***

— Кейко, — ласково позвал Изана, приподнимая ее подбородок, — ты не устала? Она лишь перевела дыхание и раздраженно отстранилась, мечтая провалиться в глубокое кожаное кресло. — От чего? — От притворства, — с учтивым снисхождением пояснил Изана, будто разговаривал с душевнобольной, — от подделывания документов. От жизни, которую ты ненавидишь. Я же предлагаю тебе другую. И, тем не менее, ты убегаешь. Если чего-то хочешь — ты можешь попросить. Изана не стеснялся давить на больные места. Кейко поёжилась, словно окно распахнулось, и из него подул стужий зимний ветер. Изана проследил за направлением ее взгляда, но на его лице не отразились эмоции — скорее, напротив, ведя беседу с ней, он все глубже погружался в меланхоличную задумчивость. Это была причина, по которой Кейко чувствовала неприязнь к Изане. В нем словно жило два существа: один взаимодействовал с окружающим миром, а другой мыслил, анализировал, просчитывал наперед ходы… Это пугало. Когда человек одновременно с тобой и в себе. Изане удавалось совмещать противоположное, из-за чего его тяжелый взгляд, принадлежащий человеку исстрадавшемуся, измученному, был в то же время странно, нелепо поверхностным, смотрящим сквозь тебя. Но в редкие моменты, когда он полностью возвращался в реальный мир, его фиолетовые глаза становились такими дотошными, испытующими и подмечающими каждую деталь, что глядеть на него в упор с ответным любопытством становилось невозможно. При приватной беседе это происходило все чаще. Чем больше Кейко узнавала личность своего похитителя, тем больше он ее интриговал и запугивал. О, он не причинил ей вреда и, можно сказать, заботился в меру сил, но легче от этого не становилось. Изана был загадкой, которую хотелось разгадать даже зная о последствиях. В некоторых сундуках хранятся проклятые сокровища. Изана был одним из таких. Вот только в отношениях, что сложились между ними, именно он считал ее драгоценностью, что не могло не льстить. И все же Кейко не понимала, что он в ней нашел. Должно быть, ему страшно повезло, что она беспомощная, безработная сирота, которую никто не будет искать. Из чистого упрямства она держалась с ним холодно, почти чопорно. — Не говори так, словно способен удовлетворить все мои желания, — заносчиво хмыкнула она и отвернулась. Возможно, ему казалось, что она не смотрит на него из отвращения, но правда заключалась в том, что его взгляд вновь наполнялся таинственной, морской глубиной — и Кейко боялась утонуть во мраке этой бездонной, кишащей монстрами души. — И что же мне не по силам? — со смешливым лукавством поинтересовался Изана, придвинувшись к ней ближе. — Обеспеченная жизнь не значит счастливая, — покачала головой Кейко, бегло оглядывая роскошные, но безвкусные хоромы. Да, мебель, картины, вино купишь, а чувство вкуса — нет. — Значит, ты утверждаешь, что не хочешь быть счастливой? — Это не так. Просто ты не способен сделать меня счастливой. — Почему? — вопрос, который он задал, был настолько наивным, что Кейко, осмелев, взглянула в лицо похитителя. Он не издевался. Он действительно не понимал. Кейко впилась пальцами в подлокотники и стиснула зубы. — Есть чувства, которые сложно объяснить. — Чувства? — подловил Изана. — Ты что-то ко мне чувствуешь? — Разумеется. Сложно ничего не испытывать к человеку, который лишил меня свободы воли. — Брось, — гаденько усмехнулся Изана: звук вышел неровным, как кашель, точно поддельным, — это похищение — лучшее, что случалось в твоей жизни. Ты совершенно обеспечена. И, поверь мне, свободна. Во всяком случае, от общества. Скажешь, что этой свободы тебе недостаточно — соврешь не мне, а себе. — Вы неплохо изучили меня, — Кейко всегда переходила на «вы», когда опасалась. Когда Изана говорил такие вещи, от которых у нее в жилах стыла кровь. — У меня было время. И средства. Это взаимосвязано, не так ли? Ты можешь заниматься всем, чем захочешь, Кейко. Живопись, музыка, рукоделие, танцы, готовка, даже борьба или охота, если угодно. Я найму лучших учителей. Изана барабанил по подлокотнику длинными костлявыми пальцами. Если бы смерть была человеком, у нее были бы руки Изаны. Хвалёное терпение подводило его. Да, да… То, с чего он начал разговор, означало лишь то, что устала не она, а он. И скоро он сорвётся с цепи, набросится на нее, разорвёт на части… Какая угодно, но незавидная судьба уготована Кейко с того момента, как она приглянулась Курокаве Изане, этому опасному, беспощадному человеку. — А если я расскажу им, что в плену? — Думаешь, на крючок мафии попадаются только отъявленные отморозки? — Понятно. Насколько же далеко распространяется ваша власть? — Достаточно, — с подчёркнутым безразличием сообщил он. Дальнейшие расспросы конкретно по этой теме не принесли бы пользы. Изана категорически отказывался раскрывать Кейко детали своей… работы. — Сколько же сил вы готовы бросить на то, чтобы заполучить мою улыбку и одобрение. А взамен? Мы только и делаем, что говорим о моих желаниях, но что насчет вас? У вас не было резона похищать меня. В кругу моей семьи не числится богатых родственников, да и, в общем-то, никого не числится — я одна, положим, это привлекательно: поразвлечься с бедной сироткой и избавиться от нее, когда надоест, но вы ко мне не притронулись, если, конечно, не считать не нарушающих норм приличия мелочей. — Ты как всегда в своем репертуаре. О каких нормах приличия может идти речь, если мы вне общества? — Похоже, вас сильно радует эта мысль — быть в глухом одиночестве, за таким высоким массивным забором, который больше похож на крепость. Вы же чего-то боитесь? Кармы? Смерти? Ни от того, ни от другого не сбежишь, а многие и вовсе скажут, что это одно и то же. Изана уставился на картину водопада, которая висела над камином. Гробовая тишина. Только стрелки часов отсчитывали секунды. Кейко злорадствовала, но не в полную силу, а как-то пасмурно, потому что перед Изаной необходимо сохранять строгое, беспристрастное лицо. Сильные эмоции с ним — это его торжество и его победа. — Если вы не отвечаете на мои вопросы, я делаю вывод, что мои умозаключения верны. — Твои умозаключения верны в 90% случаях. Ты ведь не дура, Кейко. — Я в этом уже не уверена, ведь я утратила способность вас понимать, если понимала когда-либо вообще. — Нет ничего дурного в непонимании. Дурно не пытаться понять. — У вас сегодня философское настроение? — с натугой улыбнулась Кейко: она желала, чтобы Изана видел, насколько тяжело ей улыбаться в его присутствии. — Не я это начал. — Нет, вы. Мы так и не пришли к соглашению. Похоже, вам нравится думать, что я смирюсь со своим положением, начну активно пользоваться всеми благами, что вы предоставляете — и, в конце концов, неизбежно приду к вам посреди ночи из чувства вины, благодарности и интереса, который вы, как я уверена, знаете, что я к вам испытываю… Ну, скажите мне честно, таков план? — Лучше я бы не сказал, — похвалил Изана, расплываясь в короткой сатанинской ухмылке. — Вы ведь мудрее меня, старше. На что вам обездоленная, несчастная сиротка в виде… спутницы жизни? — Не думала ли ты, что я чувствую себя именно так, как подобает тебе в твоем положении? — Я не понимаю… — Я тоже сирота. Озлобившийся, пожирающий себя жаждой мести — тупой, бессмысленной, разрушающей… Отомстивший. Разочарованный. — Боги… — Они не слышали молитвы. Ты же… В тебе есть то, что мне пришлось долго взращивать все эти годы, но у тебя это природное… Внутренний стержень. Воля к жизни — несгибаемая, нелогичная, потрясающая… Называй, как хочешь. Я завидую тому, что ты не сломалась, не взирая на трудности, через которые прошла. — И поэтому вы решили сломать меня самостоятельно? Это правда так весело? Для вас это игра? — К игре я отношусь легкомысленно. Ты никогда не была для меня игрой. — Если вы относитесь ко мне серьезно и даже, предположим, уважительно, это ни в коей мере вас не оправдывает. — Конечно, Кейко. Но я честен с собой. Ты мне ужасно нравишься. Люблю? — нет. Но хочу. И хочу, чтобы ты захотела тоже. — Вы не можете меня принудить. — Откровенно говоря, могу. К разговору ведь принудил. И к житию по моим правилам. В моем доме. — Если я вас полюблю… это будет не совсем честно, ведь вы заставили меня пытаться вас понять, оправдать… Неужели вы настолько одиноки, беспомощны, не уверены и, наконец, трусливы, что действуете такими грязными методами? Вы не верите, что кто-то способен полюбить вас искренне, пылко, сердечно, добровольно? Без вашей на то указки? А, точно, указки… Вы, наверное, сами не любили самоотверженно и становились зависимы от объекта вожделения. Это схема, к которой вы привыкли. Другую вы не то чтобы не знаете, а не доверяете. Вы хотите проследить за тем, как у женщины к вам зарождаются чувства, иначе вы их испугаетесь… Испугаетесь, за что же, ну за что вас мог полюбить другой человек. Ведь нужно попытаться и его понять, да? А это так сложно и та-а-ак страшно — остаться в дураках. Скажите, ну что же было с вашими предыдущими партнершами? Неужели их вы тоже похищали? Нет, запарно… Да и куда вы их девали после? Убивали? Ни за что не поверю, что вы способны убить человека, которому открыли сердце… тем более женщине… вздор! Тогда что же? Сначала, наверное, замечали. Потом выслеживали, как хищник. Затем подстраивали удобные вам обстоятельства встречи… Вы такой жалкий. Вы, наверное, выбирали женщин таких же, как и я, беспомощных. Несомненно, многие из них, если не все, испытывали финансовые трудности. Были в стесненных обстоятельствах. Были жертвами. На работе, учебе или дома. Муж-абьюзер, нечем платить за квартиру, уволили с работы… Может, даже был ребенок? А что вы делали с детьми ваших женщин? Вы способны полюбить ребенка любовницы как своего? — Почему ты говоришь обо мне как о человеке с таким… насыщенным жизненным опытом? — Потому что вы не способны долго оставаться один. Вам нужны отношения. Это ваша пища. Ваша зависимость, от которой вы, впрочем, не желаете избавляться. Это кольцо, — Кейко медленно сползла с кресла, села на колени перед Изаной и взяла его руку в свою. Ледяная, точно бескровная кожа. Этот человек давно мертв. Если бы кто-нибудь сказал Кейко, что он вампир, она бы поверила. — Оно ведь принадлежит женщине. Одной из. И эта серьга. И, похоже, даже ваш парфюм. — И после своего удивительно проницательного монолога ты не понимаешь, почему нужна мне… Кейко сморщилась и отпрянула, как от удара. Она поднялась с колен, смотря на него сверху-вниз. — Вы самолюбивы, как и всякий мужчина. Вам нравится слушать о себе. Но, в отличие от многих, вы предпочитаете не лесть, а правду, потому что вам даже правда льстит, ведь вы… Красивый, остроумный, сильный, харизматичный… За вами следуют люди. Вы могущественная личность, это правда, но вы… сами не выносите своего могущества. В вас есть что-то такое темное, какой-то мрачный, неприглядный уголок души, в который вы сами редко заглядываете… И этого чего-то вы боитесь. Неизвестности. Того, что она может сделать с вами. Вы боитесь себя. О, как боитесь! Вот зачем вам отношения — чтобы в этом глубинном самоанализе не зайти слишком далеко. В отношениях вы любуетесь собой. Вы настолько себя любите, пусть и нездоровой любовью, что рисуетесь перед самим собой. Но моя любовь вас не исцелит, и напрасно вы ищите в ней спасения. Я всего лишь человек, и мои ресурсы ограничены. Пожалуйста, остановитесь. Вы должны разговаривать, но не со мной, а с собой. Если вы меня освободите, это станет первым шагом к налаживанию контакта с самим собой. Первый шаг всегда самый сложный, но вы должны попытаться… Не ради меня, а ради себя. Кейко настолько увлеклась своей речью, что не заметила нескрываемую насмешку Изаны, а под конец она прорвалась наружу в виде хриплого, чуть истеричного смеха. Кейко растерялась. Она надеялась, что ей удастся достучаться до похителя, но она и не предполагала, что все, что она сказала, было «личности такого масштаба» давно известно. — Прости, — отсмеявшись, мужчина повелительно махнул рукой. Кейко опустилась в свое кресло. — Ты просто очаровательно наивна. — Я не чураюсь общества. Не так, как вы. Я хочу работать. Видеть своих одногруппников и учителей. Это сложно, но это и есть жизнь. А я хочу жить, а не существовать в золотой клетке, понимаете? Для вас эта клетка — райский уголок, крепость, но для меня — тюрьма… — Скоро, совсем скоро ты заговоришь по-другому, — с нежностью пообещал Изана. — Вы стремитесь поглощать, — продолжила Кейко заранее проигранную борьбу уже не для того, чтобы победить, а чтобы закончить начатое. — Правда в том, что вы ненасытны. Вы очень много даете, но и очень много требуете… Стержень, который вы во мне якобы увидели, ваша выдумка и ваша ответственность. Я слаба и мне до слез страшно. Рядом с вами мне тяжело дышать. Отпустите меня, мы друг другу не предназначены… Возьмите меня, только отпустите… я хочу домой… — У тебя нет дома, Кейко. Твой дом теперь со мной. — Я не хочу, чтобы вы были моим домом. Станьте моим адом, но не последним прибежищем. Быть с вами хуже, чем быть бесконечно одинокой. Если я вас полюблю, я буду страдать. — Любая любовь обречена на страдания. — И она того стоит! Я не любила, но знаю, что стоит. Только в том случае, если она добровольна. То, что вы мне даёте — иллюзия выбора, а не выбор. Да вы и сами живёте в иллюзиях, они опутали всю вашу жизнь… Я вас ненавижу. Да. Я вас безгранично презираю. — Пусть так, — Изана привстал, вновь коснулся подбородка Кейко, но на этот раз она не спешила сбросить его руку и даже не дышала. — Ненависть может превратиться в любовь. Равнодушие — никогда. Изана ушел, оставив неприятный осадок. Осадок, который ощущался на подбородке, талии, руке и всех мест на ее теле, которых он касался, как пепел. Пепел ее надежд.