***

Он положил ей руки на талию, не спрашивая разрешения. Кейко опешила от этого властного жеста: ее губы приоткрылись, а веки беспомощно опустились — она чувствовала себя настолько уставшей после известия об аварии брата, что знала — дать ни моральный, ни физический отпор не сможет, даже если очень захочет. — Ты увидишь его, но не раньше, чем станцуешь со мной, — Изана стиснул ладони, увлекая ее в центр гостиной. Музыка не звучала — только дождь барабанил по панорамным окнам. Кейко отвернулась, глядя на заходящее солнце. Там, снаружи, свобода. Изана выпускал ее на улицу с сопровождением, но гулять под пристальным надзором охраны не то же самое, что гулять наедине со своими мыслями. В одиночестве она могла споткнуться о кочку или поскользнуться на влажной, рыхлой от дождя земле. Могла потерять равновесие и ушибиться, но, как это ни парадоксально, в этом заключалась прелесть жизни: в не застрахованности от ошибок. С растяжениями, синяками и шишками — причем чаще душевными, чем физическими — приходит опыт, а с ним и мудрость. Изана соглашался, но не уступал требованиям выходить самостоятельно. Боялся, что сбежит. Но куда ей бежать? Бежать до трассы далеко… Хватит ли у нее сил? Успеет ли она до того, как ее поймают? Ее пропажу заметят быстро. Искать будут с гончими. А что, если ей попадется та самая попутка из похотливых молодых парней, которые станут ее домогаться? Наверное, она пересмотрела документалки про маньяков… Но ее действительно часто посещали тоскливые сомнения: а не довериться ли Изане? Не устроил ли он все лучшим образом, вырвав ее из хаотичного, суетливого круговорота жизни? Ведь она не приносила пользы человечеству. Она не была учителем, врачом, пожарным, биологом или ученым… Она не занималась ни благотворительностью, ни волонтерством. В чем, в конце концов, смысл ее существования? Если Изана ее любит, то своей близостью она по крайней мере приносит ему удовольствие. Однако есть две причины, по которым она отвергала заманчивое желание отдаться похитителю: когда она ему надоест (а это обязательно наступит), он убьет ее; когда она растворится в нем, то окончательно потеряет себя. Ей всего двадцать четыре. Многие и позже находили свое призвание. Еще не поздно измениться и тем самым изменить мир вокруг себя. Она не должна отчаиваться и уверовать в то, что быть игрушкой, драгоценностью или увлечением сумасшедшего мафиозника — ее неминуемая участь. Это просто проверка на прочность. Наверное, если судьба бросила ей такой вызов, то Кейко достаточно сильная, чтобы со всем справиться. Нельзя про это забывать. — Жестоко ставить такие условия, — девушка улыбнулась, проглотила горечь поражения и покорно положила руки на плечи Изаны. Торжество, блеснувшее в его глазах сталью кинжала, было красноречиво. Каждый раз, когда она делала так, как он велит, его настроение повышалось. — Не менее жестоко играть с моими чувствами, — он многозначительно хмыкнул, припоминая ее поведение на прошлой неделе: то отталкивала его, то привлекала вновь. Кейко делала это не из желания проучить его, а из-за растерянности: глупо было отрицать, что ее влекло к Изане, но природа этого влечения была нездорова, а потому пугала, отвращала от себя. Кейко боролась со своими фальшивыми, выросшими в ней от отчаяния чувствами, но они поглощали ее, как темнота — свет. — В неволе не так уж и много развлечений, — парировала Кейко не без досады. Кто-то в Токио, нет, во всем мире, сейчас идёт по городу, слушая музыку в наушниках и натянув капюшон на голову, думает о том, как же все дерьмово, даже не осознавая собственную власть. Этому кому-то не нужно видеть человека, который лишил его свободы, каждый день, и улыбаться через слезы, боль и отвращение. Влюбляться в этого человека по его собственному разумению, осознавать это и не иметь власти изменить. И эти кто-то — большинство. Кейко ведь не может отрезать себя от львиной доли человечества. Пока она жалела себя, кого-то душили. Кто-то плакал из-за голода или, что хуже, от невозможности прокормить своих детей. Кого-то насиловали. Кто-то насиловал. Однажды Майко сказала: «Если ты тонешь в теплом море, тебе плевать, что кто-то тонет в холодном океане. Факт не меняется: ты тонешь». И правда — сравнивать свои беды с бедами других бессмысленно. И все-таки… кого-то это утешает. Возможно, Кейко нравится испытывать чувство вины. Голос Изаны вырвал ее из размышлений: — Я уже говорил, повторю и снова: ты свободнее большинства людей. Кейко закатила глаза. И что же Изана называет свободой? Возможность научиться чему угодно? Пению, карате или высшей математике благодаря репетиторам, которых он приставит к ней? Купить что угодно? Брендовые шмотки, первое издание «Повести о Гэндзи» или миллионный айфон? Разве это имеет смысл без других людей? Точно… все, что ты делаешь, обретает смысл только при условии, что ты можешь разделить это с другими — будь то радость или грусть. Вот что подразумевают, когда говорят, что человек — существо социальное. — Возможно, мои представления о свободе не так грандиозны, как у тебя, и все, что я хочу — вернуть свою прежнюю жизнь. — Была ли ты ей довольна? — Не уверена, что была счастлива. Но я также не ценила то, что имела. Испытание, которому ты подверг меня, доказало, что во мне не было благодарности, которую мне следовало бы испытывать по отношению к людям, которые делали для меня, все что могли, — «Папа, мама, Изуми, Майко, Тору, даже госпожа Пак… Ко мне относились с заботой и уважением, а я требовала больше, как капризная принцесса, которая возомнила себя богиней». Внезапно Кейко сощурилась и задала вопрос, который не решалась задать — в присутствии Изаны она терялась и не всегда могла быть откровенна, но сегодня она была покойна. — Тебя не преследуют призраки? Изана не понял ее. — Какие призраки? Кейко с удовольствием пояснила: — Призраки убитых тобою людей. Он задумался. И спросил то, чего она никак не ожидала: — Нет. А тебя? — Прости? — Кейко сощурилась. Изана был не так прост, чтобы задать этот вопрос из веселья. — Я никого не убивала. В отличие от тебя. — Разве? — весело продолжил Изана и покрутил ее вокруг своей оси так резко, что у нее перехватило дыхание. Когда они оказались лицом к лицу, он прижал ее к своей груди. — Откуда ты знаешь? — На что это ты намекаешь? — Давно ли ты справлялась о здоровье охранника, которого ударила по голове при попытке сбежать? Кейко побледнела. Перед глазами встала пелена. Изана жутко рассмеялся. — Успокойся, он уволился, но в порядке. Я лишь хотел тебе напомнить, что убить может каждый. Это не сакральный ритуал. К этому тоже привыкаешь. И не мучаешься угрызениями совести. Для кого-то этот ад — рутина. Но, скажу тебе секрет, можно жить в аду и никого не убивая. Разве твоя скучная жизнь офисного клерка не была беспросветным адом? Адом бесперспективного роста, уныния и ненависти? Чем это хуже убийства? — Твоими устами глаголет Дьявол, — усмехнулась Кейко, отстранившись, но с какой-то жалостью. Наверное, жалеют дьявола только те, кто жалеет себя. — А многие верят. Думают, что это круто — бросать вызов истине, нарушать правила и законы, пока лично не столкнуться с аморальным, чудовищным поведением таких уродов как ты. Преступления — это не романтично, а любить таких, как ты — стыдно. — Но ты любишь, — снисходительно заметил Изана и заправил выбившуюся в танце прядь за ухо Кейко. — Люблю, — дерзко вскинула подбородок Кейко. — Но я себя за это справедливо презираю. — Думаешь, презрение тебя оправдывает? — Нет. Но, во всяком случае, не позволяет мне сойти с ума. — Не уверен, что когда-либо женщины любили меня не до сумасшествия, — Изана спрятал ухмылку за поклоном. Он наклонился так низко, что Кейко опешила. Затем он поцеловал ее ладонь с такой натуральной грацией, словно для него не было ничего более естественного, чем склониться перед женщиной, которую он боготворит. Но Кейко не обольщалась. Сколько женщин до нее видели его сверху вниз и скольким он после нож всаживал, прокручивая, меж лопаток? Озноб выстрелил ей в сердце. Ну, вот и все. Миф развеивается, сказка заканчивается. Изана первым не сдастся ни за что. Если она не уступит его желаниям, то он возьмет свое силой. Тогда ей будет больнее. Может, ей следует не сдаться, а лишь сделать вид, что она в его руках? Из этого может что-то получиться. Изана выпрямился и ослепительно улыбнулся. — Чего застыла? Мы едем навестить твоего брата. Отлично! Этим уж точно можно воспользоваться. Но Кейко не уследила за языком, поскольку действовать необдуманно — не в духе ее похитителя: — Не боишься, что я кому-нибудь расскажу? Скажем, персоналу или посетителям. Ты не можешь устроить перестрелку в государственной больнице и выйти сухим из воды. Улыбка Изана стала широкой до приторности. — Во-первых, могу. А во-вторых, с чего ты взяла, что твой брат — в государственной больнице? Плечи поникли, изо рта вырвался всхлип. Она недооценила его влияние — и теперь придется за это расплачиваться не только собой, но и своими близкими. Ему известно о каждом. Эта авария — далеко не случайность. Брат ведь всегда водил предельно внимательно… Кейко нервно повела плечами, сбрасывая мандраж. Похоже, о собственных наивных планах придется забыть. Вести двойную игру не получится.