упорством, которому любой может позавидовать. Райсс за утро проходит полный цикл стадий принятия неизбежного, находясь на данный момент где-то между торгом и депрессией. Все еще пытается убедить Леви в своей правоте и отстоять свою точку зрения, но уже не с таким пылом, оседая постепенно в кресле и теряя способность поддерживать маску на лице. Уголки губ начинают неосознанно опускаться, между бровей залегает складка, а глаза заволакивает какой-то пеленой, предвещающей то, что сам Леви терпеть не может — слезы. Не от того, что сам на такое, вероятно, не способен и не потому, что считает это проявлением излишней чувствительности. Слезы — частое отражение внутренней боли, а он плохо переносит ситуации, когда окружающие страдают, а он не может ничего поделать. — Хистория, — мужской голос звучит излишне тихо и мягко для такого человека, как Аккерман. — Мы останемся дома. Я не могу тебя защитить в многолюдном месте. Он повторяет это в пятый раз, но уже совершенно иным тоном. Решает использовать другую стратегию, ведь именно за этим его и вызывает Смит. Сегодня не его смена, он должен работать в офисе над составлением протоколов охраны, но Хистория выводит из равновесия Оруо, который был оставлен сегодня с ней. Доводит парня до белого каления своими уговорами и решительностью, с которой она собирается покинуть дом и отправиться в университет. Отчего-то все приходят к выводу, что только Леви будет способен привести ее в чувство. Может, это и правда. — Я не хотел бы, чтобы тебя ранили, а я не смог бы с этим ничего поделать. Это одновременно чистая правда и великолепная манипуляция. И Аккерман это осознает, но находит, что других способов воздействия больше не имеет, а потому можно перейти и к грязным методам. Он старается увести фокус внимания с ее желаний на свои, и это, конечно, не лучший вариант, но вполне рабочий, потому что девушка притихает. Пусть пелена эмоций застилает ее сознание, а юношеское негодование не дает просто так смириться с ситуацией — в Хистории есть доля понимания и совсем уж взрослая зрелость. Просто в данный момент эта ее часть проигрывает. — Почему я должна сидеть запертая в доме? Почему вы не можете меня защитить и поддерживать мою обычную жизнедеятельность? — отчаянно спрашивает она, стараясь не смотреть в лицо Леви. Потому что знает, как он отнесется к этому вопросу. — Я просто хочу продолжать жить свою жизнь. Я ничего не знаю, я абсолютно не важна, зачем кому-то нужно… Она не успевает договорить, потому что Леви встает и делает несколько шагов, подходя прямо к девушке и присаживаясь на корточки, чтобы их лица оказались на одном уровне. Он тяжело вздыхает, потому что в какой-то момент становится совсем невыносимо думать о том, через что проходит его подопечная, и как всем абсолютно плевать на ее состояние. Да, его коллеги ее, безусловно, жалеют. Считают попавшей в беду девочкой, которая демонстрирует свои капризы, усложняя им и без того непростую работу. Аккерман видит иное. Перед ним человек, которому смелости не занимать. Который не готов отступаться перед опасностью и нарушать свой привычный ритм жизни, проявляя слабость перед теми, кто желает ей навредить. Да и перед всеми, кто вообще в курсе ситуации. Ей хочется быть не по годам сильной, не нуждаться в защите и быть способной самой о себе позаботиться. А еще Хистория до безумия желает, чтобы вся ее жизнь была простой. — Послушай, Хистория, — начинает Леви спустя пару секунд, набираясь терпения и какой-то внутренней уверенности. — Стоит ли твоя жизнь лекции в университете? Мы все должны правильно расставлять свои приоритеты. Мой — твоя защита. А твой? — Ты снова не улавливаешь суть, Леви. Блондинка отмахивается, и Аккерман может уловить в ее взгляде ту печаль, которую Райсс так тщательно обычно скрывает, маскируя спокойствием или весельем. — Прятаться, поджав хвост, — это не жизнь. Моя мечта — быть журналисткой. Возможно, это не военная журналистика, но я должна быть смелой. Креативной, проницательной. Как я могу стать такой, сидя дома и оглядываясь по сторонам, боясь, что в окно прилетит пуля? — Кем ты станешь, когда пуля прилетит к тебе в голову, пока ты будешь прогуливаться по городу? Он встает, уходя на кухню, оставляя Хисторию поразмышлять над своим вопросом некоторое время. Попытка успокоиться и привести в порядок нервы приводит к тому, что Леви привычно начинает копошиться на кухне, заваривая чай. У девушки дома особого разнообразия не найдешь, но на высоких полках кухонных шкафов покоятся несколько коробок классических черных и зеленых чаев. Мисс Райсс покупает их специально, когда узнает, что ее телохранитель — истинный ценитель и настоящий фанат этого напитка. Щелкает выключатель на плите, и большой медный чайник становится на нагревающуюся конфорку, отблескивая в искусственном свете лампы. Леви водружает две странные кружки на небольшой поднос: у Хистории ведь целая коллекция странных чашек с чудными росписями. То тут, то там на фарфоровых боках можно разглядеть мышей, держащихся за руки; венки из плюща, обвивающих ободок и сплетающихся в узор на ручке; кошку, держащую в лапах огромную книгу. Аккерман для себя сегодня выбирает сосуд с белыми цветами — самое нейтральное, что находит в шкафу. Аромат чая наполняет помещение, и Леви уносит поднос в комнату, где Хистория все еще сидит с отстраненным видом, погруженная в свои мысли. Взгляд ее направлен куда-то в стену, рассеян, словно она глядит внутрь себя, совершенно не замечая ничего вокруг. Поэтому когда кружка с ароматным напитком со стуком опускается на столик перед ней, девушка вздрагивает, обращая, наконец, внимание на своего телохранителя. Леви все еще источает лишь холодность — это его привычное фирменное состояние. Они молчат, но в этой тишине ощущается что-то едва уловимо некомфортное. Некое напряжение, предвещающее бурю. И Аккерман в своем предчувствии не ошибается. Поэтому не подает виду, когда следующий вопрос Хистории становится явно нежелательным и даже слегка болезненным. — От выстрела умирают быстро? Леви прикрывает глаза, опуская голову, и мрачнеет сильнее обычного. Сколько раз приходится ему наблюдать, как пуля входит тело и прерывает жизнь в одно проклятое мгновение? Становится фатальной с одного точного попадания. Сколько раз эта пуля была его собственной? В поле зрения попадают собственные руки, сжимающие чашку, и на них, если прищуриться, можно разглядеть кровь, стекающую по запястьям и капающую на светлый ковер. Он весь запятнан и поэтому наверняка знает ответ на вопрос своей подопечной, которая интересуется чересчур серьезно. Будто и правда продумывает в голове вариант умереть от огнестрельного ранения. Но загвоздка в том, что ответить ей однозначно невозможно. Все зависит от милосердия и умелости стрелка. Пуля может отправить тебя на небеса невообразимо быстро — быстрее, чем успеешь вдохнуть. А может оставить мучиться, изнывая от боли, разрывая внутренности, не даруя так сильно желанного избавления. — Я надеюсь, что тебе не придется узнать на собственной шкуре. Это все, что мужчина может выдавить. Одна мысль о том, что ему и впрямь нужно будет втолковывать юной мисс, насколько пуля — болезненная вещь, заставляет ныть все старые ранения, коих в его теле не счесть. Леви уже и не помнит, сколько у него заживших шрамов, оставляющих на бледной коже причудливые узоры; карты, по которым можно пройти вместе с ним каждую его битву. Они скрыты под одеждой абсолютно всегда, и ни одна живая душа даже представления не имеет, как этот с виду идеальный человек изломан на самом деле. Сам Аккерман свои раны никогда не выпячивает, напоказ не демонстрирует, а по большей части даже игнорирует. — Профессор Зое куда охотнее делится опытом, чем ты, — недовольно и еле слышно произносит девушка. Леви в ответ может только раздраженно цыкнуть на нее, не желая комментировать поведение или действия Ханджи Зое. Эта женщина излишне болтлива, и когда дело доходит до ее работы, она выдает подробности с такой скоростью, что только успевай слушать. Ее не смущает абсолютно ничего: она может спокойно рассказывать о похищениях детей, ликвидациях террористов, о бомбардировках, болезнях, торговле оружием. У нее, кажется, тем-табу не существует и ничего ее не ранит. Эдакая пуленепробиваемая супергероиня. По крайней мере, на словах. И это еще одна причина, почему Зое вызывает едва контролируемое раздражение всякий раз, когда раскрывает рот. — Профессор слишком много болтает. — Леви не желает развивать эту мысль, поэтому отвечает коротко и безразлично. — Она не так уж и много болтала, наверное, когда уснула на тебе прямо на этом диване. Тон Хистории заставляет закатить глаза и откинуться на мягкие подушки, скрещивая руки на груди. Леви занимает наиболее закрытую и оборонительную позу, будто Райсс на него нападает одним простым фактом. Она в тот день стала свидетельницей сцены, которая ни для кого не была предназначена. Которая не должна была случиться, если быть до конца откровенным. Но это уже произошло, и глупо было бы отрицать то, что видели и Хистория, и его напарники, дежурившие в тот день. Ханджи тогда засыпает внезапно и крепко, и сам Аккерман держится довольно долго, сохраняя бдительность и не шевелясь, не желая разбудить женщину. Но под утро его голова против воли падает назад, и он отключается от реальности, все еще прижимая Зое к себе. Видимо тогда Хистория и выходит из комнаты, чтобы пронаблюдать удивительную картину: ее отстраненный и холодный телохранитель, обнимающий ее ненормальную преподавательницу. Умора. Большего бреда представить сложно, но это было на самом деле. — Мисс Зое слишком устала в тот день и уснула. Не мог же я ее выставить за дверь. — Оправдания Леви такие неправдоподобные и неловкие, что это вызывает усмешку даже у него самого. — Ну да, ну да… — саркастично тянет его подопечная. Его этот разговор начинает выбешивать, потому что вскрывает едва затянувшиеся нарывы на его душе. В тот момент, когда он открывает глаза и понимает, что Зое все еще спит рядом с ним, заставляет Леви ощутить что-то неприятное. То, что ему никогда не доводилось ощущать по отношению к другим людям. Что-то странное и болезненное где-то в груди, целый спектр чувств, вычленить которые не представляется возможным для такого человека, как он. Аккерман никогда не славился широким эмоциональным диапазоном или эмпатией. Свои чувства для него такой же глухой лес, как и чужие; такое ощущение, что в жизни он знаком только лишь с болью, и это то единственное, что он замечает в каждом и так упорно игнорирует в себе самом. Поэтому вечер с Ханджи — это ужасный момент. Потому что Леви до чертиков боится привязаться к ней. А она ежесекундно дает ему на это тысячи причин. — Леви, я давно хотела спросить у тебя кое-что, — произносит Хистория уже без тени издевки в голосе. Вкрадчиво, тихо, будто их кто-то может подслушать. — Так спрашивай. Я не уверен, что отвечу тебе на вопрос, но никак не могу тебя остановить. Блондинка поднимается на ноги, разминаясь, и проходится по комнате взад-вперед, пытаясь, видимо, собрать мысли в кучу. — Ты ведь с профессором Зое был знаком, да? Можешь даже не отвечать, я поняла это на первой лекции, это было очевидно, — говорит девушка, с каждым словом теряя уверенность. — Но я не понимала, откуда ты ее знаешь. Леви ни одним жестом не выдает себя, оставаясь холодным и закрытым, лишь слушая рассуждения своей слишком умной подопечной. Она ведь догадалась — это по ее лицу видно. По тому, как она смотрит странно исподлобья, нервно теребит края свитера пальцами, перешагивает с ноги на ногу, будто сгусток нервного напряжения, а не человек. — В той статье, которую она упоминала как свою последнюю, есть одна деталь, которая показалась мне знакомой. Даже если таковая и имеется, Аккерман об этом не знает. Так и не дочитал текст, написанный профессором Зое. — Она пишет о собственных пытках в Афганистане и о том, как выжила во взрыве, где погибли почти все заложники, — продолжает Хистория, пятясь к стене. Забавно, будто рефлекторно пытается увеличить расстояние между ними. — Я читала твое личное дело, как и дела всех телохранителей из группы мистера Смита. В твоем написано, что военная карьера твоя завершилась во время штурма здания в пригороде Кабула после травмы, нанесенной взрывом. Тяжело было бы не свести концы с концами, даже довольно посредственный человек, к какому Хистория не относится, понял бы. Леви лишь отворачивает голову, бросая взгляд в окно. Все еще застывшее изваяние на том месте, где должен бы быть живой человек с эмоциями и чувствами. Возможно, под застарелой коркой льда в его сердце что-то да теплится, но он не признается в этом даже самому себе. Не то, что демонстрировать окружающим. — Это ведь был ты? — спрашивает побледневшая Райсс шепотом. Ей запоздало становится стыдно за то, что она лезет к нему с расспросами, но умерить свое любопытство девушка уже не способна. — Тот солдат, что ушел, оставив ее в подвале? Поэтому ты так на нее всегда реагируешь? Начинаешь нервничать, игнорируешь всячески? Тот солдат, что ушел, оставив ее в подвале. Слова отзванивают в голове так, будто кто-то бьет огромным молотом по железным листам. В ушах снова возникает неприятный гул, и Леви просто ненавидит, когда такое состояние на него накатывает. Особенно, когда он не один. Ему резко становится нечем дышать настолько, что он оттягивает галстук, расстегивая верхнюю пуговицу рубашки. Дурная привычка носить везде костюмы вечно играет с ним злую шутку. — Так вот, как она меня помнит… — Его голос обламывается на каждой букве, хрипит, будто старый патефон. — Как солдата, бросившего ее умирать. В этот момент ему становится очевидно, что Ханджи Зое его искренне не узнает. Не дурит ему голову, не притворяется глупенькой, а действительно не сохраняет в памяти его образ из того злополучного дня. И Леви не может понять, как к этому относиться. — Ты ведь не читал ту статью, да? Хистория глядит на него грустно, даже с жалостью. А ему вовсе нечего ответить. Потому что он и правда не читал. Ощущение собственной никчёмности такое горькое и гадкое, и Леви безумно не нравится это испытывать. Всегда такой смелый, готовый буквально умереть за свои и чужие идеи, способный закрыть собой гражданских от пули, убивающий с жестокостью и без какой-либо дрожи в руках — он абсолютно беспомощен в этой ситуации. Боится проклятых букв на куске бумаги. — Мне неинтересно читать ее интерпретацию этого события. Я там был, я знаю, что случилось, — врет Леви блестяще. Без тени сомнений. Хистория может и хочет что-то ответить, но отвлекается на телефонный звонок, удаляясь в коридор, чтобы поговорить. Аккерман слышит издалека ее голос, то, как тон ее меняется из печального в заинтересованный и смущенный. Она щебечет подобно птичке, смеется каждые несколько секунд, прикрывая рот рукой. Шепчет так, чтобы больше никто не услышал. Леви осведомлён о слабостях своей подопечной ничуть не хуже, чем она о его собственных. У ее слабости тоже есть имя, высокий рост, короткие черные волосы и неуместные шутки. Эта девушка учится в их группе по журналистике и становится близка к Хистории буквально с первого дня их студенческих будней. Он вынужден проводить с ними двумя много времени, выпадая на время из мира, в попытке не слушать девичий бред, который ему совершенно неинтересен. Тем не менее сложно не замечать плохо скрываемые симпатии мисс Райсс. У нее, вероятно, романтический опыт отсутствует напрочь, оттого она так неумело скрывает свои чувства. Ведь каждый ненароком брошенный взгляд, любая оброненная фраза выдает ее с головой любому, у кого есть глаза и уши. Леви в это совершенно не вмешивается — это не входит в круг его обязанностей. Когда блондинка возвращается, на лице ее написан восторг. Она сияет, как рождественская елка, на щеках становятся заметны ямочки, губы изгибаются в широкой улыбке, вот-вот рот треснет. Это едва ли не первый раз после череды покушений, когда Леви видит, как счастье пробивается откуда-то изнутри Хистории, вытесняя грусть и постоянно преследующий ее страх. — Подружка звонила? — поддразнивает Аккерман в попытке разрядить обстановку. Хистория лишь фыркает в ответ, закатывая глаза: — Я думала мы сегодня говорим только о твоей подружке. Ответный выпад вызывает ухмылку на хмуром лице мужчины. Ему нравится, как юная мисс перенимает его язвительность и сарказм, сама того не замечая. Дурное влияние всегда заразительно. — Мы с профессором Зое не друзья. — Уже что-то больше? Только лишь невинность во взгляде голубых глаз останавливает Аккермана от острого словца, готового сорваться с языка. Поэтому ответом служит лишь закатывание глаз и скрещенные на груди руки. — Что хотела Имир? Хистория подмечает то, как ее телохранитель не комментирует ее вопрос, но никак этого не выдает. — Хотела выпить кофе. Можно? — Ее облик приобретает умоляющий вид, она становится похожа на кота из мультика с этими огромными синими глазами и руками, сложенными вместе, будто для молитвы. — Пожалуйста! — Тебе словно пять лет, Хистория. Нет, нельзя. Никакая подружка не стоит опасности, которая тебе может угрожать. Аккерман в своем мнении категоричен, и не меняет его даже когда Райсс бежит за ним по коридору, ведущему на крыльцо дома, умоляя и дергая за рукав пиджака. Точно будто малое дитя. На это, на самом деле, тяжело смотреть. Даже болезненно, потому что стоит опустить взгляд на белоснежную макушку, в голове всплывает образ погибшей сестры, которая делала точно так же. Дергала их с Фарланом, могла даже на руках у них повиснуть, если ей чего-то очень уж сильно хотелось. Изи давно нет, а Хистория ему никакая не сестра, но так легко забыть о своих обязанностях и должностных инструкциях, когда глаза, полные слез, смотрят на тебя с такой мольбой. — А если мы встретимся дома? — не унимается она. — Тут периметр, охрана, камеры, ты и твои ребята, вооруженные до зубов. Что может пойти не так? Буквально все, что угодно. Ему не нравится идея приглашать кого-то в дом, но Леви одергивает себя, напоминая, что для одной надоедливой особы он-таки делает исключения. Постоянно. Почему не сделать этого же ради Хистории, учитывая, что эта ее Имир прошла все проверки служб безопасности, как и все одногруппники девушки? Леви делает всего пол шага от крыльца, вытягивая из кармана сигареты. В суете рабочих дней у него даже нет времени переместить его личный способ самоубийства в фирменный серебряный портсигар. Приходится таскать уродские бумажные пачки, раскиданные по всей машине и всем карманам. Щелкает затвор зажигалки, даруя обжигающее пламя, поджигающее кончик сигареты. Никотин с дымом и смолами врываются в легкие с глубоким вдохом, и Леви ощущает волны расслабления, распространяющиеся по организму. Он уже не спрашивает у Хистории дозволения закурить в ее присутствии после того, как она пару раз отчитывает его за дурацкие вопросы. Но все равно краем глаза замечает, как она отходит, не желая пропахнуть гадким табачным запахом. Вечер сегодня промозглый, как и все предыдущие дни. Леви забывает, когда видел солнце в последний раз: только тучи, тяжелые сизые облака, давящие на крыши домов, нависающие угрожающе над городом. Вечная влажность, пропитывающая всю одежду, которая не успевает сохнуть между проливными дождями. Погода под стать самому Леви. Мрачная, печальная, депрессивная. Оттого осень — его любимый сезон. Размышления о природных явлениях прерываются кашлем у него за спиной. Райсс все еще ожидает ответа, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Ей нужно дать отказ — это сильно упростит Леви жизнь и сэкономит кучу нервных клеток, которые и так в дефиците, но ведь это будет не он, если не устроит сам себе очередную головную боль. — Ладно. Дома. Он оказывается закован в девичьи объятья так стремительно, что рука с горящей сигаретой так и застывает в воздухе. Хистория вопит от радости громко и искренне, попутно набирая сообщение Имир, а Леви загодя жалеет о своем решении. Девушка уходит готовиться, а Аккерман ищет покоя в тишине библиотеки, утопая в огромном черном кресле напротив окна. В нем без преувеличений поместились бы трое, поэтому для одного худого мужчины и десятка подушек места предостаточно. Это любимый уголок дома Хистории, и Леви тоже нравится сидеть и бросать задумчивый взгляд из окна, наблюдая, как капли стекают по стеклу. Иногда на него накатывает усталость такой силы, что невозможно не радоваться наличию еще нескольких человек охраны в доме. После инцидента со смертями они куда более осторожны. В сто крат осторожнее, если быть уж совсем честными. Перепроверяют абсолютно все множество раз и стараются больше промахов не допускать. Это мнимое затишье можно считать их маленькой победой, но Леви этот факт спокойствия совершенно не внушает. Его не обмануть спокойствием — он ощущает тревогу глубоко внутри себя настолько давно, что это ощущение становится сродни какой-то изощренной интуиции. Он нутром чует опасность. Она никуда не девается. Взгляд блуждает по помещению, цепляясь за множество незначительных деталей, которые могут рассказать абсолютно все о хозяйке библиотеки. Книги, блокноты, разнообразие канцелярских принадлежностей, какие-то цветные листочки, исписанные мелким почерком, приклеенные то тут, то там к полкам. Здесь все сквозит Хисторией, пропитано ее настроением и образом жизни. Взгляд идет дальше, пока не спотыкается о папку на столе и листы с незаконченными конспектами. Леви тяжело вздыхает, пытаясь подавить в себе ненужные мысли, готовые заполнить голову мгновенно. Он, конечно, узнает статьи, ему не нужно даже два раза на них смотреть, чтобы понять, что они вышли из-под пера Зое. Слишком уж у нее узнаваемый стиль, к тому же он их уже читал однажды. Той ночью в библиотеке, когда встретил самого автора и был пойман с поличным над чтением. Для самого себя Аккерман — символ стойкости и преодоления. Несмотря на все тяготы и жизненные обстоятельства, оказываясь на коленях, он поднимается каждый раз без исключений. Сколько бы раз соблазн сдаться не маячил на периферии сознания, не манил своей легкостью, Леви не сдается и, сжимая зубы до скрежета, идет дальше. Потому что если что-то его и убьет, то это точно не будет он сам. Загадка того самого дня стопорит его вот уже месяцы, и когда разгадка оказывается буквально в руках, он ничего не делает для того, чтобы получить ответ на собственные вопросы. Все осложняется еще и самой Зое. Она присутствует в жизни слишком часто — некоторая его одежда, особенно верхняя, пропитывается едким запахом жасмина настолько, что уже и сигаретным дымом не отдает. Хотя курит Леви явно чаще, чем видится со своей очкастой головной болью. Но явно не чаще, чем думает о ней. И это тот факт, который Аккерману сложно принять. В своей собственной голове он борется с желанием все к чертям бросить и спуститься вниз за очередной дозой никотина и потребностью просто протянуть руку и найти нужную статью. Мужчина ведет сам с собой тяжелый диалог, сам себя убеждает в том, что нужно заканчивать бегать от прошлого, которое так стремительно догоняет. В какой-то момент он окажется в ситуации, где незнание сыграет с ним злую шутку, поэтому накрывая громоздкую папку ладонью, Леви на миг закрывает глаза, зажмуриваясь так, что начинает неприятно отдавать в виски вспышками боли. Он готов вспомнить о том дне, который все разрушил. По крайней мере, он думает, что готов. Нужные бумаги у Хистории имеются, и это не удивляет: она преданная фанатка автора. Читает все, что та пишет с таким сумасшедшим упоением, что становится страшно. Он скользит взглядом по бумаге стремительно, стараясь читать с такой скоростью, при которой текст бы усваивался, но не задерживался в его голове слишком надолго. С самого начала выходит скверно, но Леви упорен во всем, даже в том, чтобы самому себе методично причинять боль.

«История о начале моей работы в качестве военного корреспондента в Афганистане достойна отдельной статьи. Здесь будет затронут лишь анализ событий, приведших к крупной трагедии для целой дипломатической миссии Великобритании и ставшей причиной эскалации конфликта в регионе».

«Мое похищение стало неожиданностью даже для такого опытного и повидавшего многое человека, как я. Деятельность, которая была мной развернута в Кабуле, никак на первый взгляд не могла привести к подобной цепочке событий, и, анализируя позже ситуацию, я пришла к выводу, что спусковым крючком все же служит моя связь с высокопоставленными военными, с которыми представители местных террористических объединений часто замечали меня».

Леви в голове может перечислить каждого крупного командира, кто был в то время в Кабуле, и это все равно не прояснит ни одного слова из того, что он читает. Памятуя о засекреченности дела, ему хочется сделать вывод, что данный текст — попытка Зое приоткрыть завесу правды так, чтобы не сесть в тюрьму и не оказаться вновь под пытками, но только не афганцев, а достопочтенных джентльменов в строгих костюмах. Впрочем, первопричины если и важны для Аккермана, то в меньшей степени. Сейчас он ищет совсем другую информацию.

«Оказываясь в злополучном доме, мне удалось понять лишь количество этажей и разговоры похитителей. Мои познания в пушту были весьма скромны, но за годы работы и общения с местными я научилась кое-что различать и понимать. Это в старте стало моим преимуществом. Впрочем, на этом они и заканчивались. Я была помещена в подвал, где смогла разглядеть остальных пленных, лица которых знала. Пятеро человек, трое из которых работники британского консульства, и двое из структур ООН, занимавшихся гуманитарными миссиями на территориях недалеко от Кабула. Все абсолютно никак не связаны на первый взгляд. Со мной уж так точно».

Леви точно знает, что помимо Зое выживают лишь трое — его ребятам удается увести их достаточно далеко от дома к моменту взрыва. Один так и остается в подвале, не успев выбраться, и один погибает под обвалами, придавленный несущей конструкцией второго этажа, без единого шанса на спасение. Это должна была быть судьба Ханджи. Она свою судьбу обманывает.

«Первый день прошел в легких непринуждённых беседах на английском с ярким восточным акцентов вперемешку с ударами по лицу и в живот. Вопросы похитителей были просты и тривиальны, им интересно было выяснить стратегические данные, которыми я не обладала. Общение с высокопоставленными военными вовсе не означало получение секретной информации за чашечкой чая. Впрочем, моим собеседникам это было невдомек, и за каждый неотвеченный вопрос они награждали ударом большей силы».

Кулаки против воли стискиваются, а глаза прикрываются. Это вовсе не похоже на статью в привычном смысле ее понимая. Даже не будучи журналистом Леви за месяцы пустых лекций кое-что все-таки усваивает — у этого жанра есть свои каноны, которым профессор Зое никак не следует. Ее рассказ скорее автобиография, не лишенная юмора, наполненная иронией и теми подробностями, что вызывают в нем прилив ярости. Он пропускает пару абзацев, описывающих второй и начало третьего дня. Ему невыносимо видеть в подробностях картины того, как пытки выходят на иной уровень. Как лезвие ножа касается лица Ханджи из раза в раз, оставляя мелкие болезненные порезы. Как лезвие ножа полосует по ее веку так сильно, пока ублюдок, терзающий ее, не решает, что лишить такую девушку глаза было бы преступлением. После таких подробных описаний он вряд ли сможет даже хлеб резать ближайшие дни без дрожи в руках.

«Третий день должен был стать последним. Я знала это, потому что испытывала терпение господ, которые с такой жестокостью продолжали вести со мной светскую беседу. Мои остроты им были не в радость, поэтому открывая утром того дня глаза, я точно знала, что к вечеру встречусь с праотцами. Когда ближе к обеду меня поволокли в привычную комнату и задали все те же вопросы, я лишь рассмеялась, готовясь принять свою участь. Удары сыпались с жестокостью, на которую способны лишь звери, и точностью, присущей самым искусным солдатам. Я ощущала, как внутренности ломаются, как скручиваются, превращаясь в месиво, но смерть и избавление были невероятно далеко…»

Даже вдохнуть становится тяжело от того, с какой неприкрытой легкостью слова ложатся на бумагу, как непринужденно выглядит данный рассказ. Будто Зое и правда пишет не про себя. Будто ей искренне все равно. Но Леви знает, что так не бывает. Не может быть все равно человеку, прошедшему через такое.

«Когда в дело вступил нож, мужчины улыбались. Переговаривались на пушту и смеялись. Я лишь вычленила что-то о пытках, крови и праведном убийстве, но, когда острие вошло куда-то в бок, я начала кричать. Это длилось недолго, потому что послышался возня, и меня кинули в общую комнату на пол, обещая продолжить. Женщины перевязали мне рану, и сквозь шум в ушах я слышала выстрелы откуда-то сверху. Когда солдаты ворвались в помещение, люди, проявлявшие ко мне участие и сострадание всего миг назад, бросились спасать свои жизни с той жадностью, что присуща каждому живому существу. Я же не могла встать самостоятельно».

Тишину комнаты нарушает лишь прерывистые вдохи, и хочется распахнуть окно, чтобы пустить больше кислорода. Потому что Леви не может дышать.

«Я оказалась на руках солдата, который стал в тот миг единственным шансом на спасение, и смирение, поселившееся во мне за те три дня, проведенные в компании боевиков, начало отступать, давая место вере в выживание. Если бы я могла здраво мыслить в тот момент и как-то помочь, возможно, ситуация бы сложилась иначе. Но с кровоточащей раной на животе я была подобно ребенку. Поэтому, когда солдат оставил меня в какой-то комнатке и обещал вернуться через пару минут, мне ничего не оставалось, как поверить. Когда раздался взрыв, большая часть людей, находившихся в доме, погибла. Мне бы быть с ними в братской могиле, но действия неизвестного человека спасли мою жизнь».

Буквы складываются в слова, и Леви ломается на части, в мелкую стеклянную крошку осыпается, читая это. Каждый знак на бумаге — нож в самое сердце. Печать вины за то, сколько человеческих жизней он не сумел в тот день уберечь. Его ошибки приводят к каждой из этих смертей, его оплошности приводят к взрыву. Это лишь его личные промахи.

«Солдат, оставивший меня умирать, в действительности сделал больше для моего спасения, чем, наверное, кто-либо другой за всю жизнь. Его решение укрыть меня в небольшом помещении стало гарантом выживания под завалами. Конструкция дома дала мне шанс не оказаться раздавленной, а обойтись всего лишь переломами ноги и пары ребер. Меня нашли быстро и эвакуировали в США, оставляя размышлять над произошедшим».

Леви ощущает шершавой щекой стекающую к подбородку влагу и зажимает рот рукой. И в этот в момент в голове проносится только одна мысль — она все еще жива. Все его действия, каждый изъян плана, которые должны были привести к смерти каждого пленного, приводят в конце концов к ее спасению. Она все еще дышит, а значит он облажался не окончательно.

«Спасательная миссия не увенчалась успехом. Солдат исчез также быстро, как появился. Его имя, как и его лицо, осталось загадкой. Лишь тень, давшая на миг надежду».

Зое рассуждает дальше о причинах и следствиях, придавая своему тексту уже более публицистический вид. Обезличенный, исследующий первопричины и анализирующий то, как подобных ситуаций можно было бы избежать, Леви это уже не интересует. Он пишет такую стопку отчетов перед тем, как его комиссуют, что ее можно было бы читать шесть дней без перерыва. Три года уходят на то, чтобы смыть с себя вину за смерть незнакомой женщины, которую он обещал спасти. Долгие месяцы его жизнь наполняется только лишь сожалением — он ест его на завтрак, обед и ужин, впускает в легкие со смоляным дымом и с каждой чашкой чая. Не остается ничего, кроме ощущения сожаления и горечи. Если бы он умер в тот день, все было бы так чертовски просто, и об этом Леви тоже годами думает слишком часто. Не было бы мучительных дней вины и терзаний, череды белых надгробий, к которым он приклоняет едва гнущиеся колени, роняя свежие цветы на могилы тех, кто больше не взглянет в его глаза. Ее могилу он, впрочем, никогда не искал. Потому что у нее, выходит, никогда и не было могилы. Леви складывает листы обратно в папку Хистории совершенно опустошённый. Будто в груди сплошной вакуум, пустота и тишина, и впервые никакие терзающие мысли не рождаются в его голове, не клюют воронами черепушку, не бьются в виски тупой болью, не проходящей сутками. Откуда-то снизу слышится звонок в дверь и восторженный вопль. Телохранитель Аккерман цеплят на лицо самое отстранённое выражение, на которое способен, и спускается в гостиную, чтобы поздороваться с гостьей. Ему не нравится, что приходится играть перед посторонними, скрывать остальную охрану в доме, но после громких покушений держать в тайне то, что у Хистории или Кристы, как ее называет подружка, которая сидит к ней слишком близко, становится сложно. Мужчина удаляется на кухню, откуда прекрасно видно и слышно все, о чем говорят в гостиной, но старается больше не попадаться дамам на глаза. Задумчиво пьет свой чай, прокручивая в голове мысль о том, что разговор с Зое, который изменит целиком и полностью всю их ситуацию, слишком близко. Леви жаль. Эта чокнутая только-только начала ему нравится.