17

Как дерьмово, когда тебя ни во что не ставят какие-то соплячки. Юные и неокрепшие умы, которые с чего-то считают, что у них достаточно яиц тягаться с тем, кто провел половину своей жизни на войне, убивая и калеча виновных и невиновных без разбора. Порой, когда точка кипения оказывается далеко позади, а над головой раздается свист и из макушки начинает идти пар, Леви жалеет, что он больше не имеет легитимного права стрелять тем, кто ему угрожает. Пусть это и угроза его спокойствию.   Они с Имир играют в гляделки вот уже десять минут. Она сверлит Аккермана непроницаемым взглядом, пытаясь считать что-то по его кислой мине, но с таким же успехом можно было бы вести переговоры со стеной. Леви непреклонен в своих условиях, потому что разговор с Эрвином накануне связывает ему руки. Босс был предельно четок, когда давал указания по поводу сегодняшней встречи. Траектория беседы была выстроена задолго до этого, и Леви ничего не остается, кроме как идти по пунктам, отпечатавшимся в голове.   Проблема только в том, что приказы Эрвина и прошлые договоренности с Имир диссонируют, как плохо слаженные инструменты. Настолько, что, оказавшись ровно посередине всего этого, Леви нестерпимо хочется заткнуть уши и удариться головой о стол, разделяющий его с информатором.   — Мы тут одни, но я чувствую присутствие мистера Смита между нами, — говорит Имир, откидываясь вальяжно на неудобном стуле. Ее, кажется, не смущает ни скудность обстановки, ни дурной район, где находится конспиративная квартира, ни несколько натренированных солдат, прячущихся за стенкой. Уверенность в себе сквозит в каждом непринужденном движении, и со стороны может показаться, что Имир абсолютно расслаблена. Но Леви знает, что это не так.   Немой диалог походит на кадр из нуарного детектива, Леви только не хватает шляпы, а Имир должна быть в платье, а не балахонистых штанах. Кинематографичность ситуации ничуть ее не спасает, а кажется только наоборот рушит то мнимое доверие, что между Леви и Имир возникло.   —Мы здесь, чтобы я получил от тебя информацию, разве не таков был уговор?   — Я сказала, — с нажимом повторяет девушка, — что буду делиться сведениями на своих условиях.   Леви закатывает глаза и подается вперед. В их маленькой игре в кошки-мышки главное – это не давать слабины.   — Сначала информация, а потом мы поговорим о том, насколько твои хотелки соизмеримы с тем, что ты нам дала, — отрезает Аккерман.   Между ними искрится напряжение. Молнии летают, отбиваясь от стен, стучат в закрытое грязное окно и никак не могут вырваться наружу. Становится душно. Спертый воздух душит, вздохнуть оказывается невыносимо.   Имир этого не замечает. Ни один жест в ее движениях не дает понять о том давлении, которое она должна бы испытывать. Эта дама настолько хладнокровна, что в Леви просыпается толика уважения. Можно только позавидовать.   — У меня есть координаты базы Кенни, — скупо сообщает девушка, вымеряя интонацию каждого слова. — Я знаю, где она находится, и бывала там пару раз.   Леви пытается читать ее, но выходит паршиво. Удастся ли выжать еще что-то из нее? Едва ли.   Взгляд цепляется за обшарпанное грязное окно у самого потолка их маленькой комнатки. Глубокая трещина рассекает стекло строго по диагонали, через нее просачивается снаружи затхлый влажный воздух, и шумит ветер, доносящийся с реки. Нестерпимое желание выбраться наружу и вздохнуть полной грудью жжется под ребрами уже некоторое время. И это совсем не про разговор с Имир.   Леви задыхается внутри этого душного расследования, не в силах сделать хотя бы шаг в сторону, чтобы расправить плечи и скинуть с них хоть немного груза. Его придавливает, плющит от количества информации, беспокойства, тревоги и инородных его натуре переживаний. Иногда, лежа в собственной постели, он думает о том, что стал непроходимым сопляком. Размяк под гнетом обстоятельств и теперь из него можно лепить что душе угодно. Совершенно не его стиль жизни и модель поведения.   — Давай без лишней мишуры, — Леви не выдерживает своих тяжких мыслей и роя сомнений в голове. — Что ты хочешь? Я занимаюсь планированием уже неделю, у меня нет времени на поганые словесные битвы.   Так хочется послать к черту всех и вся, найти Кенни и сломать его чертову шею. Потом найти Эву Райсс и ликвидировать и ее. На всякий случай. Это такой легкий и самый жизнеспособный на данный момент вариант, что даже думать о нем соблазнительно. Не то чтобы Аккерман кровожаден, но иногда он думает, что убить кого-то гораздо проще и эффективнее, чем все эти продуманные и на девяносто девять процентов провальные операции. Наверное, это от того, что все его групповые миссии заканчивались большими потерями. Только одиночные задания всегда без исключения были и есть безукоризненны.   — Я пойду с вами, вот и все условия, — девушка жмет плечами будто невзначай. Так, просто, между прочим. Словно ее слова — нечто само собой разумеющееся. — Я хорошо подготовлена и могу доказать это, если хотите. Умею работать в команде и выполнять приказы.   «Умеешь ли ты убивать, девочка?», – вертится на кончике языка у Леви, но он многозначительно молчит.   — И все? Никаких вознаграждений? Славы? Главного приза в конце?   Этого обычно требуют в дешевых бульварных романах или паршивых фильмах. Дипломат с деньгами в обмен на ценные сведения. Злодей требует в качестве приза главную героиню и в конце все живут долго и счастливо. Только они не в фильме. И Имир с натяжкой можно назвать злодейкой. Леви в своей голове называет ее ситуативным союзником: тот, кто в любой момент может всадить нож в спину, но в определенных обстоятельствах оказывается полезным и даже нужным.   — Мне надо убедиться в том, что дело будет сделано, вот и все. — Имир подаётся вперед и упирается подбородком на свои скрещенные руки. От Леви не укрывается едва уловимый взгляд, который девушка бросает на свои наручные часы. — Мы просидим тут весь день или примем решение, мистер Аккерман?   Леви вздыхает. Протяжно. Выпускает воздух из легких со свистом, устало закатывая глаза. Какой глупый и бесполезный день, который он тратит на пустые беседы, которые никуда не ведут. Они с Имир гуляют по лабиринту, в котором нет даже опции найти выход. Он совершенно замкнутый и непроходимый. Куда не поверни – стена. Какое решение не прими – оно должно пройти одобрение Эрвина и быть согласовано лично с ним одним.   — Я дам знать, когда переговорю со Смитом, — отрывисто бросает мужчина, поднимаясь на ноги.   — Может стоило пойти сразу к нему, а не тратить тут с вами время?   — Может и стоило, — слова утопают в скрипе отъезжающего от стола стула. Ножки опасно пошатываются, и Леви удивляется, как этот старый рассохшийся предмет мебели просто под ним не развалился. — В любом случае, я дам знать.   Только когда он это сделает? Через неделю? Может две? Увидит ли он вообще Смита сегодня или завтра? Даст ли он ответ в ту же секунду или возьмет перерыв на обдумывание решения?   Отвратительное подвешенное состояние, которое Леви ненавидит. Что угодно, только не зияющая пустота на месте непринятых вовремя решений. Его мозг, наученный горьким опытом, уже работает лихорадочно. Сам генерирует картинки возможных исходов событий и подсовывает их Аккерману словно между делом. Когда образовывается свободное время и его голова не занята работой. Сразу же возникают последовательности картинок, одна ужаснее другой. И Леви это просто ненавидит. Отвратительно.   Имир накидывает на плечи теплую рубашку с каким-то армейским принтом и кучей непонятных заклепок на карманах. Странная вещица, которая идеально вписалась бы в шизофренический стиль Ханджи. Дурацкое сравнение, но и оно рождается против воли. Эта девушка имеет определённые сходства с мисс Зое, и это раздражает Леви просто неимоверно. Мало того, что он относится с львиной долей недоверия и скепсиса к этой девчонке, так еще и подмечает схожие детали там, где должен был бы искать уязвимые точки и недостатки. Хотя, возможно, в этом нет совершенно никакой необходимости. Ее ахиллесова пята настолько очевидна, что не нуждается в лишних расспросах. Впрочем, это Леви не останавливает. Он думает обо всем этом непозволительно часто.   — Почему ты лезешь в это дерьмо? — прямо спрашивает он, когда они равняются плечом к плечу у выхода из комнаты. Аккерман до ее плеча не достает, но уже привычно не обращает на это внимание.   — Хотите честный ответ, мистер Аккерман, или тот, который вас устроит? — Брови девушки изгибаются под каким-то издевательским углом. — В доме Хистории стоят камеры, вы же все и сами знаете.   Хочется отпустить какой-нибудь комментарий и оправдать себя, но Леви не утруждается объяснениями о том, что он никогда не лезет в личные дела Хистории. Кажется, что любой, кто хоть сколько-нибудь его знает, должен это понимать.   — Ты рушишь свои планы, сливаешь информацию… — мужчина долго подбирает слово, прежде чем сказать: — …конкурентам, и из-за чего? Любви?   Слово ощущается на языке каким-то горько-кислым, инородным и чужим. В мире самого Леви это чувство может быть и присутствует, но так редко затрагивает его самого, что впору и позабыть, каким легким и теплым оно должно ощущаться. После прожитых лет в душе остается лишь толстый пепельный осадок, заботливо укрывающий сердце: никто не может увидеть, что прячется под ним, и одновременно с этим сам Леви хорошо защищён от всего, что готов ему этот мир предложить.   — Пф, сколько презрения в одном человеке к чему-то столь естественному для всех. — Имир нервно хлопает себя по многочисленным карманам. Ищет сигареты. — Или вы просто считаете эту причину недостаточно весомой, чтобы положить все на кон? Странно для человека, который готов на не меньшее ради своих собственных чувств.   Аккерман щурит глаза, пытаясь вникнуть в суть сказанного, но никак не может понять, как откликаются слова Имир в нем. Первая мысль – все отрицать. Из принципа идти в разрез со сказанным, потому что Леви не мягкотелый сопляк. Да и вообще, он не то чтобы способен чувствовать хоть что-то, кроме боли.   Он выуживает из внутреннего кармана привычного черного пиджака портсигар. Замок с тихим щелчком открывается, и он изящно протягивает даме сигаретку, не утруждая себя предложить еще и зажигалку. Впрочем, та находится в заднем кармане штанов Имир, и она сладостно вдыхает отраву, чтобы выпустить тонкую струйку белесого дыма, запрокинув голову. Очень знакомый Леви жест. Точно такие же действия сопровождают его самого, когда он размышляет.   — Слишком крепкие, — бесцветно изрекает девушка, прежде чем прервать их контакт и покинуть удушливую комнату, оставив Леви позади.   Его голова кипит, но это уже обыденность последних недель, которая не перенимает на себя внимание. То, что просто жужжит фоном, пока ты занимаешься своими делами. Белый шум, который ощущаешь только когда ложишься ночью лицом в подушку и сдавленно рычишь, пока не перестаешь ощущать себя бессильным.   Леви устает больше, чем готов себе признаться.   Всю дорогу, пока он идет к машине, из головы не выходит пресловутая Имир со своими сомнительными мотивами и решительными действиями. Она же… просто девица. Едва ли старше самой Хистории и гораздо моложе Леви. Что сделало ее такой? Что заставило вырасти и вести себя, как прожжённая жизнью и закаленная боями женщина? К сожалению, в досье нет таких подробностей. Сухие факты не объяснят, почему человек готов идти на такие вот поступки из-за симпатии? Нет, приправляет мысленно сам себя Аккерман. Из-за любви. Из-за глубокого чувства, диктующего свои собственные порядки.   Это так слабо укладывается в голове, что мысли уносятся против воли в эту сторону, анализируя. Внутренний монолог все продолжается, и Леви поражается своей способности спорить с самим собой и одновременно вести машину.   «А на что ты, Аккерман, готов ради любви?»   Хотелось бы быть честным со своим сердцем и ответить, как полагается любому главному герою – на всё. Но это было бы таким клише. На что Леви был готов, чтобы спасти свою семью от того кошмара, что с ними приключился? Готов ли он был бросить военную академию, когда умерла его сестра и остаться дома, чтобы не допустить смерти еще и брата? Нет. Ему было плохо, и он малодушно выбрал смену обстановки, а не абсолютную вовлеченность в проблемы людей, которые были ему дороги. Так что нет, Аккерман готов точно не на всё. Готов ли он был ответить на чувства доброй и совершенно инородной военным реалиям Петры? Девушки, которая так к нему и липла и, возможно, спасла бы его от той кровавой бойни, в которой Леви хотелось себя видеть. Готов ли он был ответить ей тем же? Нет.   «А знаешь ли ты, Аккерман, что такое вообще любовь?»   Вопрос, который так и останется без ответа. Кто он такой, чтобы давать определения чему-то столь высокому? Лишь ошметок грязи, барахтающийся в этом мире. Не ему судить и не ему рассуждать. Леви знает на подсознательном уровне, что все, к чему он прикасается — рушится на глазах. Он просто изо всех сил старается избежать этого снова.   Офис встречает непривычной тишиной, ароматом кофе и прохладой из приоткрытых окон. Несколько сотрудников снуют туда-сюда, обложенные папками и поручениями, сдержанно кивая при виде хмурого невысокого мужчины. Большинство из них Леви знакомы, служили с ними или учились вместе в одной академии. Ему все еще непривычно видеть их в обычной гражданской жизни. Некоторые лица до сих пор слишком плотно ассоциируются со свистом пуль.   К кабинету Эрвина Аккерман идет в первую очередь, чтобы изложить информацию и обсудить план действий, если тут вообще есть что обсуждать. Смит не согласится брать с собой Имир, они не получат нужных данных, и Леви снова окажется в дерьме, которое нужно будет часами разгребать, придумывая нереальный супергеройский план, как прекратить то безумие, которое творится вокруг их клиентки. Такой себе расклад.   Постучать и войти — целое преодоление самого себя. Леви застывает с вытянутой рукой и делает глубокий вдох и выдох через нос. По всем заветам Нанабы пытается успокоить себя и морально подготовиться. Все идет псу под хвост, когда, толкнув вперед дверь, мужчина упирается взглядом не в прозрачные глаза начальника, а в лохматую макушку с до боли знакомым хвостом. Трудно не узнать, даже со спины, Ханджи. По линии сгорбленных плеч и хаосу, что окружает ее. Куча бумаг разбросана по рабочему столу перед ней. Некоторые свалены в кучу, некоторые скомканы, а сама Зое сидит, согнувшись, и сосредоточенно что-то царапает на бумаге.   — О, Леви, — голос Смита выводит из ступора и звучит громко, словно тот пытается привлечь внимание разбушевавшейся толпы. — Проходи. Докладывай.   Ханджи вскидывает голову и улыбается Аккерману, усаживающемуся подле нее на стул для посетителей. Обычно он сидит на ее месте, ровно по правую руку от Смита.   — Добрый день, Леви, — профессор поправляет на носу очки, откладывая в сторону письменные принадлежности. Двигается, чтобы усесться в пол оборота к Аккерману и при этом видеть обоих мужчин.   Стоит ли отвечать на глупое дежурное приветствие? Леви лишь кивает головой, не находясь со словами. Изнутри полыхает желание выяснить, что тут, черт возьми, происходит, но с этим можно и нужно повременить. Это не та вещь, которую хочется выяснять при посторонних. Правда, Аккерман не решил, кого из этих двоих считать посторонним.   — Имир выразила свою позицию и все так, как и предполагалось, — сообщает Леви чуть севшим голосом. Тот не дрожит, но звучит до странного хрипло и тихо. — Она желает учувствовать в любом плане, который бы мы не реализовали. Только это в обмен на информацию о местоположении и конфигурации базы предполагаемого объекта. Больше ничего она не сказала.   Смит хмурит густые брови, складывая перед собой руки. Начальник отвечает не сразу, обдумывая что-то так активно, что скоро его мысли станут слышны всей округе. По крайней мере, такое впечатление складывается у Леви.   — Ожидаемо, вероятно, — наконец, изрекает Эрвин. — Это то, с чем нам придется иметь дело.   Каких усилий стоило Леви сдержать удивленный возглас, одному Богу только известно. Он едва не давится воздухом от столь категоричного принятия дерьмовости ситуации. Не этот ли человек говорил ему, Аккерману, не ранее чем день назад, что не потерпит в операциях лиц, которым не доверяет? Не он ли подозревает всех вокруг, включая профессора Зое, сидящую перед ним прямо сейчас и явно работающую над чем-то? У Леви на подкорке сознания выбито кровавыми следами «приказы не обсуждаются», но впервые в жизни ему до дрожи в пальцах необходимо обсудить. Опровергнуть, взбунтоваться совсем по-детски, если пожелаете.   — Что заставило тебя передумать?   Смит запускает игру в гляделки, как он делает всегда, когда намеревается продавить очередного зазнайку из министерства обороны. Смотрит пристально, сощурившись, буквально придавливая взглядом светлых глаз. Это обычно вызывает в людях дрожь и благоговение, почитание и подчинение, но не в Леви. Он эти манипуляции знает как облупленные. Не ведется. Смотрит также пристально и открыто, будто кричит: «Ну что, Эрвин? Объясни так, чтобы я поверил».   — Множество обстоятельств, включая те, к которым мы пришли в ходе работы с дорогой мисс Зое, — льстиво отвечает Смит, улыбаясь своей хищной улыбкой-оскалом.   Что-то внутри неприятно передергивает от этого сального «дорогая». Что-то сжимается и тянет в груди, заполняя Леви неизвестно откуда взявшейся злобой. Той самой, праведной и не имеющей под собой обоснования. По крайней мере, логического.   — С этим делом нужно заканчивать, Леви. И если Имир готова предложить и вправду полезные данные, пусть идет на операцию со всеми. Конечно, если докажет компетентность. — Голова Смита кренится куда-то вбок. Отросшие белесые пряди падают на лоб, и он сдувает их небрежным жестом, ухмыляясь. — А ты позаботишься о безопасности операции. Устранишь все неожиданности.   Сложно анализировать свое состояние, когда в ушах начинает назойливо свистеть и звенеть, отвлекая от любых ясных мыслей. Сложно рассуждать здраво, когда ощущаешь себя гадко и грязно, перебарывая брезгливое желание тут же вымыться от одного простого слова. Аккерману не нравится это мерзкое упоминание его прошлой, скажем так, специализации. Сколько раз он выступал слепым орудием в руках кого угодно, устраняя кого угодно. Кого прикажут. Без лишних раздумий и задних мыслей. Ему казалось, что, оставив армию и проработав в себе катастрофически большое чувство вины, он станет свободным от ярлыка человека, которому можно легко приказать кого-то убить. Похоже, и это однозначно пахнет перекладыванием ответственности на другого человека, но дело тут не только в самом Леви.   Трудно на это ответить что-то, кроме «Да, сэр», что вызывает смешок у Ханджи и снисходительную улыбку у Смита.   — Переговорим? Оставим мисс Зое за работой, если ты не против, Леви.   Как будто есть вариант не согласиться на данное предложение. Словно существует возможность сказать: «Нет, ублюдок. Иди к черту и дай нам поговорить с Ханджи».   Они двигаются, не сговариваясь, в кабинет самого Леви, и это заставляет чувствовать себя куда безопаснее, очутившись на своей территории. Это эфемерно, конечно же, но Аккерман ощущает поддержку от своего рабочего стола, украшенного фотом семьи и заляпанного кровью рисунка Изи. Поддержку оказывает пепельница, устроившаяся на подоконнике и заполненная аккуратным рядом бычков. Здесь все принадлежит только Леви, и это придает сил. И, может быть, он не собирается нападать на своего старого друга и начальника, но как-то выходит само собой.   — Что она здесь делает, Эрвин?   Аккерман оборачивается так стремительно, что пара бумажек слетают со стола от этого порыва. В любой другой ситуации этот легкий беспорядок вызвал бы раздражение и сиюминутное желание вернуть все на свои места, но не сейчас. Мужчина лишь упирается поясницей о собственный рабочий стол и скрещивает руки на груди, глядя прямо на расслабленно стоящего перед ним Эрвина.   — А у тебя есть исключительные права на общество этой дамы? — хмыкает начальник. —Не думал, что ей запрещено сюда приходить. Она знает об этом?   — Не неси чушь, — скалится Леви неосознанно. Такая грубость вовсе не в его стиле. — Ты знаешь о чем я. Ты говорил, что ей нельзя доверять. Ты ставил под сомнение ее присутствие даже где-то на периферии этого задания. И ты притаскиваешь ее сюда? Зачем?   — Она копала под Райсса. Много. Долго. Никогда не видел столь щепетильных расследований и столь феноменальной памяти. Зое помнит каждую цифру и каждую букву документов, которые удалось увидеть или раздобыть. Ее данные бесценны, если мы хотим не просто обезопасить Хисторию, но и прижать к стенке ее папашу.   — А мы хотим?   — Это же и была цель с самого начала, ты разве не догадался?   Смит ухмыляется, падая в кресло перед Леви. Надменность так и читается в каждом его движении, и он разве только не светится от самодовольства, вываливая на Аккермана, казалось бы, очевидную информацию.   — Мне кажется это элегантным — нагнуть Рода за его же деньги. Он платит за безопасность дочери, зная, полагаю, что покушается на нее его жена. Он платит, потому что не может идти наперекор супруге, спонсирующей его политическую деятельность. Даже если на кону его дочь. Разве это не поэтично?   — Как дешевая мелодрама с херовым сценарием.   — Ну что ты, с некоторого времени сценарий пишем мы.   Леви устало трет переносицу пальцами, щипая себя, чтобы привести в чувство. Все это звучит дерьмово. Максимально. Как что-то, в чем не хочется участвовать, но ты настолько влип, что выбраться уже не получится. Эта трясина держит за ноги и тянет на дно, не оставляя шанса всплыть.   — Считаешь нужным привлекать гражданских? — Вопрос звучит одновременно очень прямо и очень завуалированно. Он одновременно и про Имир, и про Ханджи. Леви против участия и той, и другой.   Смит жмет плечами так непринужденно, что хочется пнуть его ногой. Просто так, чтобы сбить толику спеси.   — Все наши источники информации так или иначе подготовлены. Тут нет людей с улицы, не способных постоять за себя.   — Журналистка и девушка с сомнительным прошлым?   — Военная журналистка с опытом и хорошим уровнем владения оружием и подготовленный боец с сомнительным прошлым, — вкрадчивым голосом уточняет Эрвин.   — Не сильно меняет расклад, не находишь? В какие игры мы играем, Эрвин?   — В большие игры. Масштабные. Хорошо разыгранные карты не только облегчат жизнь мисс Райсс, но и принесут пользу обществу.   — Ты так это называешь?   — А ты как называешь устранение коррумпированного политика и его богатенькой супруги-маньячки, заказавшей собственную падчерицу?   «Никак», не говорит Леви. Он вообще не отвечает на этот выпад. Не находит нужных слов, которые не были бы высмеяны или опровергнуты. Потому что он из тех, кто не лезет в чужие дела. Не тот, кому нравится рыться в грязном белье. Аккерман рад охранять Хисторию. Закрывать ее от пуль, следить, чтобы та была в целости и сохранности. Он не рад лезть в дела ее семьи, какими бы ужасными они не были.   — Не переживай, я думаю, все скоро закончится, — Смит поднимается и идет к выходу, поправляя запонки на манжетах своей светлой рубашки. — В конце концов, ты свое дело знаешь.   Леви пинает стул перед собой, как только дверь хлопает за спиной его начальника. Мелочный жест, даже немного детский, но вырывается сам собой, мужчина даже не успевает отследить и предотвратить свои действия.   Тяжело опустившись на свое кресло перед столом, Аккерман вздыхает. Протяжно так, словно пытается выгнать весь воздух из легких и потерять сознание, чтобы не видеть той картины, что разворачивается прямо перед ним.   А картина, черт побери, не радужная. Леви понимает это так отчетливо, просто с кристаллической ясностью. И эти мысли выгрызают все хорошее, что в нем копится днями, проведенными за рутинным присмотром за Хисторией и урывками часов в компании Ханджи.   Ханджи… Трудно думать о ней, как о чем-то постоянном в своей жизни, еще труднее подстраивать ее под уже существующие в голове рамки. Она как ветер – дует, куда вздумается, и возникает ураганом тогда, когда ты этого совершенно не ждешь. Но в этой бушующей стихии, там, где людей разрывает на части, Леви ощущает в душе такой штиль, которого не ощущал никогда. Его накрывает спокойствием, стоит этой женщине появиться в поле зрения. Зое совершенно невероятным образом, являясь мощнейшим триггером его сознания, одновременно с этим как никто другой может успокоить и вселить уверенность. Привести в норму, только лишь одарив крупицей своего вечно рассеянного внимания.   Но Ханджи Зое, сидящая в кабинете Эрвина и скрупулёзно перебирающая бумаги по делу, в котором не должна быть замешана – это личная катастрофа Аккермана. Он знает, что профессор копала под Райсса. Он знает, что она упряма и совершенно безбашенная. Он знает, что она не отступится. Чего Леви не знает, так это был ли ее план таким изначально? Эта мысль крутится в голове с тех пор, как он входит в кабинет своего начальника.   Не является ли все это игрой изначально? Не на то ли был расчет мисс Зое, когда она втиралась в доверие к Хистории? Эрвин заставлял думать об этом с первого дня их общения, заставлял открыть глаза и смотреть на происходящее без пелены прошлого, застилающей обзор. Загвоздка лишь в том, что Леви так и не смог посмотреть на Ханджи ясно. Так, чтобы не видеть ее окровавленное лицо. И чем больше он привязывается, тем больше один образ накладывается на другой, воздавая в голове полную кашу из эмоций и обрывков образов. Очевидно, что восприятие Аккермана и реальность сильно разнятся, но он настолько погряз в своем самокопании, что не замечает очевидного: Ханджи Зое вовсе не тот человек, которого он хоть капельку знает. Что вообще о ней известно, кроме тех обрывков информации, что она сама бросает ему, словно голодному псу? Они говорят в последнее время так бесконечно долго, но настолько отстранённо, что явнее не становится абсолютно ничего. Ни ее мотивы, ни ее чувства. Такая открытая и взрывная, когда дело доходит до Аккермана, Зое запирается на сто замков, покрывается колючей проволокой и пускает по ней двести двадцать вольт, когда дело доходит до нее. К ней не подступиться, пока не преодолеешь полосу препятствий, и даже тогда едва ли что-то удастся узнать.   Закрытый по своей природе, Леви оказывается куда более искренним внутри этих недоотношений, и это не может не поражать воображение.   Дверь тихонько скрипит, и кто-то входит внутрь, но хозяин кабинета не отрывает хмурого взгляда от фотографии семьи. Чисто из упрямства он не хочет смотреть на гостью, потому что точно знает, кто там стоит. Леви проще вперить взгляд в лица своих родителей, улыбающихся друг другу и своим приемным детям. Эту искренность можно ощутить спустя много лет. Она успокаивает.   Ханджи молчит. В тишине присаживается на стул для посетителей прямо напротив Леви, стараясь лишний раз не шевелиться. В этом безмолвии таится напряжение такой силы, что кто-то из них точно взорвется. Думать о последствиях этого взрыва совершенно не хочется.   Спустя какое-то время женщина напротив устало вздыхает. Леви ощущает ее взгляд, внимательный и обжигающий. Как всегда изучающий и вспарывающий изнутри, но только сейчас это начинает приносить определенный дискомфорт.   — Ты злишься, — констатирует профессор этим отвратительным учительским тоном. Будто это факт, который доказали еще древние греки, а ей просто приходится тысячелетия спустя его озвучивать.   Взгляд от фотографии все же приходится оторвать. Поднимая голову, Леви пару раз моргает, чтобы окончательно прогнать воспоминания и подготовиться к встрече со своим настоящим. С человеком, к которому у него внезапно возникает слишком много вопросов, которые удавалось так долго игнорировать.   — С чего бы? — звучит лениво и протяжно. Возможно, даже издевательски, но Аккерман свой тон уже не контролирует.   Существует мало вещей, которые способны довести его до злости. Это не та эмоция, которую он привык испытывать на постоянной основе, и когда она возникает, то без исключения связана с несправедливостью вселенского масштаба. Злость на мужика, который сбил его сестру. Злость на брата, который сдался и сторчался. Злость на войну, отнимающую невинные жизни. Злость на самого себя за слабость. Злиться на Ханджи кажется… неправильным. Несмотря ни на что.   — Эрвин не сообщил тебе, что привлек меня к делу, да? — Зое все еще спокойна и как никогда собрана. — Поэтому ты разозлился, увидев меня? Я тоже тебе не сообщила и мне жаль, я просто не успела. Смит позвонил вчера, кажется, и предложил помочь им.   Это все звучит так жалко, что голова начинает болеть от скверных попыток оправдаться. Еще хуже от того, что Ханджи вовсе и не оправдывается. Не видит причины, а потому лишь обрисовывает ситуацию.   — Смит звонит, и ты бежишь, даже не сказав.   — А когда я посвящала тебя в свою работу? — Зое вскидывает брови в удивлении, а затем хмурит их, сводя к переносице. Руки ее так и тянутся поправить очки, но она одергивает себя, стараясь не мельтешить. — А ты меня в свою? Тут нет ничего личного.   Возможно, в этом-то и дело, думает Леви. Возможно, между ними слишком мало личного. Не только внутри этого расследования, но и за его пределами. Достаточно ли пары раз близости и вереницы совместных ночей? Столько раз нужно поцеловать человека, чтобы это стало личным? Если бы только Аккерман знал ответы на свои вопросы, то жизнь стала бы чуточку легче. Но он совершенный профан. Любые взаимодействия его и окружающих напоминают кошмар, и даже с людьми, которых он знает десятилетия, случаются неловкие паузы и недопонимания. Что уж говорить о женщине, с которой ассоциирован некоторый эмоциональный контекст и которая вызывает так много ответных реакций.   — Там, где наша работа пересекается, ты могла бы меня просветить. Потому что это касается меня. — Голос его становится резче к концу, и последнее слово Леви произносит с таким нажимом, что будь оно осязаемым — сломалось бы.   Зое таки не выдерживает — тянет руки к очкам, поправляя те, затем хаотично проводит по волосам, растрепывая их еще больше. Нервничает — это заметно, но никак не вяжется со всей ситуацией.   — Ты ведь не поэтому злишься.   — Не поэтому.   Трудно изложить причину, когда сам в ней не до конца уверен. Леви поднимается со своего места и делает два шага к окну, отворачиваясь от Зое. За стеклом привычно хмурый пейзаж городской застройки: унылые высотки офисных зданий, снующие туда-сюда люди, мелкая противная морось, окутывающая город туманом. Ему никогда не нравился этот район, как и весь Вашингтон в целом. Атмосфера лживости и политизированности, от которой никуда не деться.   — Давай на чистоту, Ханджи, — прочистив горло, начинает Леви, так и не оглянувшись. — Это же изначально было причиной?   Аккерман никогда не был по натуре труслив, напротив, – смел до глупости, и там, где стоило бы испытать страх и тревогу, он обычно бросается под пулю без задней мысли. Но сейчас он не оборачивается. Сверлит взглядом капли мелкого дождя, оседающие на стекле. Выискивает в тучах ответ на все свои вопросы вместо того, чтобы взглянуть в глаза своему ответу.   — Какого же ты обо мне мнения, — хмыкает женщина позади. — Я, кажется, уже говорила, что мне никто не нужен, если я хочу докопаться до правды. К тому же, я бы пошла к Смиту с самого начала, если бы хотела. С ним я была знакома до встречи с тобой.   — Но выглядит это именно так.   Слышится шорох, когда Зое поднимается и тихой поступью обходит все препятствия, вставая ровно позади Леви. Сам он прямой, как натянутая тетива. И такой же напряженный, готовый взорваться на месте и самоуничтожиться от дурацких мыслей, беснующихся внутри его головы.   — Что заставляет тебя сомневаться в моей искренности?   Говорить так даже проще. Леви представляет, что он в кабинете Нанабы на очередном ее дурацком психологическом эксперименте, где нужно говорить с пустым стулом, представляя на нем кого-то. Кого-то мертвого и окровавленного, умершего под завалами обрушившегося дома. Он много раз представлял на пустом месте женщину и выдавливал из себя извинения, силясь отпустить это гнетущее чувство вины, сводящее его в могилу. Он говорил так часами с пустотой, выворачивая душу наизнанку. В какие-то дни это помогало, но в какие-то делало лишь хуже. Сегодня же очень хороший день, чтобы эксперимент повторить.   — Отсутствие понимания твоих мотивов, — наконец выдает Леви.   — А они обязательно должны сопровождать каждое действие?   — В моем мире — да.   Имей Аккерман глаза на затылке, он бы увидел, как Зое склоняет голову на бок, задумчиво возводя глаза к потолку. Он почти уверен, что так и есть.   — В моем мире далеко не все поступки подчиняются логике. Иногда я просто хочу что-то сделать и делаю. Просто хочу поцеловать симпатичного мужчину и целую.   — Даже если этот мужчина работает над интересующим тебя делом?   Чужая ладонь опускается на острое плечо Леви, и он вздрагивает так, будто его окатили ледяной водой. Ничего непривычного в этом жесте нет, Зое вообще весьма тактильная, но почему-то именно сейчас прикосновение ощущается неправильным.   — Не впутывай личное в работу, прошу тебя, — тихо произносит профессор. — Я бы сидела за бумагами в кабинете Эрвина до обморока, если бы это было самой важной и единственно значимой вещью для меня.   — Я выиграл бой с бумажками за твое внимание?   Леви не сдерживает язвительный комментарий, но он настолько разряжает обстановку, что хочется лишь облегченно вздохнуть.   Поворачивается мужчина с неохотой, то ли боясь увидеть в Ханджи что-то, то ли точно зная, каким взглядом она его встретит. И женщина не разочаровывает: все еще зыркает из-под стекол очков с неподдельным звериным интересом, всматривается так, будто препарирует бедную полудохлую лягушку.   — Тебе удается выигрывать в неравной борьбе с моей работой, — уголки губ Зое поднимаются вверх едва заметно, но это уже зачаток улыбки. Приходится только делать ставки, сколько она еще продержится, подавляя ее. — Знаешь, этого еще никому не удавалось.   — Не знаю, Ханджи. Я вообще о тебе почти ничего не знаю.   Зое, открывшая было рот, чтобы что-то сказать, поразительно быстро его захлопывает и прикусывает губу для надежности. Будто боится сболтнуть чего лишнего. Легким движением она откидывается назад, нагло опираясь о край стола Леви, и скрещивает руки на груди. Осталось еще ноги перекрестить, чтобы принять наиболее закрытую позу из возможных.   Неосознанная оборонительная стратегия больно колет Аккермана, заставляя ощущать стыд. Он вовсе не намеревался нападать, но тон его, к сожалению, именно так, наверное, и звучит. Зло. Может быть, осуждающее. Но совершенно точно не дружелюбно.   Они вновь погружаются в гнетущую тишину, которая давит слишком сильно. Становится душно, невозможность сделать вдох заставляет Леви приоткрыть окно и пустить в помещение пропитанный влагой воздух с улицы. Это приносит лишь иллюзию облегчения, видимо сегодня дышать невозможно везде. В такие дни, как этот, Леви катастрофически хочется не существовать. Самый верный способ избежать проблем.   — Так спроси, если чего-то не понимаешь.   Зое звучит так приглушенно, будто из нее жизнь выкачали. Тихо, робко и неуверенно. Не так, как должна звучать эта женщина. Один сплошной контраст: такая громкая и живая там, где дело касается других, и такая блеклая и неуверенная, когда кто-то заходит на территорию ее чувств и мотивов.   Внезапно вся злость сдувается, как воздушный шарик, внутри Аккермана. Он смотрит на опущенные плечи Ханджи, на ее взгляд, намертво приклеившийся к полу, на эту отстраненную позу, будто она пытается оградить себя от всего мира. И прежде всего на него. И этот факт не должен так уж и сильно будоражить, привлекать так много внимания, но все же Леви не может остановиться прокручивать в голове картину, которую перед собой видит.   Как не кстати в голову приходит дурацкая игра в Вопрос-Ответ, которую они затеяли несколько дней назад. Очередная ребяческая прихоть Зое, на которую просто нужно смотреть под другим углом. Если приглядеться, если просто вытащить голову из задницы и обратить внимание на чьи-то еще чувства, кроме своих, то можно заметить, с какой осторожностью Зое подбирает слова, стоит заговорить о ней самой. Словно боится подпустить кого-то близко.   Ханджи же так ненавидит, когда ее кто-то касается. Так дергается и теряется, если приходится идти на физический контакт. Ханджи всегда инициирует все прикосновения с Леви сама.   Какой-же Леви идиот.   Оконная створка глухо захлопывается, надламывая тишину, повисшую в маленьком кабинете. Дождь так и не перестает разбиваться о стекла, накрывать Вашингтон промозглой сыростью, несмотря на зимний сезон.   Всего пара шагов разделяет Аккермана и Зое. Ничтожное пространство, в которое так опасливо вступает Леви, перемещаясь медленно, по миллиметру. В таком положении они одного роста, и можно смотреть на профессора прямо и открыто, разглядывая и подмечая все незначительные детали. Припухшую нижнюю губу, которую Ханджи сжимает зубами так, что та скоро наверняка начнет кровоточить. Пальцы, то барабанящие по предплечьям, то нервозно сжимающие ткань рубашки. Все еще опущенный взор.   Она даже в застывшем состоянии все равно эпицентр нервозности и непонятных тиков, которые всегда хочется остановить, чего бы это не стоило. Не из-за собственного раздражения, но из-за того, что Леви прекрасно понимает, как гадко ощущается эта неизвестная потребность что-то теребить пальцами или, что хуже, причинять себе боль, чтобы держать себя в сознании. И пусть закушенная губа – это не порезанные руки, но это уже тревожный звоночек.   Мягким движением Аккерман останавливает поток бессвязных движений, накрывая тонкие женские руки своими. Застывает, давая пару мгновений Ханджи решить, хочет ли она этих прикосновений, а затем ведет пальцами вверх по плечам, очерчивает скрытые под одеждой, но все равно выпирающие косточки, а затем привлекает в объятья, впечатывая в себя.   Зое успевает лишь удивленно охнуть, автоматически размыкая руки и обнимая Леви в ответ. Пальцы комкают ткань его рубашки сзади, сжимая и притягивая к себе. Профессор зарывается лицом в чужую шею, будто трусливо прячется, а может ищет убежища.   — Извини, очкастая, — шепчет Леви куда-то в копну растрепанных волос, но Зое все же слышит его. — Не стоило так себя вести.   Правда не стоило поддаваться эмоциям и идти на поводу у своих чувств, совершенно их не анализируя. Стоило подумать, прежде чем кидаться с претензиями, но тут сыграл роль целый ряд факторов: от нежелания терять Зое, до страха, что Зое изначально не желала тут быть. Чертов замкнутый круг.   Голос Ханджи, когда она начинает говорить, звучит твердо, словно говорит и не она вовсе:   — Я не привязываюсь к людям, Леви. Не пускаю их под кожу, не выдерживаю больше пары часов в одной компании, не остаюсь на ночь. Никогда.   Для самого Леви это звучит одновременно и дико, и до ужаса знакомо. Нормальные люди себя так не ведут, это ясно и подростку, однако для самого бывшего военного – это норма. Не оставаться, не привязываться, не зависеть ни от кого. Люди уходят, они теряются, умирают, пропадают, и ты остаешься один. В конце концов, есть только одиночество, которое ожидает с распростертыми объятьями, и с годами ты учишься всегда к нему возвращаться.   — Я не могу объяснить этого, — продолжает женщина, — но мне кажется, когда ты поймал меня той ночью на мосту, во мне что-то щелкнуло.   — В первую встречу?   Леви ухмыляется, зная, что его никто не увидит.   — Оказывается, не в первую, — факт, конечно, неопровержимый, но они по-разному помнят ту встречу на Арлингтонском мосту. — Просто в большинстве случаев, я бы с бо́льшим удовольствием рухнула бы на землю и разбилась, чем позволила бы кому-то себя поймать. Но я просто….   Закончить фразу оказывается не так легко, и женщина молчит пару мгновений, прежде чем продолжить:   — Я не знаю. Мне показалось, что тебе можно доверять. Не могу объяснить почему, — Ханджи вздыхает. — А потом я увидела тебя читающим ночью мои статьи, и твоя заинтересованность заинтересовала уже меня.    — Я искал той ночью статью про Афганистан.   — Знаю. Поняла это, но не сразу. Эту статью ищут многие, одна из самых ярких в карьере, хоть я и не понимаю почему.   «Наверное, потому что ты чуть не умерла там?», — думает Леви, но быстро вспоминает, что это наверняка не единственная такая статья. Когда пишешь про локальные войны большую часть своей жизни, вряд ли был только один случай нахождения в двух шагах от смерти.   — В итоге, ее дала мне Хистория, — Леви сообщает это с легким опасением реакции Ханджи, которая не заставляет себя ждать.   Женщина отстраняется, улыбаясь во все тридцать два зуба, так широко, что щеки бы треснули, если бы могли.   — Девочка все знает, да? — восторженно говорит Зое. — Она сама догадалась?   — Сама. Слишком умная, знаешь ли. И такая же бесячая временами. Кого-то до ужаса напоминает.   — Брось, она просто чудо. Снимаю шляпу, она оказалась умнее нас обоих.   Лицо Ханджи постепенно расслабляется, но она больше не пытается скрыться и раствориться в Леви, будто пытается одновременно сбежать от него и стать единым целым. Она открыто смотрит, хлопая глазами, которые кажутся просто огромными из-за толстенных линз в очках. На таком расстоянии лицо профессора кажется трогательным и каким-то мультяшным. И это не может не вызвать ответной реакции.   — Я тут из-за нее, Леви, — руки Зое перемещаются со спины на мужские плечи, сжимая те крепко и надёжно. — Я хочу помочь организовать все так, чтобы не только устранить фактическую угрозу ее жизни, но чтобы сели абсолютно все, кто причастен к этому дерьму. Ее папаша, мачеха, старшие дети. Все. Они все виноваты.   Профессор вздергивает подбородок вверх, прежде чем поставить точку в своем объяснении:   — Я могу быть реально полезной.   Вряд ли в этом можно сомневаться, и нужно быть совсем глупцом, чтобы спорить с очевидным фактом: та информация, которой она обладает, ее репутация в медиа, опыт ведения независимых расследований, ум и пытливость действительно способны довести это чертово дело до конца. Леви хорош в убийствах, о чем не прекращает напоминать Эрвин. Но это только на войне ликвидация противника может быть точкой. В мирной жизни – это лишь начало отсчета, и этим тоже кто-то должен заниматься.   Леви вздыхает и подается вперед, чтобы оказаться как можно ближе к Зое.   — Твоя взяла, как всегда, — шепчет прямо в лицо непозволительно близко от губ. — Только не лезь туда, где твоему заду будет грозить непосредственная опасность.   Зое перехватывает поцелуй быстрее, чем Леви успевает подумать, но не идет ни на шаг дальше невинного касания губами.   — Не обещаю ничего, — выговаривает последнее слово по буквам, чеканя каждый слог. – Но я могу за себя постоять.   «Далеко не всегда, Зое. Не всегда…».   Мысли Леви так сильно разнятся со сказанным, что корёжит даже его самого:   — Пусть пушка будет всегда при тебе, – уходит приличное количество усилий, чтобы скрыть свою тревогу. — И я буду прикрывать спину.   — Всегда меня спасаешь, да?   «Не всегда», - так и рвется с языка. Ее окровавленное лицо в мыслях и огромный шрам, пересекающий половину груди в считанных сантиметрах от пальцев, тому доказательство.   — Да, всегда.   И голос даже не выдает вранья. Скорее звучит, как обещание самому себе. Просьба у вселенной, чтобы и правда всегда был шанс ее спасать. Несмотря ни на что.   Зое ловким движением запрыгивает на его рабочий стол, при том так аккуратно, что ни один предмет даже не сдвигается с его положенного места: рамки стоят так, как стоят всегда, бумаги даже не колыхаются от столь вопиющего поступка.   Вторжение в личное пространство происходит рывком, порывисто и навязчиво, и это куда больше походит на привычную Ханджи. Она притягивает Леви к себе, заковывая в тиски объятий так, что не остается ни шанса, ни желания вырваться.   — Ты дурак, коротышка, ты же знаешь это, да? Я бы никогда не осталась второй раз на ночь с человеком, который мне неинтересен.   Леви прослеживает определенную логику в ее словах, но недолго. Ровно до того момента, как Зое не увлекает его в глубокий и довольно грязный, на вкус такого чистюли, как Аккерман, поцелуй. И вся эта сцена, до боли напоминающая кое-что, что однажды приключилось с ним, Ханджи и его обеденным столом, совершенно точно не вселяет в Леви уверенность в том, что он сможет спокойно работать в этом кабинете остаток дня.