Глава 7. Раны глубже плоти

Кухня встретила её привычным холодом и полумраком. Бет остановилась на пороге, позволив глазам привыкнуть к слабому свету, льющемуся из окна. Всё было на своих местах: стол, стулья, аккуратно сложенные тряпки, пустая кружка у раковины. Ничего лишнего. Ничего тревожного. И всё же ощущение чужого взгляда не ослабевало, наоборот — становилось плотнее, будто давило изнутри. Она медленно подошла к столу и опустилась на край стула, подтянув колени. За окном лежал снег — белый, нетронутый, будто ночь старательно пыталась сделать вид, что мир всё ещё чистый. Мелкие снежинки лениво кружились в воздухе, оседая на земле без звука. Бет смотрела на них, но мысли не задерживались ни на красоте, ни на покое. Сердце билось неровно, а кожа на затылке неприятно стягивалась. Её взгляд скользнул в сторону. Она медленно повернула голову. Ничего. Бет выдохнула сквозь сжатые губы и поднялась. Сидеть было бесполезно. Это чувство не отпускало, тянуло вперёд, требовало движения. Она пошла туда, куда вело внутреннее напряжение, почти не задумываясь о направлении. Коридор вытягивался перед ней узкой тёмной полосой, пол холодил ступни, а дом, казалось, затаил дыхание. Через несколько метров она резко остановилась. У дальней стены, в тени, сидел человек. Тёмная фигура была почти неразличима, но бинты на теле выдавали его сразу. Он опирался спиной о стену, одна рука прижата к боку, плечи напряжены, дыхание неровное. Бет не закричала. Мысли не успели выстроиться в цепочку. Она просто пошла к нему. С каждым шагом силуэт становился чётче, и внезапное узнавание кольнуло где-то глубоко внутри, хотя разум упрямо отрицал связь. Это был тот самый мужчина, которого она видела утром. Тот, кто должен был находиться в выделенной комнате, под крышей, в тепле. Не здесь. Не на холодном полу. — Дэрил?.. — имя сорвалось с губ само, будто кто-то произнёс его за неё. Она остановилась напротив. Он поднял голову. Взгляд был тяжёлым, усталым, и в нём не было того, что он искал. Эти голубые глаза смотрели на него иначе — без узнавания, без прошлого. Дэрил тут же отвёл взгляд, словно это было больнее, чем рана в боку. — Чего шляешься тут? — буркнул он, сдерживая дыхание. — Спать надо. В голосе звучала привычная резкость, натянутая грубость, за которой он прятался от самого себя. Бет нахмурилась. — Не разговаривай со мной так. — спокойно, но твёрдо сказала она. — Я тебя не помню, но это не даёт тебе права хамить. Она помедлила, затем опустилась на корточки напротив него, не сводя глаз. — Почему ты здесь? — продолжила она. — Тебе выделили комнату. Почему ты не там? Дэрил скривился, сильнее прижимая ладонь к боку. — А тебе-то что? — огрызнулся он. — Не обязан я отчитываться. Где хочу, там и сижу. И разговариваю так, как считаю нужным. Поняла, малявка? Он бросил взгляд на свою руку. Бинты темнели, пропитываясь кровью. Времени почти не оставалось, и он это знал. Бет проследила за его взглядом и резко напряглась. — Что с тобой?.. — тихо спросила она. Её глаза задержались на его ладони, на крови, на том, как он старается держаться, хотя боль уже не скрыть. Она снова посмотрела на него, и в этом взгляде не было ни жалости, ни страха — только растерянная тревога и что-то ещё, необъяснимое, от чего в груди становилось тесно. Бет уже почти коснулась его, намереваясь отвести ладонь и посмотреть рану, но он резко дёрнулся и отбил её руку. — Не лезь. — процедил он сквозь зубы. — Я не просил. Сам разберусь. А ты иди… куда шла. Он попытался подняться, упрямо упираясь ладонью в пол, но тело предало его раньше, чем он успел выпрямиться. Боль прошла по боку резкой волной, дыхание сбилось, и из груди вырвался глухой, злой звук, который он тут же попытался задавить. Бет не отпрянула. — Сядь, — сказала она низко и жёстко. — И перестань строить из себя неубиваемого. С такой раной ты долго не протянешь. Ты можешь просто рухнуть в самый неподходящий момент — и тогда станет хуже, чем если бы вокруг были ходячие. Она говорила спокойно, без истерики, но в голосе была взрослая уверенность, от которой Дэрила передёрнуло. Пока он переводил дыхание, Бет осторожно, почти незаметно для него, потянулась к его боку, рассчитывая хотя бы взглянуть, насколько всё плохо. — Охренеть… — хрипло выдохнул он. — Меня тут ещё и учат жить. Семнадцать лет — и уже доктор. Чудеса на ферме, мать их. Он заметил движение боковым зрением и среагировал мгновенно: схватил её за запястье, сжал крепко, но не больно, и тут же оттолкнул руку прочь. — Не надо меня разводить, Грин. — зло сказал он. — Я вижу больше, чем ты думаешь. И хватит вокруг меня кружить. Отвали. Бет резко вдохнула, сдерживая вспышку гнева. Плечи напряглись, пальцы сжались, но она не отступила. — Да, мне семнадцать. — отчеканила она. — Зато я знаю, когда нужно остановиться и принять помощь. А ты — нет. Ты не умеешь просить, даже когда тебе это жизненно необходимо. Она замолчала на секунду, выдыхая, собирая себя по кускам, чтобы не сорваться. Когда Бет снова заговорила, голос стал тише, но от этого только тяжелее. — Я не могу просто уйти. Не могу сделать вид, что ничего не вижу, и оставить тебя здесь истекать кровью, пока ты не решишь, что уже достаточно геройствовал. Я так не умею. И не буду. Она смотрела на него прямо, без вызова, без жалости — и от этого взгляда ему стало не по себе сильнее, чем от боли в боку. Слова ещё не успели осесть в воздухе, когда его тело сдалось раньше воли. Дэрил резко выдохнул, будто из груди вышибло весь воздух разом, глаза на мгновение остекленели, а потом взгляд потух. Он медленно пополз по стене вниз, теряя опору, и если бы не Бет, рухнул бы на пол. Она поймала его на инстинктах, не думая, не сомневаясь, подставив плечо и грудь под его вес. Он оказался тяжелее, чем казался, и от резкого рывка у неё перехватило дыхание, но Бет удержала его, упрямо сцепив зубы. Его голова бессильно склонилась ей на плечо, дыхание стало редким и поверхностным. — Чёрт… — вырвалось у неё шёпотом, не как ругательство, а как приговор. Она осторожно усадила его на пол, отодвинула его ладонь от бока и дрожащими пальцами начала разматывать бинты. Кровь была тёмной, густой, она уже пропитала ткань насквозь и продолжала медленно, неумолимо расползаться дальше. Рана выглядела плохо. Слишком плохо. Бет сжала губы, чувствуя, как поднимается паника, но заставила себя дышать ровно. Сейчас не время разваливаться. — Ты идиот, Диксон… — прошептала она, скорее от отчаяния, чем от злости. — Упрямый, тупой идиот… Она понимала, что одна не справится. Слишком много крови. Слишком глубокий порез. Бет быстро огляделась, затем, собрав все силы, начала тащить его в гостиную. Это было тяжело, неловко, она несколько раз чуть не упала сама, но упрямо продолжала, цепляясь за каждое движение, за каждый шаг. Наконец ей удалось дотащить его до дивана и усадить, подложив под спину подушки, чтобы он не сполз. Руки были уже в крови, холодной и липкой. Бет резко вдохнула и побежала звать остальных. Через несколько минут в гостиной стало тесно. Хершел вошёл первым, сразу же оценивая ситуацию взглядом врача, за ним Рик, напряжённый и собранный, Кэрол с побледневшим лицом и Ти-Дог, молчаливый, но готовый действовать. Бет быстро, сбивчиво, но по делу объяснила, что произошло, где он был, как упрямо отказывался от помощи и как потерял сознание. Хершел коротко кивнул Рику, и тот сделал шаг к Бет, мягко, но настойчиво. — Бет, пойдём. — сказал он негромко. — Тебе не обязательно это видеть... Она покачала головой раньше, чем он успел закончить фразу. — Я останусь. — твёрдо ответила она. — Я его нашла. Я никуда не уйду. В комнате повисла короткая пауза. Хершел внимательно посмотрел на неё, задержав взгляд дольше обычного, затем коротко кивнул. — Хорошо. — сказал он. — Только не мешай. Работа закипела сразу. Быстро, чётко, без лишних слов. Хершел отдавал указания, Рик держал Дэрила, Ти-Дог подавал всё необходимое, Кэрол суетилась рядом, стараясь быть полезной. Бет стояла чуть в стороне, сжав руки до боли, чувствуя, как сердце сжимается всё сильнее с каждой секундой. Она не помнила его. Не знала, кем он был для неё раньше. Но боль внутри была такой, будто что-то родное рвали на части прямо сейчас. Тем временем сознание Дэрила уплыло вглубь. Он сидел на поляне. Трава была сухой, воздух чистым, и мир вокруг казался странно спокойным, непривычно цельным. Рядом, развалившись на земле, сидел его брат. Усмехающийся той самой кривой ухмылкой, от которой всегда хотелось врезать и одновременно рассмеяться. Мерл выглядел слишком настоящим для сна и слишком чистым для мёртвого мира. Куртка целая, без дыр, без засохшей крови на манжетах. Лицо не перекошено яростью, глаза живые, цепкие, смеющиеся. Он лениво ковырял ножом землю, будто не было ни фермы, ни ходячих, ни боли в боку, ни липкой темноты, которая только что накрыла Дэрила с головой. — Ну здравствуй, Рэмбо. — протянул Мерл, не поднимая взгляда. — Сдохнуть решил? Или просто прилёг отдохнуть, как девчонка после истерики? Дэрил нахмурился. Голова гудела, тело казалось чужим, но злость была знакомой, родной. — Отвали. — буркнул он. — Ты тут нахрена? Мерл фыркнул и наконец посмотрел на него. Взгляд был насмешливый, липкий, такой, каким он всегда умел залезать под кожу. — А я что, не могу проведать младшего братца? — он усмехнулся шире. — Слышь, а ты, гляжу, влип по-крупному. Лежишь тут, истекаешь кровью, а вокруг — ферма, семья, тепло… Прямо как в сказке. Только принцесса у тебя, походу, память потеряла. Эти слова резанули сильнее любой боли. Дэрил резко сел, чувствуя, как мир вокруг чуть плывёт. — Закрой пасть. — процедил он. — Не лезь туда, куда не просят. — О-о, — протянул Мерл с удовольствием. — Значит, правда. Влюбился. Наш суровый охотник, который даже собаке лишний раз не улыбнётся, втрескался по уши. В девчонку. Да ещё и Грин. Он расхохотался, громко, без стыда, будто им снова было по двадцать, и весь мир состоял из дешёвого бухла и чужих проблем. — Ты бы себя видел, Дэрил. Сидишь в тени, геройствуешь, кровь пускаешь, лишь бы она, не дай бог, не подумала, что ты слабый. Романтика, мать твою. — Я сказал — заткнись! — рявкнул Дэрил, вскакивая на ноги. Боль полоснула бок, но он даже не поморщился. Сейчас это было не важно. Перед ним был Мерл. Всегда был. — Ты нихрена не понимаешь. — продолжил он, сжимая кулаки. — И никогда не понимал. Мерл приподнял брови, изображая удивление. — Да ладно? А по-моему, всё кристально ясно. Ты привязался. Слишком сильно. Так сильно, что готов сдохнуть в коридоре, лишь бы не попросить помощи. Так сильно, что тебя корёжит от одного её взгляда. А она, — он сделал паузу, смакуя. — даже не помнит, кто ты такой. Слова падали медленно, прицельно, одно за другим, и каждое находило цель. — Знаешь, что в этом самое смешное? — Мерл поднялся, подходя ближе. — Ты для неё сейчас — никто. Чужак. Мужик с бинтами и плохим характером. А ты всё равно смотришь на неё, как побитый пёс. Противно смотреть. Дэрил шагнул вперёд, почти впритык. — Ты не смеешь говорить о ней. — сказал он глухо. — Ты вообще не смеешь открывать рот. — А то что? — Мерл ухмыльнулся. — Проткнёшь меня? Как того пацана? Или просто убежишь, как всегда? Это было уже слишком. — Не смей, — голос Дэрила сорвался. — не смей приплетать это. Ты ничего не знаешь. — Да знаю я всё. — резко отрезал Мерл, и смех исчез так же быстро, как появился. — Ты всегда выбираешь одно и то же. Страдать. Молчать. Тянуть всё в одиночку, пока не сломаешься. Только раньше ты делал это ради меня. А теперь — ради неё. Он ткнул пальцем куда-то в пустоту, туда, где в реальном мире, за стенами сна, стояла Бет с окровавленными руками и сжатым сердцем. — И знаешь что, Дэрил? — тихо добавил Мерл. — Она тебя сожрёт. Не специально. Просто потому что ты сам позволишь. — Пошёл ты. — выдохнул Дэрил. Глаза жгло, дыхание сбивалось, а внутри поднималась знакомая, липкая ярость, смешанная с чем-то более опасным. — Ты всегда всё портишь. — продолжил он. — Всегда лезешь, когда тебя не просят. Даже сейчас. Ты — не реальный. Ты — просто говно в моей голове. Мерл расхохотался снова, но смех был уже другим — злым, резким. — Ага, конечно. Скажи себе это ещё раз. Только вот я — часть тебя, братец. И от меня ты никуда не денешься. Он сделал шаг назад, растворяясь в воздухе, но голос ещё звучал, цеплялся за сознание. — Береги сердце, братец. Его у тебя, оказывается, больше, чем мозгов. Мир дрогнул. Поляна рассыпалась, трава потемнела, воздух стал тяжёлым, вязким. Дэрил остался один, с гулом в ушах и жгучим ощущением, что этот разговор был не просто сном.

***

Он застонал, глухо, сквозь сжатые зубы. В гостиной пахло кровью, спиртом и холодом. Потолок плыл, лица мелькали, сливались. Чьи-то руки держали его, чьи-то голоса звучали слишком далеко. — Дэрил, не двигайся. — голос Хершела был спокойным, уверенным, таким, которому хотелось верить, даже если не понимал слов. — Слышишь меня? Он слышал. Где-то на границе. Рик держал его за плечи, крепко, надёжно, как держат тех, кто может сорваться. — Дыши. — коротко сказал он. — Просто дыши. Бет стояла сбоку. Она видела всё — как кровь снова проступает, как отец хмурится, как Кэрол помогает, сжимая губы. Когда Дэрил дёрнулся и застонал, она сделала шаг вперёд, не осознавая этого движения. — Он… — начала она и осеклась, не зная, что именно хочет сказать. Хершел быстро взглянул на неё. — Всё под контролем, Бет. — сказал он. — Но он потерял слишком много крови. Нам повезло, что ты его нашла. Повезло. Слово ударило странно. Бет кивнула, но внутри всё дрожало. Она смотрела на лицо Дэрила — бледное, осунувшееся, с напряжённой складкой между бровей — и чувствовала, как что-то тянется к нему, цепляется, отказывается отпускать. Она не помнила его. Но тело помнило. Сердце помнило. И это было страшнее любой правды. Когда Хершел наконец отступил, вытирая руки, напряжение в комнате немного спало. — Он выживет. — сказал он. — Но ему нужен покой. И чтобы он, чёрт возьми, лежал там, где ему положено. Ти-Дог тихо выдохнул. Кэрол перекрестилась. Рик кивнул, будто принял очередное решение, которое никто не хотел принимать. Бет не сводила глаз с Дэрила. — Я могу посидеть с ним? — спросила она тихо. Хершел посмотрел на неё внимательно. Долго. В этом взгляде было всё — тревога, усталость, недосказанное недовольство. — Недолго. — ответил он наконец. Когда остальные вышли, в гостиной стало непривычно тихо. Только треск дров и неровное дыхание. Бет села рядом, осторожно, будто боялась спугнуть момент. Она не брала его за руку. Просто сидела. Смотрела. Запоминала то, что не могла вспомнить. — Ты сложный. — прошептала она, почти беззвучно. — И, кажется, всегда таким был. Дэрил не ответил. Но дыхание стало чуть ровнее. За окном ночь медленно отступала, уступая место серому, холодному рассвету.

***

Прошло три месяца — не как время, а как затянутая агония, где каждый день тянулся через силу, скрипел на зубах и не приносил облегчения. Ферма жила, дышала, держалась, но под этой внешней устойчивостью зрела тревога, густая и вязкая. Когда Карл слёг всерьёз, стало понятно: это уже не простуда и не детская слабость. Его лихорадило, тело горело, дыхание сбивалось, и Хершел, как бы ни хотел верить в лучшее, признал — без лекарств мальчик не вытянет. Нужные препараты были только в городе. В том самом, что давно стал мёртвым. Тридцать миль по дороге, где каждый поворот мог стать последним. Поехали Шейн и Отис. Никто не говорил этого вслух, но каждый понимал: обратно могут вернуться не оба. Вернулся только Шейн. Он приехал под утро — грязный, измотанный, с пустым взглядом и руками, всё ещё дрожащими от адреналина. Он рассказал историю быстро, без лишних деталей, так, как умеют рассказывать люди, которые заранее всё отрепетировали в голове. Отис повредил ногу, когда они отходили от аптеки. Ходячие шли плотной массой. Отис настоял, чтобы Шейн забрал лекарства и уезжал. Сказал, что задержит мертвецов. Сказал, что это единственный шанс спасти Карла. Группа приняла эту версию. Почти вся. Потому что так было проще. Потому что лекарства уже были здесь, а мальчик — ещё жив. Не поверил только Рик. Он ничего не сказал. Не устроил сцен. Не задал лишних вопросов. Он просто смотрел на Шейна дольше, чем нужно, и в этом взгляде не было благодарности. Рик знал его слишком давно. Знал, как звучит правда из его уст. И знал, как выглядит ложь, аккуратно завёрнутая в героизм. Шейн тоже знал, что Рик понимает. Именно поэтому избегал его взгляда. Правда была грязнее и тише. Когда они бежали к машине, Отис действительно подвернул ногу. Упал. Закричал. В этот момент Шейн принял решение — быстрое, холодное, почти бездумное. Он схватил рюкзак с лекарствами, вырвал его из рук Отиса, не оглядываясь закинул оба рюкзака в машину и нажал на газ. Он слышал крики. Слышал, как Отис звал его по имени, отбиваясь от ходячих, лёжа на земле. И уехал. Карл выжил. Это стало оправданием, которым Шейн кормил себя каждую ночь. Но ферма не забыла. Через неделю Патрицию нашли в амбаре. Тишина там была неправильная, тяжёлая. Она висела под балкой, и всё сразу стало ясно без слов. На земле лежала записка. Всего одно имя, выведенное её почерком, аккуратно, будто она боялась ошибиться: Отис. Скорбь накрыла всех. Хершела — особенно. Эти люди были частью его жизни, частью фермы, частью того мира, который он так отчаянно пытался сохранить. Он не говорил много, но его молчание стало ещё глубже, ещё тяжелее. Рик всё больше времени проводил рядом с Лори. Её живот заметно округлился, четвёртый месяц уже нельзя было не замечать. Она уставала быстрее, ей было тяжело наклоняться, носить воду, делать привычные вещи. Рик не позволял ей почти ничего — суетился, помогал, раздражался, если она пыталась возразить. Он боялся. За неё. За ребёнка. За то, что ещё не родилось, но уже стало центром их хрупкого мира. Ему хотелось знать, кто появится на свет, но он не задавал этот вопрос вслух. Карл иногда прикладывал ухо к животу матери, прислушивался, словно мог услышать ответ сам. И каждый раз улыбался с осторожной, взрослой надеждой — той самой, которая в новом мире давалась слишком дорогой ценой. Кэрол всё чаще оказывалась рядом с Дэрилом — не потому, что так было нужно группе, а потому что он тихо разваливался изнутри, и она это видела. Она умела распознавать такую боль без слов: когда сердце ноет постоянно, но язык не поворачивается признаться даже себе. Она не лезла с расспросами, не давила сочувствием, просто была рядом — за работой, у костра, в редкие минуты покоя. Иногда этого оказывалось достаточно. Дэрил постепенно отдалялся от остальных. Не шагами и не действиями — он всё так же выходил на охоту, чинил заборы, молча делал то, что умел лучше всего. Но внутри он уходил всё дальше, запираясь в месте, куда не пускал никого. Единственный человек, сумевший пробиться туда, больше не знал, кто он такой. Девушка, которая задела его по-настоящему, смотрела сквозь него так, будто они никогда не делили ни боли, ни надежд, ни тишины между словами. Он ждал, что со временем это притупится, что боль ослабнет, как ослабевают старые раны. Но она не уходила. Каждый раз, когда Бет проходила мимо, помогала кому-то, смеялась или просто жила, не зная о нём, внутри у него всё рвалось, и это было жестче любой физической травмы, что он когда-либо получал. Он понимал, что для неё так безопаснее. Без него. Без того груза, который он собой представлял. Но пустота не интересовалась доводами разума — она выедала его изнутри, день за днём. И именно поэтому разговоры с Кэрол, её спокойная настойчивость, её умение сидеть рядом и молчать в нужный момент, давали ему хоть какую-то опору. Она не лечила, но помогала доживать до следующего утра. Никто не знал, что по ночам Бет не спит по-настоящему. Сны приходили рваными вспышками — не цельными картинами, а обрывками чувств, голосов, прикосновений, от которых сердце начинало биться быстрее, а дыхание сбивалось. Она просыпалась в темноте, мокрая от холодного пота, с ощущением утраты, у которой не было имени. Тогда она доставала дневник и торопливо записывала всё, что успела ухватить, боясь, что эти фрагменты исчезнут, если дать им раствориться. Она не понимала, что именно собирает, но чувствовала — из этих ночных осколков когда-нибудь сложится правда, от которой уже не получится отвернуться. Хершел со временем перестал смотреть на Дэрила как на занозу, которую хочется выдернуть любой ценой. Не сразу, не вдруг — скорее, через усталость и понимание, что мир рухнул окончательно, а значит, держаться за старые обиды стало роскошью. Они поговорили — без свидетелей, без пафоса, как говорят мужчины, которым уже нечего делить, кроме правды. Хершел признал, что был чересчур жёстким и слепым в своём упрямстве, и извинился за это прямо, без витиеватых оправданий. Дэрил выслушал молча. Он не таил злобы — она выгорела раньше, — но и доверие не вернулось по щелчку пальцев. Слишком многое осталось между строк. Теперь они могли обменяться парой слов, если пересекались в доме или во дворе фермы, коротко, по делу, без лишнего тепла. Однако прежней непримиримости больше не было. Хершел начал лучше понимать не только свою младшую дочь, но и людей, которых приютил под крышей — сломанных, разных, живущих на последнем дыхании. В тот вечер Дэрил снова выбрал улицу. Костёр, разведённый им самим, потрескивал, отдавая редким теплом в промёрзший февральский воздух. Он сидел, вытянув ноги к огню, и смотрел не на пламя — мысли унесли его далеко отсюда. В голове крутилась одна и та же навязчивая петля: если бы можно было вернуться назад, он не сделал бы ни шага из тех, что привели его к этой пустоте. Он бы промолчал там, где сказал лишнее, ушёл раньше, где задержался, и никогда — ни при каких обстоятельствах — не предал бы доверие той девчонки, которая поверила ему вопреки здравому смыслу. Но прошлое не отматывалось, как плёнка, и это он знал лучше других. Приходилось принимать настоящее — скрипя зубами, без иллюзий. Он настолько утонул в этих мыслях, что не заметил, как напротив него уже кто-то сел. Кэрол устроилась тихо, без предупреждения, как умела только она. Пламя отражалось в её глазах, и в этом молчаливом присутствии не было ни давления, ни жалости — только странное, почти упрямое желание быть рядом, даже когда сказать нечего. Кэрол не торопилась начинать разговор. Она сидела, грея ладони и смотрела на огонь так, будто пыталась прочитать в нём ответы на вопросы, которые давно не решалась задать вслух. Дэрил знал этот приём. Она всегда сначала молчала — давала пространству между людьми наполниться чем-то настоящим, а уже потом аккуратно входила в него словами. — Ты сегодня снова не в доме. — произнесла она наконец, спокойно, без упрёка. — Холодно. — В доме душно, — отозвался он, не поднимая взгляда. — И шумно. — Там тише, чем у тебя в голове. — заметила Кэрол и чуть усмехнулась, но улыбка не задержалась. Он хмыкнул, коротко, почти беззвучно. Возражать не стал. Она была слишком близка к правде, чтобы это раздражало. Некоторое время они сидели так, слушая, как трещат дрова и как где-то вдали кричит ночная птица. Ферма спала, но этот сон был поверхностным, тревожным — таким, каким спят люди, привыкшие просыпаться от любого шороха. — Ты выглядишь так, будто носишь в себе что-то тяжёлое. — сказала Кэрол мягко. — И это «что-то» не про сегодняшний день. Дэрил наконец посмотрел на неё. В его взгляде не было злости, только усталость, накопившаяся до такой степени, что притворяться уже не имело смысла. — Я всегда так выгляжу. — буркнул он. — Нет, — покачала головой Кэрол. — Раньше ты выглядел злым. Сейчас — пустым. Это разные вещи. Он отвёл глаза, снова уставившись в огонь. Пламя отражалось в его зрачках, делая взгляд почти стеклянным. — Не начинай. — сказал он глухо. — Я и не собиралась. — спокойно ответила она. — Я просто хочу понять, почему ты каждый вечер выбираешь это место. Почему именно здесь. Он молчал слишком долго. Кэрол не торопила. Она умела ждать — жизнь научила. — Потому что отсюда её не видно. — наконец вырвалось у него, прежде чем он успел остановиться. Кэрол не спросила «кого». Не нужно было. — Но ты всё равно о ней думаешь. — сказала она тихо. Дэрил сжал челюсти. — Чёрт возьми, Кэрол… — Я знаю, — перебила она. — знаю, что ты не хочешь об этом говорить. И я не собираюсь вытаскивать из тебя признания клещами. Но ты разрушаешь себя. Медленно. Упрямо. И это видно всем, кроме тебя самого. Он резко встал, прошёлся пару шагов, потом остановился, словно наткнулся на невидимую стену. — Она меня не помнит. — сказал он, почти шёпотом. — Смотрит так, будто я для неё просто ещё один мужик с оружием. Иногда — хуже. Как будто я сделал что-то… и сделал серьёзно. Кэрол поднялась следом, но держалась на расстоянии. — А ты сделал. — не стала отрицать она. — Но не то, что ты себе внушаешь. Ты сделал выбор. Плохой, глупый, болезненный. И заплатил за него сполна. Только проблема в том, что ты продолжаешь платить, даже когда счёт уже закрыт. — Для меня — нет. — отрезал он. — Потому что ты не простил себя. — сказала Кэрол. — А она… она сейчас живёт в мире, где часть её жизни будто вырезали. Представь, каково это. Чувствовать что, что-то важно, но не знать — что именно. Он резко обернулся. — Ты думаешь, мне легко на неё смотреть? — Нет. — ответила Кэрол честно. — Я думаю, тебе невыносимо. Но ты делаешь единственное, что умеешь: отступаешь. Прячешься. Только она не враг, Дэрил. И не призрак. Она живая. И ей сейчас так же страшно, как и тебе. Просто по-другому. Он опустился обратно на ящик, тяжело, словно ноги больше не держали. — Я не имею права лезть к ней. — сказал он глухо. — После всего. — А я и не говорю «лезть». — мягко возразила Кэрол. — Я говорю — быть честным. Хотя бы с собой. Потому что если ты продолжишь делать вид, что её не существует, это сожрёт тебя быстрее, чем любой ходячий. Она замолчала, давая словам осесть. Потом осторожно коснулась его плеча — жест был коротким, почти незаметным, но в нём было больше поддержки, чем в длинных речах. — Спокойной ночи. — сказала Кэрол и направилась к дому, не оборачиваясь. Дэрил остался один. Он смотрел на огонь, но больше не видел его. В голове звучали её слова — не как упрёк, а как приговор, от которого нельзя было отмахнуться. Он не знал, что всё это время в тени старого дуба, затаив дыхание, стояла Бет. Она вышла во двор, потому что снова не могла уснуть. Потому что сердце билось слишком громко, а мысли путались, не находя опоры. Она не собиралась подслушивать. Просто шагнула в темноту — и остановилась, услышав голоса. Уйти обратно было уже поздно. Любое движение выдало бы её. И она осталась, прижавшись к шершавой коре, чувствуя, как каждое слово, произнесённое у костра, ложится куда-то глубоко внутрь. Она поняла почти сразу, о ком идёт речь. Не по имени — по ощущениям. По тому странному, тянущему чувству в груди, которое возникало каждый раз, когда она смотрела на Дэрила. По боли, у которой не было объяснения. По пустоте, которая отзывалась эхом на его молчание. Когда Кэрол ушла, Бет ещё несколько секунд стояла неподвижно. Потом сделала шаг. Ещё один. Сердце билось так, будто пыталось вырваться наружу и сказать за неё то, что она сама не умела сформулировать. Она вышла к костру и села на то место, где минуту назад сидела Кэрол. Огонь осветил её лицо — короткие волосы, упрямо сжатые губы, взгляд, в котором смешались страх и решимость. Дэрил поднял голову резко, словно ожидал увидеть кого угодно, но не её. Бет посмотрела прямо на него, не отводя глаз, и тихо, почти шёпотом, спросила: — Что происходит с моим сердцем каждый раз, когда я смотрю на тебя? Вопрос повис между ними, тяжёлый и хрупкий одновременно, как первый шаг по тонкому льду. Бет не отвела взгляда. Она сидела ровно, слишком прямо для девчонки, которой семнадцать, и слишком собранно для той, кто только что задал вопрос, способный выбить почву из-под ног взрослому мужчине. Огонь трещал, подбрасывая искры, и в их свете её лицо казалось чужим — не тем, что Дэрил помнил, и в то же время пугающе близким. Он не ответил сразу. Потому что любое слово было ловушкой. Потому что правда, сказанная вслух, могла сломать их обоих. — Я не тот, у кого стоит это спрашивать. — наконец сказал он хрипло. — И не здесь. — Но я спрашиваю тебя. — спокойно ответила Бет. — Потому что это начинается, когда ты рядом. И не заканчивается, когда ты уходишь. И я не знаю, как с этим жить. Её голос не дрожал. В этом и была самая страшная часть. Дэрил провёл рукой по лицу, будто пытаясь стереть усталость, но только размазал её глубже. Он видел перед собой не девочку и не женщину — он видел пустое место, вырезанный кусок памяти, зияющую дыру, в которой когда-то был он сам. И от этого внутри поднималась злость — не на неё, а на себя. — Иногда сердце помнит раньше головы, — сказал он медленно, подбирая слова так, будто ступал по минному полю. — и это… чёртовски больно. Бет чуть наклонила голову, прислушиваясь не столько к словам, сколько к тому, что между ними. — Значит, со мной что-то не так? — спросила она. — Нет. — Он резко поднял на неё глаза. — С тобой как раз всё так. Это со мной проблемы. Она усмехнулась — коротко, без радости. — У тебя всегда так: если больно, значит, виноват ты? Он фыркнул, почти невольно. — Обычно да. Несколько секунд между ними висела тишина, плотная, насыщенная невысказанным. Вдалеке хлопнула дверь — кто-то перевернулся во сне, ферма продолжала дышать своей тревожной, зимней жизнью. И именно в этот момент, когда Дэрил уже собирался сказать что-то ещё — осторожное, неправильное, но честное, — воздух изменился. Щелчок был тихим. Почти незаметным. Таким, который не услышит человек, привыкший к мирной жизни. Дэрил услышал. Он успел только резко выдохнуть и потянуться к Бет, когда она дёрнулась, словно её толкнули, и тяжело осела на бревно. Глаза её широко раскрылись — не от боли, а от удивления. — Дэрил?.. — вырвалось у неё, и голос сразу стал ватным. Он уже был рядом, удерживая её за плечи. — Чёрт. Чёрт, чёрт… — пробормотал он, быстро осматривая её. Его взгляд зацепился за тонкий дротик, торчащий из ткани куртки у ключицы. Из леса донёсся едва уловимый шорох — и исчез. — Смотри на меня. — приказал он, срывая дротик и отбрасывая его в сторону. — Не закрывай глаза. Слышишь? Но веки Бет уже тяжелели. Она попыталась что-то сказать, но слова рассыпались. — Мне… холодно. — прошептала она. — Нет. — Он стиснул зубы, стягивая с себя жилет и накрывая её. — Ты в порядке. Слышишь? Я здесь. Он поднёс дротик к огню, мельком осмотрел наконечник. Слишком чисто. Слишком аккуратно. Не яд для убийства — для захвата. Мысль вспыхнула и обожгла. — Дерьмо… — выдохнул он. Голова вдруг стала тяжёлой. В шее что-то кольнуло — он даже не почувствовал удара, только тепло, растекающееся под кожей. Пальцы автоматически дёрнули дротик, вытащили его, но силы уже уходили, будто кто-то выдернул пробку. Он успел только опереться коленом о землю, прижимая Бет к себе, чтобы она не упала. — Прости… — пробормотал он, не зная, к кому обращается — к ней или к себе. Мир качнулся, огонь расплылся в пятно, и темнота накрыла его быстро, без церемоний.