9

Впервые с тех пор, как Леви был беззащитным ребенком, и его родная мать читала ему дрянные сказки, совершенно не подходящие детям, ему снится сон, который не является кошмаром. Не кровь и видеоряд болезненных картинок, а спокойствие и тепло, распространяющееся по телу даже во сне. Ему видится широкая река без начала и конца. Воды ее синие, насыщенные, местами отдающие изумрудным блеском. Течение буйное, порывистое, уносящее любого, кто туда попадает, но только не его самого. Сам мужчина стоит по колено в воде на берегу, задумчиво глядя вдаль, ощущая спиной какую-то непередаваемую мягкость. Будто опирается на подушку или одеяло, обволакивающее его. Эта надежность, которую ему не приходилось ощущать очень давно, вызывает в глубине души какое-то подозрение, но Леви игнорирует это. Во сне нет причин сомневаться в реальности происходящего. Или же у него самого нет такого желания. Ибо тело будто сковано негой — не в силах пошевелиться или поменять как-то своего положения в пространстве. Это напоминает наркотическое опьянение, которое Аккерман никогда не испытывал, но неоднократно наблюдал. Когда неяркие лучи солнца будят мужчину поздним утром, он открывает глаза с чувством непередаваемой тревоги. Сердце стучит в груди гулко, и в тишине его маленькой комнаты можно отчетливо слышать каждый удар измотанного органа о ребра. Леви хватается за грудь рефлекторно и неосознанно. Распахивает глаза широко — настолько, что слезы начинают собираться в уголках. Он осознает свой сон медленно, не сразу, но так ошеломляюще ярко, что хочется картинку тут же вытравить из головы. Стереть себе память, заставить этот мираж его глупого сознания исчезнуть. Прямо перед тем, как проснуться, ему в поле зрения попадаются руки, обвивающие его за талию. Тонкие, длинные пальцы, цепляющиеся за его рубашку. Чья-то тяжёлая голова на его плече и резкий, ни с чем не сравнимый цветочный аромат. Слишком яркая галлюцинация, и Аккерман спешит смыть ее под струями ледяного душа, подставляя лицо воде, охлаждаясь и успокаиваясь. Мышцы тут же сводит болезненной судорогой, но это бодрит лучше любого кофе и пробежки. Приводит в чувство. Леви собирается на работу спешно. Встает слишком поздно для своих привычных ритуалов, поэтому выкуривает сигарету на ходу, даже не потрудившись что-то съесть или выпить чаю. Сбегает по лестнице шестого этажа своего дома стремительно, до рези в легких быстро, и заводит машину одним выверенным движением. Дым окутывает салон, застилая обзор каждый раз, когда он выдыхает, но ему совершенно все равно. — Черт, — глухо ругается он, туша окурок и убирая тот во встроенную пепельницу. День выдастся насыщенным и нервным, и Аккерман лишь предвкушает свою вечернюю вымотанность и заранее посещающее его нестерпимое желание спать. Он подавляет зевок тыльной стороной ладони, паркуясь возле высокого серого здания. Его преследует нервозность вот уже недели, лишает возможности спокойно существовать. И он устает от своих же собственных постоянных мыслей, мечущихся из стороны в сторону. Слишком многое стремительно обрушивается на его плечи, и Леви как может ищет в себе силы изо дня в день переживать свои веселые будни. Смит уже ждет его в полицейском управлении вместе с уполномоченными копами, закрепленными вести это дело. Вообще, деловой хватке старого друга можно только поразиться: у него под колпаком все — от начальников полицейских управлений до ничего не значащих чинуш, способных, тем не менее, оказаться полезными в нужный момент. Все его усилия приводят к тому, что уже через пару недель в деле появляются подозреваемые: живые говорящие люди, способные отвечать на поставленные вопросы. Именно на такое представление и направляется Аккерман. Его встречает привычный обыск на входе и сдача табельного оружия. Миловидная девушка складывает его пистолет и нож в коробку, выдавая ему номерок, как из гардеробной в театре. На выходе он сможет обменять его на свое барахло. Забавно, даже находясь под защитой камер и вооруженных людей, Леви ощущает себя голым и совершенно не защищенным. Не привык выпускать контроль из рук и сейчас нервно теребит рукава пиджака, направляясь к нужному кабинету. Его уже ждут трое: Эрвин, Майк и темнокожий офицер со странным именем, сотрудничающий с ними. — Проходи, Леви. — Смит указывает на стул, откуда открывается прекрасный вид на непосредственно саму допросную. — Мы только начали. Через динамик прекрасно слышно, как два офицера неспешно ведут беседу с ничем не примечательного вида гражданином. Высокий, худощавый, с длинными руками и ногами, которые едва помещаются под стол. Растрепанный и осунувшийся, с явными следами недосыпа на лице. Такого в толпе ни за что не заподозришь, не заметишь даже, приняв за сонного студента. Тем страннее он смотрится в декорациях полицейского управления с двумя свирепыми копами перед ним. — Я повторяю вопрос, юноша, зачем вы следили за домом? — вопрошает офицер Санес, теряя всякое терпение. — Третий раз я не уже не буду так ласков. Джер — отвратительный тип, Леви это знает не понаслышке. Сталкивался с ним пару раз по работе, и этого было вполне достаточно, чтобы определить степень своей неприязни к этому ублюдку. Вечно несобранный и грязный, будто из помойной ямы, не чесанный, седеющий и сутулый. Ночной кошмар педантичного и аккуратного Аккермана. Впрочем, все внешние и бытовые качества, так сильно ужасающие Леви, не делают Санеса менее хорошим копом. Это стоит признать. — Я не знаю, офицер, я ни за кем не следил, — торопливо выдает дрожащим голосом парень. — Я тут ни при чем, я не понимаю, о чем вы говорите! Этот раздражающий голос, похожий на писк, действует бывшему военному на нервы, и Аккерман всматривается внимательнее через стекло, чтобы через пару мгновений уловить едва знакомые черты в лице незнакомца, так удачно скрытые его длиннющей сальной челкой. — Черт, — коротко ругается Леви, опуская глаза на папку с делом. На листах бумаги мелким шрифтом указаны базовые данные подозреваемого, и хоть его имя оказывается хорошо знакомым, лицо на фото в углу листа выглядит совсем не так, как-то, что выражает человек, сидящий по ту сторону стены. — Берти. Этот парень учится с нашим объектом в университете. Тихий, ничем не примечательный. На общих лекциях молчит, в перерывах сидит один. Абсолютно не вызывает подозрений. — Бертольд Гувер, — поясняет Майк для присутствующих. — Портрет Леви весьма красноречив, мне нечего добавить. Но он попадается три раза на камерах видеонаблюдения, и в день нападения на дом объекта двое свидетелей видели, как он садится в автомобиль и уезжает с кем-то. По времени совпадает с первыми выстрелами в доме. Черный автомобиль, тонировка, без номеров. Тут можно было и не гадать — парень замешан. В комнате по ту сторону слышится раздраженный вздох. Напарница Санеса, офицер Карвен поднимается на ноги, нависая слегка над Бертольдом. — Мистер Гувер, я советую вам говорить, иначе дни в камере временного ожидания покажутся вам адом на земле, — шепчет она голосом ледяным и бесстрастным, но достаточно угрожающим, чтобы парень перед ней вздрогнул. — Вы забываетесь, ко мне не выдвинуто никаких обвинений, вы не можете мне угрожать! — вопит Гувер в ответ отчаянно, давая панике овладеть собой. Слова Карвен срабатывают именно так, как надо — лишают его мнимого контроля над ситуацией. — Кто же вам угрожает? Что вы, пока не будет официально выдвинуто обвинение, вы всего лишь наш подозреваемый. Но совокупность улик позволяет нам задержать вас, наш достопочтенный окружной прокурор подписала ордер на ваш арест, мистер Гувер. — Хищная улыбка на лице женщины резко контрастирует с отстранённостью в ее взгляде, и весь ее облик вызывает больше страха, нежели грузный Санес, который молчит уже несколько минут, будто засунув язык в задницу. — Побудете с нами некоторое время. А если не захотите говорить, так Бога ради. Пойдете под суд в любом случае. Чем дольше мы копаем, тем больше находим. Офицеры оставляют парня одного «мариноваться» и переваривать только что услышанное. Он тут же становится никому неинтересен, поскольку опускает голову на руки, прикованные наручниками к столу, и сотрясается в немых беззвучных рыданиях. Гувера не жаль абсолютно — подонок замешан, а значит заведомо виновен. Осталось только выяснить в чем. У него есть пара мыслей на этот счет, но Леви не готов озвучивать их в присутствии полицейских. Не то чтобы у него нет доверия к лицам, ведущим с ними расследование (ведущих вместо них расследование, если быть до конца корректными), но информацией они обмениваются друг с другом неохотно и только через начальство. Мистер Смит и мистер Док встречаются раз в неделю, чтобы обменяться нужными данными, передавая друг другу толстые папки с бумагами, половина из которых бесполезны. Несмотря на все свое влияние и обширные знакомства, Эрвину не удается выбить себе более сговорчивого капитана для совместной работы, и Леви лишь беззлобно ехидничает от того, как даже его всемогущий друг должен иногда смотреть в глаза своему прошлому. Это делает Эрвина куда более человечным в глазах окружающих, придает его идеальному образу немного реальности. Доказывает, что даже такой человек способен что-то чувствовать. Потому что Аккерман точно знает — способен. — Бертольд останется у нас, но мы передадим все протоколы допросов и информацию, которую удастся собрать, господа, — последнее слово Траут Карвен будто выплевывает сквозь зубы. Она не питает никакой любви к их агентству, презирает факт сотрудничества с ними и больше всего из всей компании почему-то недолюбливает именно Леви. — Мистер Захариус, попросим вас еще раз сверить показания с новыми данными, полученными от подозреваемого. Офицеры прощаются, уводя Майка для уточнений, которые никакого результата не дадут. Видимость работы, которая лишь тянет время и забирает фокус внимания от настоящей проблемы, которую Леви не терпится озвучить Эрвину. Впрочем, нутро подсказывает, что старый друг и сам об этом догадывается. Они оказываются в дорогом ресторане, средний чек которого равен половине месячной зарплаты Леви. Он всегда ощущает себя в таких местах глупо и инородно, будто кусок грязи на дорогом сервизе, который не терпится протереть тряпкой. Для таких сборищ в нем не хватает врожденной грации и такта и, хоть смотрится он в антураже роскоши превосходно, неприятные ощущения никуда не деть. Как и мыслей о том, что ему никогда не будет по статусу тут находиться. Это все не имеет значения для Эрвина, который выбирает для себя и своих людей лучшее: дорогой виски и чайник лучшего в штатах чая. Он среди богачей, как рыба в воде, и не знай Аккерман, откуда он родом, никогда бы не подумал, что в нем не течет голубая кровь. Подобные места гарантируют конфиденциальность, и они часто выбирают для разговоров рестораны. — Делись мыслями, мастер-сержант. — Эрвин редко называет его по старому званию, но иногда позволяет ностальгии взять над ним верх. Или когда разговор предстоит сложным. — Ты ведь подумал о том же, майор? — не отстаёт Леви, наливая неторопливо чай в фарфоровую чашку. — Если был замешан один из студентов, обучающийся с Хисторией, есть вероятность, что Гувер работал не один. Легкий кивок головой от Эрвина — подтверждение, что мысли их совпадают. Бертольд выглядит скорее как задрот без личной жизни, нежели профессиональный наемник, способный провернуть вооруженное нападение на охраняемый дом. Либо же его мастерство настолько велико, что не составляет труда водить их за нос. Леви в этом сильно сомневается. Ему хватило и пары фраз, чтобы понять — его мнимый одногруппник либо безвольная пешка, либо пассивный информатор. Тот, кто может хорошо наблюдать и анализировать, не вызывая при этом ни капли подозрения. Если он работал один — а для этого имеются определенные сомнения, — то им удастся подобраться на шаг ближе к поимке заказчика. — Уровень организации нападений позволяет делать вывод, что парень сто процентов работал не один, — подытоживает Смит. — Есть причины вновь проверить каждого, кто находится в контакте с Хисторией. И на этот раз провернуть более тщательную проработку подозреваемых. Посмотреть не только, как они связаны с Хисторией, но и друг с другом. Поручу парням это дело. Леви понимает, куда клонит начальник. Нужно искать всевозможные связи, даже самые незначительные детали. Любая мелочь может оказаться ключом к разгадке. Поэтому Аккерман, придерживаясь своей внутренней потребности контролировать абсолютно все, произносит: — Пусть пришлют анализ мне, я хочу прочитать их выводы. Может смогу добавить что-то от себя. Смит усмехается и беззлобно закатывает глаза на гиперконтроль своего подчиненного, но никак это не комментирует, лишь кивая. — Предлагаю еще проверить преподавателей и сотрудников университета, — добавляет Леви. — Возможно, даже соседей. — Устроим проверку даже замечательной мисс Зое? Интересно, ставит ли себе Смит целью поддеть друга? Но выглядит он крайне расслабленно и весело в этот момент. В его тоне нет серьезности, лишь толика лукавства и какой-то юношеской задорности. Будто они не серьезные вещи обсуждают, а с кем пойти на вечеринку после уроков в старшей школе. — Даже ей. Как ты однажды уже подметил, ей стоит быть первой в списке подозреваемых. Леви на провокации не ведется. Слишком хорошо себя контролирует, чтобы демонстрировать свое раздражение. Но издевку подмечает, хоть и остается равнодушным. — Брось, у меня нет цели подорвать ваше с мисс Райсс доверие к ней. Она странная, но для вас не представляет угрозы, — хмыкает Смит, отпивая немного виски. Забавно, что он говорит «не представляет угрозы для вас», будто эта женщина может представлять угрозу для кого-то другого. Впрочем, если отмести ее веселый нрав, а взять во внимание тот факт, что она всюду таскает с собой ствол, можно прийти к определенным выводам. — Что у вас с ней, Леви? — спрашивает Смит, игнорируя тот факт, что его товарищ давится чаем от неожиданности. — Я спрашиваю как друг, не как начальник. Мне просто любопытно. Давно не видел тебя таким. — Каким? — откашлявшись, цедит Леви. — Ну не знаю, — блондин задумчиво пожимает плечами. — Ты ведешь себя непривычно в последние дни. Словно ты более… Живой? Леви хорошо понимает, что имеет в виду его друг, просто находится в стадии глубокого отрицания данного факта. Одна простая мысль, что в последнее время, несмотря на трудности с работой и постоянные нервотрепки, дышится куда легче, чем предыдущие три года, вызывает в нем приступ паники. Неконтролируемое чувство вины, что долгими месяцами было его головной болью и цепями, окутывающими сердце, вдруг трансформировалось. Образ из снов стал явью, а то ощущение обреченности вдруг стало напоминать свободу, стоило оказаться рядом с Ханджи. Ощущать себя так — далеко не норма. Испытывать такие чувства — это что-то инородное, и иногда Леви кажется, что он с ног до головы покрыт грязью. Ему хочется до ломоты костей поговорить с Нанабой, но как только он оказывается перед ней в кресле, всё желание вмиг улетучивается в приоткрытое окно. Он не способен выдавить из себя ни слова на эту тему, потому что слишком боится туда лезть. Не хочет копаться в самом себе еще больше, потому что даже то, что виднеется на поверхности, — уже пугает. — Ты впервые так на кого-то смотришь, — философски изрекает Эрвин, вспоминая, вероятно, их последнюю встречу в полицейском управлении, где Зое снова давала показания, с радостью соглашаясь проходить свидетелем по делу. — Ты никогда не смотрел так на Петру. А вот это уже удар ниже пояса для Леви, и он отворачивает голову, пытаясь унять собственные пальцы, инстинктивно шарящие в поисках сигареты. В таких заведениях не курят, напоминает он себе, но данный факт лишь удручает. Ему не хочется возрождать картину белокурой нежной девушки, но его друг решает за него. Воскрешает образ той, перед кем Аккерман хранит вину даже после ее смерти. Той, на чью могилу он не может приходить и спустя года. Петра Рал была самой молодой на их военной базе, но тем не менее весьма талантливой и упорной. Несмотря на юный возраст, врачом она была превосходным, способным осуществлять операции в полевых условиях, не падающая в обморок от жестоких ранений, которые ей иногда приносили солдаты, и находящая слова поддержки для каждого пациента. Она была мила, прекрасна, добра и совершенно влюблена в самого неподходящего человека на свете. Леви уже к тому моменту — не больше, чем изломанный обстоятельствами человечишка, ищущий своей скорейшей смерти. В нем нет и никогда не было стремления к жизни и ее радостям, любые случайные связи были лишь способом временно забыться и отпустить ситуацию на самотек. Несмотря на всю внешнюю невинность, Петра отнюдь не была глупа. Она знала, чего желала и стремилась заполучить взаимность Леви любой ценой. Но он всегда выбирал не тех. Никогда не выбирал ее, потому что по своей природе слишком милосерден. Какая это вопиющая жестокость — использовать, играть с чьими-то искренними чувствами. Аккерман не из таких. Аккерман был верен своему до конца. В тот день, когда она закрывает глаза в самый последний раз, Леви позволяет Петре ехать в одной машине с офицерами, а не с медицинской службой. Но сажает ее подальше от себя, в первый автомобиль в колонне. Когда раздаются выстрелы, вся огневая мощь противника оказывается направлена лишь в одну точку. И находя под огнем и металлом ее окровавленное тело с изломанными конечностями, мастер-сержант Аккерман слышит лишь тонкий хриплый голос на грани шепота, зовущий его по имени. Она кряхтела, выдавливая из себя признания любви вместе с кровью, а Леви лишь сжимал ее руку, пока светлые глаза девушки не застыли навсегда. Даже опуская ее веки, он не роняет ни слова, унося очередную горечь потери с собой, запирая ее внутри себя. Поэтому да, чертов Эрвин прав. Леви никогда не смотрел так на Петру. Она никогда не была той. Всего лишь влюблённая девушка, очарованная обреченным парнем. Мисс Рал уже давно умерла, а сам Леви внутри уже тоже мертвее мертвого — оболочка, живущая на автомате. Но стоит завидеть в толпе совсем другую женщину, сердце запускает свой ход, будто желает продемонстрировать своему хозяину, что оно все еще способно трепыхаться в груди. — Не поминай мертвых, Эрвин. Это тут совершенно ни при чем, — отвечает Аккерман после продолжительной паузы. Мысли в голове не желают резво собираться во фразы. Не рядом с таким искусным игроком, как Смит. Любое его слово может оказаться ловушкой. — Извини, вспомнилось почему-то. Леви сжимает челюсти до хруста, чтобы никак это не комментировать. Ему хочется ткнуть начальника носом в его неудачные отношения, напомнить ему о том, что приходится работать с человеком, которому досталась любовь всей его жизни. Врожденный такт и доброта не позволяют так поступить со Смитом. Не с ним, сделавшим для него так много в жизни. — Отдохни остаток дня. Я выдам задания ребятам, они соберут данные и проанализируют их. Думаю, за пару дней управятся и пришлют тебе отчет. Или ты сможешь прочесть его в офисе. Если появятся мысли, пиши. Перед лицом маячит чужой телефон, и Смит длинными пальцами неспешно набирает сообщение с указаниями, рассылая его по зашифрованному каналу их коллегам. — Кто сегодня с Хисторией? — Оруо, — ухмыляется блондин. Бозард раздражает мисс Райсс, и об этом, вероятно, известно всем, кроме самого него. Его мания подражать Аккерману, которая уходит корнями в их совместную службу, доводит их подопечную до истерики. До криков возмущения, капризов и требований заменить его кем-то другим. Она закатывает глаза всякий раз, как мужчина надевает костюм, как у Леви, нарочито медленно доставая портсигар, очень напоминающий его, и прикуривает без дозволения клиентки, выпуская дым в ее сторону. Сам Леви с коллегами лишь потешается за его спиной; он уже давно привык к странностям сослуживца и относится к ним крайне снисходительно. — Надеюсь, эта ночь не обернется очередным убийством, в котором будет замешана Хистория, — хмыкает Аккерман. — Помнится, она обещала задушить его подушкой. Эрвин в ответ смеется, запрокидывая голову. Его хохот разносится по помещению, вызывая ненужное внимание. — Надеюсь, ей не удастся с ним совладать. Они прощаются, пожимая друг другу руки на парковке, и Леви, наконец, позволяет себе закурить, вдыхая морозный воздух, жгущий легкие. У него от такой влажной и холодной погоды каждый год появляется насморк, поэтому мужчина шмыгает носом, шаря руками по карманам в поисках капель и платка, не выпуская из сжатых зубов сигарету. Долгожданная находка падает в лужу под ногами, вызывая раздраженный выдох Аккермана, пытающегося удержать в руках сигареты, капли, носовой платок, зажигалку, ключи от машины и настырно вибрирующий телефон. Половина добра валится на землю, а он ощущает себя одновременно дураком и клоуном, жонглирующим на арене цирка. На длинном тусклом экране мелькают уведомления со знакомым именем и фотографией адресата. Зое отличается особой любовью к разбиванию мысли на сотни мелких сообщений по два-три слова, что не может не вызывать раздражения любого здорового человека. Чего сложного написать все одним длинным текстом или, на крайний случай, позвонить? Но профессор не сторонница разговоров, предпочитает атаку смс-ками, особенно перед сном. И несмотря на то, что большая часть ее посланий остаётся даже непрочитанной, она не унимается почти каждый день.

«Что делаешь сегодня?»

— Игнорирую тебя, Зое. Отлично, теперь он еще и отвечает вслух сам себе вместо того, чтобы набрать пару язвительных фразочек на телефоне. Обреченный вздох разрезает пространство, звуча слишком громко в тишине парковки, где Аккерман все еще не может собраться и взять себя в руки. Он бесится, потому что заранее знает, что не сможет и вправду проигнорировать настырную женщину еще и сегодня. Он и так максимально тянет время, избегает оставаться с ней наедине, предпочитая вовлекать в их беседы Хисторию или вообще любого, кто оказывается рядом. Эта ниоткуда взявшаяся трусость потрясает, но Леви не способен с ней ничего поделать. Только идти на поводу.

«Полагаю, провожу с тобой время, очкастая?»

Нажимая на стрелку отправления, ему чудится, что он вживую слышит ее восторженный крик. Ханджи ждет его в небольшой кофейне, название которой Леви даже не читает, сразу же устремляясь в теплое пространство, больше походящее на библиотеку, чем на заведение, где можно поесть. Стены украшены полками с книгами, коврами, причудливыми картинами и статуэтками, приклеенными прямо к обоям. Все столики и стулья имеют разную форму, будто их собирали с помоек, лишь бы как-то заставить помещение. Если странность интерьера и поражает, то лишь слегка. Памятуя, кто именно приглашает его в это место, мужчина даже не допускает мысли удивляться хоть чему-либо. Ему бы лучше поехать домой и отдохнуть. Странно, что он думает об этом всякий раз, как сталкивается с Зое и выбирает ее, вместо так необходимого ему сна. Впрочем, все эти встречи, которые стали происходить непозволительно часто, не являются для Леви такой уж тягостью. Да, один на один они не остаются ни разу с тех пор, как она засыпает в его объятьях. Но вот их почти ежедневные посиделки в доме Хистории, где профессор зачитывает пропущенные лекции по всем предметам и помогает разобраться в материале, а Леви просто сидит рядом и старается скрыть немое восхищение ее знаниями, становятся уже традицией. Ханджи, намеренно ли или нет, выбирает чаще всего его смены, чтобы очутиться в доме своей студентки с несколькими стаканчиками кофе и пирожными из любимого кафетерия. Обычно она вся светится в такие моменты, громко говорит, заливисто смеется, и Аккерман старательно сдерживает ухмылку, маскируясь за привычным безразличием. Проблема в том, что ему нравится проводить с ней время. И не проходит и дня, чтобы он не задавался вопросом: «Почему именно она?». Из всего множества людей на земле и даже в этом городе, из всех, кого Аккерману доводилось терять, именно Ханджи оказывается жива и так легка в общении. С ней тепло и как-то необыкновенно уютно, будто попадаешь в отчий дом, которого никогда и не имел. Ее несуразные, неуместные шутки вызывают в Леви одновременно смех и раздражение, но обычно веселое настроение почти всегда побеждает. Каждый раз при виде нее в груди будто льют раскалённым золотом по сердцу: одновременно больно и так восхитительно приятно. Ее можно называть отдушиной в том аду, в котором Аккерман держит себя сам годами. Почему именно она? Ханджи занята какой-то книгой с таким видом, будто открывает знания о бытии вселенной, не меньше. Она всегда так заинтересована и сосредоточенна, когда занимается чем-то, что доставляет ей истинное удовольствие. На ней самый несуразный в мире наряд, и Леви закатывает глаза, еще не успев приблизиться к женщине. Пестрый свитер, больше похожий на один из ковров, украшающий стены, прикрытый сверху невзрачным серым палантином, в который вечно мерзнущая Зое кутается, как в одеяло. Из-под стола торчат ее длинные ноги, прикрытые широкими синими брюками на пару размеров больше, чем нужно. Венчают образ растрепанный хвост на макушке и огромные очки на половину лица. — Во что ты вырядилась, очкастая? — спрашивает Леви, отодвигая стул напротив нее и усаживаясь с таким видом, будто приблизился к прокаженной. Ханджи вскидывает голову и резко захлопывает книгу, откладывая огромный фолиант в сторону. Улыбается ему тепло и безрассудно, немного склонив голову на бок. Женщина буквально светится от счастья и даже никак не пытается скрыть своей радости от встречи, в то время как сам Аккерман выглядит мрачнее тучи. Но они оба знают, что это напускное, и на самом деле он тоже рад быть здесь. — А что такого? — тянет она задумчиво, постукивая пальцами по подбородку. — Все лучше, чем твои костюмчики. В гроб краше кладут. Леви раздраженно вскидывает бровь, а его веко начинает нервно подрагивать от столь едкого комментария в адрес его безукоризненного гардероба от человека, который слово «мода» видел только в словаре. — Да что бы ты смыслила в одежде, пугало. Чучело в поле, и то краше наряжают. В ответ женщина лишь скрещивает руки на груди, не стирая с лица веселой улыбки. — Я может и есть то чучело с поля. Откуда тебе знать? — Даже не стану проверять. Почти уверен, что так и есть. Их легкая перепалка со стороны любому здравомыслящему человеку показалась бы началом какой-то серьезной ссоры, но на самом деле они лишь подтрунивают друг над другом. Нет ни у профессора Зое, ни у мистера Аккермана цели оскорбить или как-то задеть. — А вообще, — Ханджи заговорчески усмехается, наклоняясь ближе к Леви. — Я хотела бы лицезреть тебя без костюмчика! Он едва не давится от возмущения, скрещивая руки на груди, зеркаля ту позу, в которой уже некоторое время сидит сама Ханджи. — Размечталась, — отрывисто отвечает мужчина. Зое прикусывает губу, пытаясь отчаянно сдержать рвущийся наружу хохот. — Что, не станешь раздеваться, чтобы исполнить мое желание? Не успевая подумать над ответом, Леви лишь повторяет свою фразу, но уже с куда большим нажимом и яростью: — Размечталась! Ханджи заливается искренним и звонким смехом, привлекающим слишком много внимания посетителей странного кафе, а Леви в ответ тоже нестерпимо хочется хихикать, но он лишь прячет легкую ухмылку за чашкой чая, делая небольшой глоток. Его спутница же никак не стесняется. Хохочет, как умалишенная. Может и правда вместо головы тыква? Они проводят еще какое-то время, перекидываясь обзывательствами, словно малые дети, и беседуя на темы, которые к детским не имеют никакого отношения. Леви внезапно думает, что уже не первый раз сидит вот так с ней с ощущением абсолютного комфорта в теле, когда вечно напряженный организм расслабляется, будто не ощущает большей постоянной угрозы и не готовится ринуться в бой в любую секунду. Аккерман даже после войны продолжает оставаться на войне, потому что из его головы вечная угроза никуда не девается, срастается с ним и становится обязательным компонентом его бытия. Странно, что лицо, которое долгие годы вызывало только болезненные ассоциации, теперь вызывает улыбку. Он боится, что это нездорово. Он знает, что это нездорово. Глядя в горящие карие глаза напротив, Аккерман тонет. Ханджи Зое все еще является источником болезненных воспоминаний, бередящих душу. Тем не менее, проходит время, и вот уже она вызывает не только боль в груди и приступ паники, но и что-то еще. А Леви все также ей лжет. Страх никогда не входит в список качеств, которые приходят на ум при виде нее. Разве что только он сам способен кого-то напугать, никак не наоборот. Но в этой ситуации, когда чужой смех внезапно становится самым прекрасным звуком на земле, бывший матерый военный боится, что, раскрыв правду, он разрушит все. И эти мысли вовсе не беспочвенны — Леви уверен, что так и будет. Он достаточно знаком с Ханджи, с настоящей ней, чтобы понять: стоит ему раскрыть рот и признаться, она уйдет, не оглянувшись. Поэтому повинуясь эгоистичному порыву и абсолютно игнорируя чувство вины, он упрямо продолжает ломать комедию. Игнорирует ее, как может, днями и неделями, но все равно в итоге сдается, просто потому, что хочет увидеть ее. Пусть в компании, пусть, не проронив ни слова, но наблюдать за ней, горящей своим делом или ведущей монолог о том, в чем она разбирается, — сплошное удовольствие. И ему не хочется отбирать этот блеск ее глаз. Под всей этой веселостью и напускной простодушностью сердце Зое хрупкое. А Леви обязательно его разобьет. От вздрагивает на месте, когда ураган в теле человека по имени Ханджи вскакивает и начинает тыкать указательным пальцем в широкое окно. — Смотри! За стеклом в уже ночном городе под лучами вездесущих фонарей и фар проезжающих машин кружат в своем неведомом танце первые в этом году снежинки. Пространство уже начинает покрываться тонким слоем снега, но они так увлеченно ругались и болтали, что заметили это только сейчас. Женщина спешит кинуть на стол купюры, которые Леви раздраженно сует ей обратно в карман брюк, и накинуть на плечи слишком тонкую для такой погоды куртку. Она пулей вылетает на улицу, выбегая на тротуар туда, где он не скрыт крышами и навесами витрин, чтобы подставить лицо снежинкам. Они тают, падая на ее очки и выдающийся нос, а она смеется, как ребенок, игнорируя всеобщее внимание толпы. Застывает среди людского потока, чтобы насладиться моментом. Аккерман неспешно выходит, пораженный картиной, а взбалмошная женщина все еще стоит, только теперь еще и руки вскинула, ловя снег. Это настолько удивительно и нетипично для взрослых людей, что поражает воображение. Он догадывается откуда в ней эта непосредственность, но не хочет об этом думать. Люди, находящиеся на грани смерти много раз, обычно ценят свою жизнь намного больше и учатся наслаждаться даже самими незначительными на первый взгляд его дарами. Именно так Зое радуют всего лишь застывшие капли дождя, которые по всем прогнозам погоды должны были сегодня пойти. А Леви радует один лишь вид ее улыбки в этот момент. Он подбирается к ней медленно, будто боится спугнуть. Кладет ладони ей на плечи, натягивая получше куртку, и оборачивает вокруг тонкой шеи ее огромную шаль. Она вздрагивает всем телом от этих простых манипуляций, показывая в который раз, как тяжело ей с кем-то находиться так близко. Но глаза ее улыбаются, когда она оборачивается и смотрит на Леви с нескрываемым восторгом. Поправляет воротник его пальто в ответ, случайно задевая пальцами его волосы, слегка оглаживая их и растрепывая. — Я обожаю зиму — это мое любимое время года, — тихо произносит женщина, глядя на него чуть свысока. — Пойдем прогуляемся, если у тебя еще есть время. У нее руки чешутся потянуть его за руку и уволочь в гущу толпы, спешащую по авеню, но она смиренно смотрит в его глаза, которые не менее холодны и колючи, чем сугробы. Но, как и первый снег, который в Вашингтоне быстро тает, во взгляде Леви что-то неуловимо меняется. Он сам тянет ее, уверенно направляясь вдоль улицы, неспешно рассекая людские потоки. Ханджи даже не смотрит, куда они идут, просто следует попятам за человеком, которому, кажется, доверяет. Они болтаются по городу четверть часа, просто наслаждаясь вечером и такой удивительной мягкой зимней погодой. Оба они довольно быстро начинают походить на снеговиков, отбредших разум и пустившихся на поиски своих носов-морковок. Плечи Леви усыпаны маленькими сугробами, и он едва успевает их стряхивать. Голова Ханджи больше походит на снежный шар, замёрзший на макушке. Кончики ушей ее кажутся настолько красными, что только тронь — и тут же отвалятся. Поэтому он останавливается, подносит к лицу окоченевшие ладони, пытаясь согреть их горячим дыханием. Этого, очевидно, недостаточно, но он все же прикладывает руки к голове женщины, которая заинтересованно следит за каждым его движением. — Совсем скоро замерзнешь, Ханджи, — раздается его тихий шепот, который мисс Зое почти и не слышен. Она, тем не менее, улыбается ослепительно, аккуратно пытаясь придвинуться к нему. У нее ничего не выходит — врожденная неуклюжесть берет верх, и она поскальзывается на ровном месте, падая под ноги Аккерману. Он даже не успевает ее подхватить или как-то удержать. Присаживается на корточки рядом, будто с маленьким ребенком разговаривает, и галантно подает женщине руку, возвращая ту в вертикальное положение. Ее брюки и куртка все в снегу, и выглядит она еще более синей, чем пару секунд назад. Леви лишь вздыхает, глядя на это недоразумение, и распахивает полы своего теплого шерстяного пальто. Ханджи в недоумении моргает пару раз, прежде чем оказывается впечатана в грудь Аккермана и укрыта его верхней одеждой. Снова. От него жарко, как от печки, а от нее веет арктическим холодом. Поэтому Леви приобнимет ее чуть сильнее, чем это необходимо для простого обмена теплом. Просто чтобы согреть очкастую побыстрее и не дать ей умереть от обморожения. — Всегда спасаешь меня в любой ситуации, да, Леви? — тихонько спрашивает Зое, сцепляя руки у него на талии. Даже через слои одежды он ощущает холодок, пробегающий по спине от этих касаний. — Нет, Ханджи, — с трудом выдавливает Аккерман в ответ. Ему хватает сил произносить эти слова только лишь потому, что он не видит ее лица. — Я не всегда тебя спасаю. Она ничего не отвечает, лишь крепче жмется, дрожа. Внезапно ее не хочется отпускать. Хочется застыть вот так, стоять, пока снег не укроет их целиком. Ощущать ее сердцебиение и теплое дыхание. Подрагивание тонких пальцев на спине. Спокойствие, рождающееся в ее присутствии. Это желание удивительно для Аккермана. Но отчего-то, будучи закованным в цепи ее рук, он чувствует себя куда более свободным, чем когда-либо. Она отстраняется сама, но лишь чуть-чуть, просто чтобы видеть его лицо. Улыбается мягко и по-доброму. Эта ее редкая улыбка — самая настоящая, расслабленная и не прикрытая напускным восторгом. — Хочу кое-что сделать. — Зое звучит тихо и совершенно ей не свойственно. Неуверенно. — Можно? Ему уже кажется странным, что она спрашивает дозволения хоть на что-то, учитывая ее бесцеремонность, но Леви кивает, соглашаясь. — Конеч… Его ответ так и тонет в мягком прикосновении ее ледяных искусанных губ. Женщина взволнованно вздыхает, увлекая Аккермана в глубокий поцелуй, выбивающий почву из-под ног. Зое притягивает его ближе, и Леви ощущает, как сердце, которое должно бы забиться чаще в такой момент, замедляет свой ход, будто вот-вот остановится. Он более не ощущает ни холода, ни снега, оседающего в волосах. Лишь Ханджи, так порывисто целующую его, и пустоту в груди, которая становится все больше с каждым движением. Он бы хотел воспротивиться, правда. Отойти аккуратно, чтобы не обидеть женщину, отстраниться, пока не поздно, но его сердце вступает в разногласия с его разумом, и Леви отвечает на поцелуй. Опасливо и слишком нежно, касается мягко и ласково, слегка склоняет голову и тянется к ней, пытаясь компенсировать дурацкую разницу в росте. Когда Ханджи перемещает руки с его талии, зарываясь пальцами в волосы и притягивая к себе, Аккерман все же медленно разрывает поцелуй, ощущая только лишь вину перед женщиной, которую вводит в заблуждение. Она с такой готовностью бросается к нему в объятья, совершенно не зная, кто он такой на самом деле. Что их связывает на самом деле. И в этом вина лишь Леви, который не может взять себя в руки, сесть и просто поговорить. Гораздо проще наблюдать за ней исподтишка и украдкой слушать ее разговоры с другими людьми. — Не стоит, Ханджи, — хрипло произносит мужчина, находясь все еще слишком близко к ней, бросая задумчивый взгляд снизу вверх. Одной рукой он все еще держит ее за спину, а второй аккуратно касается щеки, понимая, что кожа больше не отдает морозом. Она теплая и шершавая, и Леви может ощутить, как Зое улыбается, даже не глядя на нее. Она ничего не отвечает и не отходит от него еще какое-то время, а потом сама делает шаг в сторону, запахивая на нем пальто и поправляя пуговицы. — Спасибо, что поделился теплом. В ее словах столько многозначительности, что впору кончикам его ушей краснеть, но вовсе не от холода. Леви провожает ее до кафе, где они встретились, а потом подвозит до дома, раздраженно пожимая плечами в ответ на ее просьбу. Он уже давно понял, что она просто ненавидит водить и ищет любую удобную причину, чтобы кто-то подбросил ее до дома. Аккерман этот маршрут знает уже наизусть, поэтому едет, не задумываясь, бросая взгляды на женщину, которая смотрит в окно и напевает какую-то мелодию. Зое прощается с ним еще одним поцелуем, но более целомудренным. Всего лишь мимолетное прикосновение губами к острой скуле, где скрыто почему-то куда больше, чем в том долгом поцелуе под снегом. — Спасибо, Леви. — Она все еще улыбается, покидая его машину, аккуратно прикрывая дверь. Женщина кружится еще пару раз, прежде чем скрыться за входной дверью, а Леви еще какое-то время сидит перед ее домом, не в силах сдвинуться с места. Возможно, для него все это слишком. Нервная работа, бесконечные недосыпы, переживания за жизнь Хистории, опасности, подстерегающие за каждым углом, секреты, которые должны быть раскрыты. И Ханджи, которая слишком живая для женщины, которую он привык представлять мертвой. Давя на педаль газа, Леви вдруг осознает одну простую истину: этот поцелуй для него, словно возвращение души в тело. И это его пугает.