18

Они готовятся к штурму долго.   Занимаются планированием почти неделю денно и нощно, расписывая поминутно каждый шаг и любое движение. Глаза печёт от постоянной работы за компьютером, и когда сумерки опускаются на Вашингтон, Леви уже едва видит перед собой. Завтра вечером они с группой, в которую, к превеликому сожалению, входит и Имир, должны будут проникнуть в дом Кенни.   Усталый вздох рушит тишину в кабинете. Бывший военный изнуренно трет глаза, прокручивая в голове события последних дней. Ему пришлось проверять Имир на готовность к настоящим боевым действиям, сопряжённым с опасностью для жизни. Они стреляли в тире несколько часов, прежде чем снайпер дал свое добро на ее участие. Проверять навыки рукопашного боя он перепоручил своим подчиненным: слишком много возни для такого занятого человека.   Девушка тесты проходит, показывая результаты наравне с опытными военными, и Леви, приготовившийся уже отпускать ехидные смешки, подписывает отчет собственной рукой, закусив губу.   «Недурно», — вот и весь комментарий, которым он ее удостаивает.   Если этой ночью выдастся хотя бы два часа для сна, Леви сочтет это роскошью, манной небесной и чудом господним. Мягкая обволакивающая постель — это буквально все, о чем он может думать помимо работы.   Хроническая усталость подкрадывается незаметно. Сначала ты полон сил и двигаешься на автомате, заправленный коктейлем из адреналина, кофеина и никотина, гуляющих в крови, а потом все будто схлопывается, и вот уже сил не остается ни на что. Внимание рассеивается, и каждую страницу приходится читать дважды. Рука дрожит, и даже думать не хочется о том, чтобы перехватить пистолет покрепче и сделать твердый, меткий выстрел.   Шанс облажаться на завтрашнем штурме так велик, что впервые в жизни Аккерман тревожится перед битвой. Основательно, до неприятной тошноты в скрученном желудке. Чувство совершенно новое, потому и представления, как с ним бороться, нет. Тут не помогут нудные размышления, не поможет планирование. Где-то на затворках сознания колышется мысль о том, что необходимо просто отдохнуть, но она гаснет так же быстро, как и появляется. Леви просто некогда. Леви себе такого просто не может позволить.   Планы рушит такого же уставшего и измотанного вида Ханджи, вваливающаяся в его кабинет аккурат, когда часы показывают девять вечера. Нельзя сказать, что женщина находится в той же степени истощения, что и Леви, но мелкие детали поведения говорят о том, что она готова упасть замертво. Зое тоже не выпускает из рук бумажки все дни, как и Леви, подготавливая материалы то ли для статьи, то ли для резонансных заявлений на телевидение. Эдакий PR-менеджер их компании по борьбе с четой Райсс. Аккерман не находит в себе сил вдаваться в подробности работы еще и Ханджи, поэтому просто терпит ее присутствие в офисе и постигает полное смирение, стоит этой женщине промелькнуть где-то рядом. А мелькает она ежечасно. То уносится в университет проводить лекции, то возвращается, врываясь на полной скорости в кабинет Смита, который облюбовала в первый же день.   Обычно профессор сидит до последнего, пока не засыпает за столом, но сегодня, ради разнообразия, она притаскивает свой зад в чужой кабинет и самым наглым образом вклинивается в чужую работу, протискиваясь между Леви и его рабочим столом. Мужчине приходится отодвинуться на стуле почти вплотную к окну, чтобы дать пространство взбалмошной даме и ее манёврам.   — Идем домой, коротышка, — Зое тянется вперед, чтобы поцеловать Леви в лоб, как ребенка или как смертельно больного. — Ты едва держишь глаза открытыми.   Факт неоспоримый, но из-за природного упрямства Аккерман возмущается еще несколько минут, складывая бумаги в сейф вместе со своим ноутбуком. Стандартная процедура, которую даже Зое проделывает ежедневно. По крайней мере, все искренне на это надеются.   Уходить так рано с работы непривычно. Редко удается застать плотную темноту, покидая офис. Это либо предрассветный час, когда зарево над Вашингтоном уже отчетливо виднеется, либо же это ясный день, когда удается вырвать себе пару часов на душ и сон. Ночь же — что-то из ряда вон, чуждое и уже едва знакомое.   Зое плетется следом к парковке, клюет носом, но почти не подает виду. Она - а Леви в этом уверен - поедет к нему, потому что сама живет черти где. Да и к тому же, кажется, ненавидит свой дом, поскольку почти всегда предпочитает спать не там. Где угодно, но не в родной постели.   Старый Форд с щелчком раскрывает свои двери, но Ханджи не спешит садиться. Она задумчиво обводит взглядом парковку, останавливая взор на Леви и говорит:   — Хочешь, я поведу?   Эту женщину не то чтобы можно было застать за рулем. У нее наверняка есть лицензия, но водить она просто ненавидит. Предпочитает отдавать баснословные деньги на такси, лишь бы только не вести машину самой. Оттого ее предложение звучит дико. Настолько, что Леви впадает в ступор на пару мгновений.   Он сбрасывает удивление легким взмахом головы и садится на водительское сидение как ни в чем не бывало. Да, усталость столь велика, что можно упасть замертво, но это не причина вынуждать делать Зое то, что она так люто ненавидит. Хотя Леви этот жест с ее стороны кажется весьма милым.   — Не неси чушь, очкастая, — перекрикивает гул мотора Аккерман. — Угробить нас решила?   Женщина лишь неопределенно фыркает в ответ и засыпает непозволительно быстро для ее предыдущей инициативы. Закидывает голову назад и измучено прикрывает глаза, скрытые толстыми стеклами очков. Изнуренность все-таки берет верх над выдерживающей всё Зое.   Путь до дома кажется слишком монотонным, и Леви скрепит зубами от желания закурить. За весь день так и не удалось отыскать возможности выйти в курилку, а соблазн сделать это в кабинете чреват тем, что есть вероятность так и не оторваться от пачки, отдавая пагубной привычке больше времени, чем работе. Поэтому, припарковавшись у дома, Аккерман не спешит будить профессора, а отходит на несколько шагов от автомобиля, достает неизменный портсигар и с наслаждением истинно зависимого делает первую затяжку. Долгую и глубокую, чтобы никотин пустился в пляс по кровеносным артериям. Расслабление наступает с выдохом, тогда же приходит и неподъемный груз, ложащийся на плечи. Нутро сводит тревогой, а взгляд так и мечется к машине, где спит Зое.   Она тоже идет завтра. Не в качестве боевой единицы, конечно, а чтобы упаковать все имеющиеся улики. Эрвин не доверяет копам, которых подрядили с ними на эту вылазку, как и наотрез отказывается следовать их плану. Департамент полиции Вашингтона настаивает долго и упорно, но в конце концов прогибается под железобетонными доводами Смита. Или его связями. Об этом история умалчивает.   Леви же не на шутку беспокоится про свое состояние и о том, как Ханджи может на это повлиять. Однажды он сказал ей, что в случае опасности он выберет спасти ее, а не Хисторию. Насколько это правда, до сих пор сложно сказать. Но то, что часть его мыслей будет занята совершенно не тем — факт.   Две протяжные тяги, и бычок летит в ближайшую урну. Леви устало растирает шею, двигаясь к машине, а мысли все скребутся внутри головы, не отпуская.   Он не успевает открыть перед дамой дверь, как вышеупомянутая вываливается из машины неловким движением, но подобно грациозной кошке приземляется на ноги и даже удерживает равновесие. Тихо сетуя на старую рухлядь, несправедливость и собственные две левые ноги, Зое отряхивается и выпрямляется, вытягивая руки высоко над головой. Слышится хруст суставов, который в Леви всегда вселяет ужас. Она словно шарнирная кукла, которой плохо смазывали все подвижные элементы: хрустит спина, шея, локти, пальцы и даже голеностопы. Этот отвратительный скрежет заставляет лицо мужчины на секунду перекоситься, но он быстро берет себя в руки.   Ханджи же тем времен принюхивается, уставившись на Леви.   — Опять курил?   — Я курю с четырнадцати лет, Зое, — фыркает бывший военный и пожимает плечами, словно бы ни при чем. — Не могу избавиться от этой привычки.   — Придется почистить зубы, прежде чем получишь поцелуй перед сном.   Она смеется, а Леви закатывает глаза, следуя за ней в сторону своей квартиры. Ханджи вышагивает уверенно. Роется в объемной сумке и перед самым входом в здание выуживает ключи от чужой квартиры, которые, оказывается, найти гораздо проще, чем свои собственные. Есть вероятность, что свои она с собой даже не носит, настолько не рассчитывает поспать в собственной постели.   У них уже есть маленькая рутина, которую Леви по большей части заставляет соблюдать по приходе к нему домой: Ханджи отправляется в душ сразу с порога, потому что потом она либо уснет, либо будет ныть пол ночи напролет; сам Аккерман выуживает из холодильника какие-то не совсем изысканные, но вполне съедобные замороженные обеды из супермаркета неподалёку. Готовка может быть и его конек, но не при такой загруженности уж точно. По сути, он мог бы вполне поужинать чаем и сигаретой, но Зое нужно питаться, а она, подобно капризному, маленькому, несносному ребенку, ни за что не станет есть одна. Также предпочтет какой-то сладкий батончик и банку колы чему угодно, что хоть отдаленно можно классифицировать как человеческую пищу.   Ближайший час разбивается на череду привычных действий, которые Леви выполняет на автомате. Даже мельтешащая и ноющая Ханджи на фоне не вызывает раздражения, а сливается с интерьером, становясь родным и привычным фоновым шумом. И мужчине стоило бы притормозить, остановиться и прожить этот момент принятия в своем доме, в своей жизни кого-то чужого, кому можно так доверять. Только вот незадача. Слишком поздно что-то там обдумывать. Он в этом дерьме уже погряз, и пусть хоть Зое врастет в пол в его гостиной, он не станет препятствовать.   Из зеркала в ванной на Леви смотрит старый дряхлый мужик, которого не щадят годы. Морщины появляются в уголках глаз на его удивительно гладком для такого возраста лице. Аккерман вообще выглядит перманентно молодо, видимо, сказывается хорошая генетика. Явно уж не упорядоченный образ жизни. Но то, что он видит сейчас, монотонно двигая рукой с зажатой зубной щеткой, заставляет ужаснуться. Может быть вместо того, чтобы испытывать ужас от собственного вида, стоило бы начать действовать, но проще отвернуться и бросить взгляд на что-то другое, более отвлекающее.   Например, на Ханджи, сидящую на их кровати. Сквозь открытую дверь ванной хорошо видно полутьму спальни и силуэт профессора, ловящую странные тени, отбрасываемые полуоткрытыми жалюзи. Эта игра света делает Зое на вид изящной и хрупкой, скрывая все шероховатости тьмой. Вид завораживает, и Аккерман так и застывает на пару мгновений с зубной щеткой во рту, впитывая в себя эту картину и стараясь отпечатать ее под веками. Не от того, что не видел никогда прежде Ханджи в своей постели, а потому что есть что-то тревожное и одновременно сладкое в ночи в предвкушении битвы. Операция еще и близко не началась, а адреналин уже выделяется в кровь, заставляя организм работать в режиме повышенной готовности к опасности.   Сгоняя наваждение, Леви все же приходится заканчивать с банными процедурами, все еще удерживая в голове образ своего профессора.   Она, на удивление, не спит, хоть и потратила четверть часа из всего вечера только на нытье по поводу усталости и выражение досады по поводу отсутствия сна. Это, впрочем, не мешает ей сидеть прямо к нему лицом, глядя исподлобья вверх.   — Чего-то ждешь, очкастая?   Леви одаривает ее тяжелым взглядом серых глаз, старательно пытаясь скрыть напряжение, что растет внутри него. Одна бровь насмешливо скользит вверх, придавая лицу слегка издевательское выражение.   Ханджи все игнорирует, привычно склоняя голову вбок, будто не имеет отношения к происходящему. Делает такой жалостливый и невинный вид, в который может поверить любой, кто ее не знает. Эта женщина — прекрасная актриса. Может примерить на себя десяток амплуа за вечер, и ты никогда не догадаешься, видел ли хоть мельком ее настоящую. Леви видел пару раз. Отличает полутона в ее поведении и всегда знает, когда шутка является шуткой, а когда скрывает под собой правду.   — Второго пришествия Бога, с которым ты делишь день рождения, как и тридцать три процента населения Земли, — фыркает журналистка с издевкой.   — А я-то уж было подумал, что ты ждешь меня. Значит, все дело в трагическом совпадении дат нашего рождения?   Зое прыскает от смеха, но все также продолжает смотреть снизу вверх на возвышающегося над ней мужчину.   — Будем считать, что Рождество — мой любимый праздник. Люблю все рождественские подарки.   Наклоняясь к женщине, Леви хищно улыбается, шепча ей в губы:   — Это не мой день Рождения. На самом деле я не знаю, когда родился.   — Плевать, — успевает лишь выдавить из себя Ханджи, прежде чем ей удается потянуть Леви за пояс штанов и упасть вместе с ним на кровать.   Леви обычно целует ее трепетно и с таким непередаваемым обожанием, что мурашки бегут по спине. Но сегодня не тот день, когда есть место подобным чувствам. Сегодня приближающаяся опасность делает бывшего военного заведенным и требовательным до самых низменных ласк. Это самое верное средство почувствовать себя живым, и к тому же, он обманется, если скажет, что не думал об этом каждый раз, когда Зое на этой неделе целовала его в собственном кабинете прямо за рабочим местом.   Этот поцелуй выходит смазанным и собственническим, с привкусом мятной зубной пасты на кончике языка. Так целуют, когда заявляют права, когда хотят сказать «ты только моя», и вся эта чушь чужда Аккерману. Но он продолжает, одной рукой опираясь о кровать, а второй проводя линию от голых бедер до самой шеи. Кончики пальцев едва ли касаются горячей кожи, скорее дразнят и щекочут, вызывая у Ханджи то ли стоны, то ли смешки. Она улыбается в поцелуй, подцепляя длинными пальцами штаны Леви, стягивая те вниз очень неловким и неуклюжим движением.   На них обоих какой-то разорванный вариант обычной пижамы: верх надет на Зое, а низ на самом Леви. Это забавно, учитывая педантичность мужчины, но он не думает об этом слишком уж долго. Занят.   Приходится оторваться от профессора, чтобы избавить ее от мешающей футболки, но Леви быстро возвращается к прежнему занятию. Терзает ее губы, а затем перемещается к шее, улавливая все ответные реакции, подмечая чувствительные зоны и возвращаясь к ним снова и снова, пока Ханджи не начинает оттягивать его за волосы, захлебываясь воздухом.   — Черт возьми, — пытаясь отдышаться, выдает женщина.   — Будем грязно ругаться в постели?   — Это ты называешь «грязно ругаться»? — она стягивает с носа очки. Верный признак того, что она имеет самые серьезные намерения на эту ночь. Неизменный аксессуар оказывается отложенным на прикроватную тумбочку, а Зое возвращает руки на плечи Леви. — Я думала, ты ненавидишь грязь.     — Для тебя я делаю исключение.   Зое подаётся вперед сама, в ее глазах вспыхивает недобрый огонек, и это заметно, несмотря на то, что сама она ничего перед собой не видит. Это не мешает ей проскользить по линии челюсти Леви губами, оставляя мягкие, влажные поцелуи на бледной коже. Пальцы движутся вслед за губами, пока не отказываются запутанными в чуть влажные волосы. Зое сжимает кулаки, оттягивает, царапает кожу головы и прикусывает самое основание шеи, вырывая из сурового и вечно собранного мужчины слишком громкий вздох. Едва различимый звериный рык.   Глаза Леви сами собой прикрываются, и он отдается тому, что некоторые назвали бы инстинктом. Просто потребность сблизиться, касаться, доставлять удовольствие берут верх над здравым смыслом. Голова постепенно становится блаженно пустой, с каждым новым прикосновением мысли по одной просто растворяются в алом мареве возбуждения.   Не остается никакой робости. Рука скользит по шее Ханджи, надавливая не сильно, но ощутимо. Не задерживается на месте, перемещаясь вниз, пока не достигает небольшой груди. Почти совсем плоской, но от этого не менее чувствительной. Одно ловкое движение вырывает низкий стон из Зое, и Леви с упоением смотрит, вбирая в рот сосок, как голова профессора откидывается на подушку, упираясь затылком в постель. Ее выгибает дугой, и она шипит от удовольствия, совершенно не думая о соблюдении тишины и о том, что ее может услышать весь дом.   Ей удается продержаться удивительно недолго. Когда Леви милосердно оставляет в покое грудь, слегка прикусывая кожу на выступающих ребрах, Ханджи снова хватает его за волосы, не давая устремиться вниз к кромке трусов, которые никто из них так и не потрудился скинуть.   Женщина трещит от напряжения, это заметно по загнанному дыханию и в мясо искусанным губам. Подтягивая Леви выше, Ханджи снова втягивает его в поцелуй, но уже на своих условиях. Ее язык по-хозяйски проникает внутрь, напористо лаская. Пальцы на ногах поджимаются от такого, и Аккерман бездумно падает на Зое, больше не в силах держаться на вытянутых руках. Прижимает весом своего тела худую Ханджи, которая лишь мычит в поцелуй от этого давления. Он ниже, но гораздо шире в плечах и мускулистее. Объятия его, по мнению Леви, выходят всегда медвежьим, но профессор извивается так, чтобы оказаться прижатой как можно ближе.   Между ними витает изнемогающее желание, и находясь уже на грани своего терпения, Ханджи, так и не разорвав поцелуй, просовывает руку между их телами, только чтобы накрыть возбуждение Леви сквозь ткань боксеров. Тот дергается навстречу, вжимается и рычит куда-то в изгиб плеча Зое, жмуря глаза до белых пятен и витающих вокруг звездочек. Прямо как в дурацких мультиках.   — О, мистер Аккерман, неужто вас так сильно возбуждают разговоры о Боге? — лилейно усмехается Ханджи, и тон ее звучит так сладко, словно пропитан медом. — Или это все грязные словечки?   — Блять, Зое, чтоб тебя!   Ругательство звучит и возмущенно, и взволнованно одновременно. Просто Леви тяжело определиться с тем, что именно в данный момент испытывать.   Белье оказывается стянутым вниз с них обоих ловкими движениями Ханджи, оставляя их обнаженные тела все также прижиматься друг к другу. Она не дает этого заметить, тут же смыкает пальцы у основания затвердевшего члена, глотая хриплые стоны Леви, сцеловывая его напряженные вдохи. Профессор явно пытается лишить его рассудка, и у нее это неплохо получается, но Аккерман все же оставляет себе крупицу здравомыслия, не затуманенную возбуждением и похотью.   Мужчина перемещается так, чтобы вновь нависнуть над Зое. Бросает короткий взгляд вниз, туда, где рука Ханджи неторопливо водит вверх-вниз по его члену, удерживая медленный и очень выверенный ритм. Один вид этого толкает опасно близко к грани, поэтому приходится вдохнуть глубоко и задержать дыхание на пару секунд, чтобы остыть и не закончить это все раньше, чем им обоим хотелось бы.   — Чего бы тебе хотелось? — хрипло, но довольно ровно выдыхает Леви, дразнящим движением выводя круги по впалому животу Ханджи. Он знает, что собственные щеки покрываются румянцем от того, что так и рвется с языка. — Стоит продолжить болтать или мне все-таки прикоснуться к тебе?   Членораздельного ответа получить так и не удается, да он и не требуется. Ханджи слегка раздвигает ноги, и это такое явное приглашение, что Аккерман не тратит ни мгновения на раздумья. Тонкие пальцы скользят, собирая влагу, оглаживают, выискивая чувствительные местечки. Несколько минут стимуляции, и Леви знает, что именно заставляет его профессора кричать, извиваться под ним, сбивая ритм движения собственной руки на его члене.   Губы растягиваются в блаженной улыбке, и Леви толкается на пробу пальцами. Ханджи уже настолько готова, что даже не сдерживает мольбы. Напротив, просит, нуждаясь в близости.   — Давай. Же. Леви. — через вдох выдает она, порывисто и с придыханием. И это звучит так соблазнительно и возбуждающе, что нет никакой возможности сопротивляться.   Приходится с сожалением отстраниться, подталкивая Ханджи выше по кровати, чтобы принять более удобную позицию.   Ему нравится видеть ее глупое лицо, перекошенное эмоцией блаженства, перетекающего в экстаз. Это еще куда более возбуждающе, чем могло бы показаться, и Леви ловит себя на мысли, что такая позиция – его любимая. Лицом к лицу с этой женщиной. Лицом к лицу, без всяких задних мыслей. Без воспоминаний. Ему хочется вытеснить каждый кровавый сон этой картиной: растрепавшиеся по простыне волосы, закушенная губа, часто вздымающаяся грудь. Произведение искусства по меркам Аккермана.   Напряжение сковывает тело Зое, и Леви оглаживает ее бедра, прежде чем удобно утроить ее длинную ногу на сгибе своего локтя. Оставляя поцелуй на остром колене, Леви входит, наблюдая, как Ханджи протяжно выдыхает, расслабляясь, как только ощущает себя наполненной.   Он берет жестокий и быстрый ритм, ведомый приказным тоном профессора. Она не просит, повелевает «Быстрее!», и ее невозможно ослушаться. Точно не под таким затуманенным взором карих глаз. Руки ее цепляются за Леви мертвой хваткой, сжимают до алых пятен, до кровавых следов под короткими ногтями. Ей будто жизненно необходимо притянуть его ближе, впечатать в себя, приклеить и пришить к себе так, чтоб никогда и не думал вырваться. Но Аккерман и так в капкане: смотрит и не видит выхода.   Приподнимая Зое за бедра и меняя угол проникновения, Леви оказывается на миг оглушен вскриком, но это не сбивает, а скорее подталкивает: двигаться быстрее, входить глубже. Они меняют позу, но лишь слегка. Женщина оказывается раскрыта перед ним, как никогда, а Леви вновь тесно прижимается к ней.   Ему необходимо быть ближе, поэтому Аккерман подается вперед и находит израненные губы, нежно накрывая их своими. Воздуха недостаточно на настоящий поцелуй; они оба слишком часто дышат. Но ощущение этой вибрации на коже от того, как стон за стоном вырываются из горла Зое, очень быстро приводит к тому, что мужчина оказывается на грани.   Требуется неистовая солдатская выдержка, чтобы не позволить себе кончить раньше дамы. Поэтому Леви прилагает максимум усилий, двигаясь пальцами в такт движениям и толкая Ханджи за край. Она подбирается, вся сжимается, загнанно дыша с широко распахнутыми глазами. С губ срывается его имя, и это слово — единственное, что она может из себя выдавить.   — Хан…   Возможно, это все ее вид и этот дико разнузданный тон, которым Ханджи зовет его, но оргазм накрывает Леви с такой силой, что он прячет лицо в изгибе женской шеи, задыхаясь.   Ханджи пахнет солью, гелем для душа, который она ворует в его ванной, и тем самым жасмином. Слабо, но уловимо. Дико будоражащие цветочные ноты помогают прийти в себя, и Леви перекатывается на бок, дыша загнанно и тяжело, наблюдая краем глаза, как таким же образом вздымается грудь Ханджи.   Она обессилена и довольна жизнью, судя по расслабленному и открытому выражению лица.   Пролежав в тишине с десяток минут, Аккерман начинает ощущать себя липким и грязным. Оргазменная нега отступает, и желание незамедлительно принять душ перебарывает все остальные.   Требуются усилия, чтобы хотя бы сесть, и удается ему это не с первого раза. У Леви даже голова кружится, и это, кажется, последствие гипервентиляции от слишком частых вздохов.   — Эй, — шепотом тянет мужчина, оглаживая ногу Зое. Та в ответ дергается, выныривая из дремы без особого желания. — Пойдем, примем душ и спать.   — Ммм…   Эти капризы посреди ночи уже даже не удивляют и не выводят из душевного равновесия. Леви слишком хорошо себя ощущает, чтобы раздражаться, пусть обычно подобное и доводит его до точки кипения.   — Давай, Хан. Мы быстро.   Им удается встать на ноги, но профессор так и норовит навалиться на него всем телом. При более удачных обстоятельствах Леви бы ее понес на руках. Они уже выяснили, что это не проблема. Но микроскопические размеры его спальни и ванны не позволяют исполнять такие маневры. Да и нет уверенности, что мышцы будут слушаться после такого.   — Ты назвал меня «Хан». — Зое дурашливо отбивается от капель воды, стекающих у нее по лицу. Леви мылит ее спутавшиеся волосы, стоя за спиной, и лишь вздыхает в ответ. — Дважды.   — Вырвалось.   — Звучит так, будто ты извиняешься.   — А должен?   Это то, как он звал ее в голове все эти годы. Трудно сообразить, почему именно эта форма имени вырвалась прямо на пике блаженства, однако, это уже произошло. И Леви готов извиниться за дерзость, если от него этого потребуют.   — Нет, просто никто не называл меня так вот уже четыре года. — Вода льется между ними, смывая пену. Ханджи отряхивается, как кошка, позволяя укутать ее в полотенце, и прямо так плетется в комнату на дрожащих ногах. Леви идет следом, одевшись по-солдатски быстро. — После того, как я оставила полевую журналистику, меня зовут только «профессор Зое». Никак иначе.   В шкафу находится запасное белье, (и куча другого барахла Ханджи, но об этом не хочется думать) и женщина одевается, падая на кровать, которую Леви едва успевает перестелить.   Можно сколь угодно долго закатывать глаза на эти ее самодурства, но щемящее чувство в груди в конечном итоге пересиливает все.   Леви укладывается подле нее, прижимаясь грудью к ее спине. Рука по-хозяйски ложится на живот, ненавязчиво придвигая ближе. Влажные волосы уже начинают подсыхать и закручиваться, лезут в лицо и мешают, но ему все равно.   — Ты представилась мне именно так, — шепот в тишине ночи звучит звонко, приглашающе. Будто манит в старые воспоминания их обоих.   — Я никогда больше не буду проклинать Кабул, — Ханджи накрывает чужую руку своей, сплетая пальцы. — Никогда.   И это «никогда» горит в голове Леви остаток ночи, пока сон не забирает его сознание к себе.   Им удается поспать достаточно долго, чтобы набраться сил, но недостаточно, чтобы выспаться. Виноват ли в этом кто-то, кроме самих Аккермана и Зое? Нет. Волнует ли это их? О, нет.   Ханджи сидит в одном коротком топе, которым обычно заменяет лифчик, и в камуфляжных штанах прямо посреди кухни Леви. Потягивает горячий кофе, уже третий за утро, и пытается собраться с мыслями, пялясь в пустоту. Любой скажет — сумасшедшая. Смотрит, как бравая шизофреничка. Леви знает — профессор закопалась в свои мысли и наверняка пробегается по всем деталям миссии. Просто обычные люди, когда делают такое, держат перед собой лист бумаги. Ей же это не нужно. Вся информация итак уже у нее в мозгах.   Ей выдали стандартную униформу, в которую каждый сегодня будет одет, даже, наверное, Смит. Скучная и однообразная одежда, все военные в такой ходят, но Ханджи не военная. Она не должна быть причастна к этому, она дала слово ждать на месте сбора с рацией в руках и пистолетом за поясом. Не более того. Но смотреть на нее в таком виде все равно сложно, особенно, когда она запахивает на себе рубашку, застегиваясь на все пуговицы.   У Леви уходит целое утро на принятие. Долгие часы внутреннего диалога, чтобы смириться. И все равно до конца не удается.   — Выглядишь опасным, коротышка, — щебечет Зое непринужденно, оглаживая плечи Аккермана, обтянутые тесной футболкой.   Нательная футболка, легкий кевларовый бронежилет и только затем — рубашка. И то, Леви подкатывает рукава, застегивая неудобные манжеты на запястьях. Так ему комфортнее чувствовать оружие и видеть часы. Не то чтобы это было по уставу, но и он больше не рядовой.   — А ты выглядишь так, будто недостаточно подготовилась.   На ней нет бронежилета, и это беспокоит больше, чем Леви хотелось бы.   — Достаточно для своей роли, ­— Зое лишь пожимает плечами.   Они собираются до самого часа выхода из дома. В коридоре уже ждет кейс с винтовкой Аккермана. Этим своим оружием он пользуется крайне редко. В городе и в условиях мирной жизни подобному едва ли могло найтись применение. Бывший снайпер выгуливает ее только лишь в тир раз в пару месяцев.   На поясе висит еще пистолет, тут и там припрятана пара ножей. Можно сказать, что он нашпигован оружием, но это не так. Леви не любит нагружаться, все-таки он солдат дальнего боя. Ну или должен им быть, будучи большую часть жизни снайпером.   Стоит взять в руки и забросить в сумку последние предметы экипировки, как Ханджи вздыхает. Ее взгляд скользит по каске и балаклаве, которые Леви пакует в сумку.   — Так я тебя и запомнила. В форме и без лица.   Ее комментарий звучит философски и излишне задумчиво, но им некогда это обсуждать. Сегодняшний день подчиняется жестким таймингам, и две фигуры, накинувшие на себя плащи прямо поверх формы, проходят через парковку к машине Аккермана, даже не вызывая взглядов со стороны. Они вообще никого не встречают. Большинство жильцов уже на работе в это время.   Леви сверяется с часами на руке еще раз, затем с расписанием, которое уже вызубрил, и кивает сам себе, запуская двигатель.   Погодка сегодня снова промозглая, но уже более холодная. Самое оно для штурма.   Прежде чем тронуться с места, мужчина поддается порыву и перегибается через подлокотник, притягивая Ханджи к себе для поцелуя. Короткого, даже мимолетного. Но этого достаточно, чтобы заручиться какой-то внутренней уверенностью. Аккерман прижимается лбом к ее лбу, прикрывая глаза.   — Держись подальше от заварушки, Ханджи.   Эта просьба — серьезная. Походит на мольбу, и Леви лишь надеется, что до его профессора доходит.   — Все будет хорошо, Леви.   Он отстраняется, кивает и хватается за руль, выезжая на дорогу.   Ханджи ему так ничего и не обещает.