Часть 4

III.

Белее снега.

      Впервые отец ударил мать, когда Клоринде было шесть лет. Конечно, мало кто с течением времени может вернуться в свои воспоминания настолько далеко, но если бы она не делала этого, её ждала бы куда худшая участь, потому что забвение, как правило, приводит к еще более опасным ошибкам, а то и к их неоднократному повторению.       До того дня Клоринда помнила свой дом как сосредоточение покоя и уединения, где супруги могли отдыхать в разных комнатах, быть может, раз или два в неделю, а большую часть времени проводить вместе. Она помнила, что мать любила вышивать и всячески рукодельничать, да и вообще производила впечатление леди, не державшей ничего тяжелее иглы или пяльцев, однако знавшей, что такое ухаживать за своим мужем — в конце концов, быть женщиной-украшением, женщиной-статуей не только вредно для брака, но и попросту скучно. Она заботливо подбирала запонки к его рубашкам, не доверяла его шляпу никому, кроме себя самой. Она следила, чтобы в его кабинете всегда было вдоволь чистой бумаги, и взяла за привычку набирать на пишущей машинке пару теплых слов перед тем, как он отправлялся по тем или иным делам. Она, как полагается любой супруге судебного дуэлянта, трепетала, стоило ей услышать новость о предстоящем бое. Она даже вязала на гарду его шпаги свои шелковые платки и ей доставляло радость видеть на них чью-нибудь кровь, потому что это служило свидетельством его очередного триумфа. Словом, она была идеальна. Идеальна для своего мужа, идеальна для дочери, идеальна для окружающих.       Она воспринимала вспыльчивость благоверного как вызов. Если его что-то не удовлетворяло — это означало, что следовало стараться лучше. Если хотя бы тень морщинки проскальзывала на его красивом ровном лбу, она не могла спокойно спать, пока не осознавала собственных ошибок, пускай даже те были крохотными и пустяковыми. Детский мозг расценивал подобную собачью преданность как что-то умилительное и само собой разумеющееся. Как что-то, чему надлежало учиться и что следовало перенимать полностью, не углубляясь в детали, в эти чудные проблемы взрослых, столь далекие и столь забавные. В конце концов, папочка богат, а мама красива — к чему рыдать?       Клоринда видела, как в одно мгновение обрушилось всё то, что на первый взгляд казалось прочным и надежным. Она видела, как счастье превращается в ничтожные холодные угольки. И когда она в порыве отчаяния запустила ручонку в эти угольки, пытаясь спасти то, что спасению не подлежало, они неожиданно обожгли ей кожу до мяса.       Ей не спалось. Лёжа в постели, она смотрела, как тени блуждали по комнате туда-сюда, принимая самые разные обличья. Она изучала тень фарфоровой танцовщицы, замершую на стене с поднятыми кверху руками-крыльями, и тень плюшевой собачки, почему-то оставленной в углу. Наверное, это была часть какой-то игры, её собственной игры, в которой не участвовали ни слуги, ни матушка. Собачка опустилась на передние лапки и уткнулась носом в начищенный паркет, чему-то расстроившись. Клоринда выползла из-под одеяла и подхватила её. Обернулась настороженно на приближающиеся шаги. Секунда, другая. Шаги миновали её комнату и затихли где-то в коридоре — маленький каблук, легкая поступь, шорох фартука о платье. Служанка. Не так страшно.       На прикроватной тумбе горел ночник — мама всегда оставляла его перед сном, чтобы ей не было так жутко. По вышитому тканевому абажуру замерли в вечной погоне две гончие. Они следили за ней своими желтыми глазами, куда бы она ни пошла — поджарые, грозные, с тонкими когтистыми лапами.       — И нечего так смотреть, — буркнула Клоринда, потянув за витой шнурок. Ночник погас. Но гончие не отрывали от неё взгляда.       Она пожала плечами и направилась к двери, повернула ручку и выглянула наружу. Никого.       Она шлепала босыми ногами по полу, не замечая длинного края ночнушки, волочащегося следом, словно подол невесты, который забыли подхватить вовремя. Она знала, что отец уже пришел — минут пять назад хлопнула дверь, звякнули шпоры, раздался влажноватый звук поцелуя в щеку. Ничего необычного, кроме одного. Звук показался ей не таким, как раньше. Суховатым, слишком звонким, похожим на отточенное движение шпагой. Привычным и подрастерявшим свою живость, то, за счет чего он был таким приятным и внушал спокойствие, ведь всё на своих местах. Потому что если прежде всегда целовавшие друг друга в знак приветствия родители вдруг перестали это делать — для любого ребёнка сие служило бы сигналом того, что что-то неладно.       Кабинет отца находился в противоположном конце Т-образного коридора. Она увидела его фигуру и поймала себя на мысли, что шагал он не так расслабленно и легко, как прежде. Он шел тяжело, положив руку на эфес, без шляпы, темные волосы шевелились на голове мелкими волнами. Вдруг он остановился, уловив её присутствие — вернее, просто почувствовав направленный ему между лопаток взор.       Он обернулся и помахал ей. Мгла ложилась на его лицо неровными слоями, светлея ближе к плотно сжатым губам. Он не улыбался.       — Папа!       Он помахал ещё раз, но не произнес ни слова. Он вообще ничего не сказал с тех пор, как переступил порог. Теплое беспокойство жены оставил без внимания, наверняка лишь отрицательно мотнул головой, как делал только в приступах немого, едва уловимого раздражения. Его рот был неподвижен, окаменел, потемнел и истрескался. То есть, разумеется, в реальности ничего подобного с ним не происходило, но Клоринда с безмолвным удивлением наблюдала за тем, как осыпались с его лица остатки улыбки, точно осыпалась со стен старая негодная штукатурка. Он больше не прикладывал ладони к оголенной макушке, снимая невидимый убор, чтобы поприветствовать её шутливым полупоклоном, как делал временами. Он был пуст, как выпитый до дна сосуд, и эта пустота напомнила ей о гончих на торшере, которые охотились за чем-то, что было не узреть. Безнадежность, пугающее осознание собственной мелочности даже по сравнению с тем невидимым абстрактным зайцем или ланью.       Дверь с тихим хлопком закрылась. Она успела заметить в кабинете сияние лампы на рабочем столе, видела заправленный в пишущую машинку лист и знала, что мать наверняка оставила там пару слов. Так, как делала всегда.       — Мама?       Коридор ответил тишиной.       Клоринда медленно, на цыпочках прокралась мимо гостиной. Мельком зыркнула внутрь — никого. На кухне шумели, бряцая тарелками, горничные — собирали стол после ужина. Их звонкие голоса певчих птичек вновь убедили её в стабильности окружающего мира, так же, как земля под ногами убеждает летающих существ в своем существовании.       Тогда она пошла дальше, мимо гостевых спален, мимо роскошной библиотеки, мимо комнат прислуги и оранжереи, спрятанной за стеклом, похожей на иной, чужеродный мир, где властвовала дикая зелень. Она испуганно вздрогнула, наткнувшись на скрипнувшую под ногой доску, и отшатнулась в сторону. Затем уставилась на дверь в отцовский кабинет. Прижалась к ней ухом и пухлой щекой.       — Мертен… — раздавалось из-за двери. — Чертов ублюдок Мертен…       Бряцнула упавшая на пол шпага. Дзынькнула пишущая машинка, зашелестели документами.       — Он у меня поплатится… Он будет пыль с моих сапог глотать, чтоб его. Он еще не знает, с кем…       На мгновение голос отца стих.       — Я хочу убить его… Нет, я хочу выпотрошить его. Медленно… Я хочу убить его!       Воздух свистел в её ушах, горячий, пылающий как раскаленное железо. Свистело слово «убить», она уже знала, что это такое — это выпущенная пуля, это меткий укол в сердце, это один удар, после которого все грехи прощаются, но куда сильнее её испугало слово «выпотрошить». У этого слова был звук хруста сминаемой бумаги и запах свежего мяса, только что принесенного с рынка, но какой-то тошнотворный, липнущий ко всему, растекающийся по стенам ручьями крови.       — МАРИАНН!!!       Клоринда едва успела отступить — дверь с грохотом распахнулась. Отец был без оружия. В кулаке невыносимо ярко, подобно падающей звезде в ночном небе, мерцал обезображенный бумажный комок.       — МАРИАНН!!! — кричал он, и в этом вопле было столько ярости, что она сжалась, оседая вниз, и всё смотрела на него, а он её не замечал, он шёл как бык, и в этом было так мало от него прежнего, от его ловких движений, от его боевого танца, завораживавшего случайного или неслучайного зрителя, жертву и сам мир.       Её мать вышла в коридор из гостиной — вышивка в руках, тонкие пальцы, лебединая шея, волны цвета горького шоколада по плечам.       — Что…       Тогда он и ударил её. Он ударил её тем самым кулаком, кулаком со сжатой между пальцами звездой, и Клоринде показалось, что из глаз матери тоже брызнули звезды — или их осколки, похожие на искры, вылетающие из-под столкнувшихся кремешков.       Её голова дернулась в сторону, точно шарик на резинке. Глухой звук костяшек, вжавшихся в мягкую плоть с чудовищной силой — стон отбивной, по которой стукнули кухонным молоточком. Тихий вскрик, начисто лишенный гнева. Испуганный, изумленный, отчаянный, какой угодно. Только не злой.       Она увидела еще один всполох звезды, затем третий — бах, бах, получай, отбивная, — услышала стук локтей, стук костей, как будто кто-то шарил рукой на дне братской могилы.       — Я же говорил тебе, чтобы ты не писала этот бред!!!       Холодный ужас эфиром разлился по её чреслам, сковал сверху донизу, и чей-то голос, её собственный голос, который она узнала лишь по едва уловимым ноткам, но повзрослевший, окрепший, холодный — этот голос шептал ей, чтобы она оставалась на месте, чтобы она не шевелилась, чтобы она наблюдала.       — И эта бумага… — её отец усмехался, шумно дыша. — Эта бумага ни на что не годна. И ты помнишь об этом. Чернила на ней превращаются в мазню, не так ли? Не я ли объяснял тебе, что покупать нужно другую? Или ты забыла? Конечно, ведь у тебя полно дел. Сколько раз за сегодня ты оторвала свою задницу от стула, интересно? Может, два или три? До чего же ты ленивая, черт бы тебя побрал…       Он схватил дрожащую жену за запястье побелевшими от напряжения пальцами и потянул с пола вверх.       — Смотри в глаза. Смотри мне в глаза, стерва. Что-что? Хочешь мне возразить?       Её мать, прижимавшая ладонь к кровоточащим губам, подняла на него взгляд затравленного животного. Пушистые пряди волос липли ко лбу и щекам.       — За что?.. — шептала она, и чем больше она шептала — тем больше крови хлестало из её рта, из её нутра, из самого горла, окропляя воротник платья. Её шепот, булькающий и шипящий, как неисправная труба, змеёй заползал в уши Клоринды, эхом отдаваясь в мозгу.       За что?       за что       Он снова ударил её и снова сбил с ног.       — Если нужно объяснять, — произнес её отец, потирая руку, — то не нужно объяснять. Можешь взглянуть сама.       Он швырнул бумажный комок к её туфлям.       — Приведи себя в порядок. И не попадайся мне на глаза хотя бы до завтра, не то, клянусь, пожалеешь, что на свет родилась.       Клоринда машинально подтянула коленки к груди, втиснувшись спиной в деревянную поверхность. Её легкие горели, её лоб горел — она сама себе казалась объятой нестерпимым огнём, превращенной в горстку пепла, мерцающего отдельными, доживающими последние секунды угольками. Язык не подчинялся ей, он дрожал, вибрировал в немом крике во рту, запечатанном рукой. Она рыдала, она вопила так, как не вопила даже в младенчестве, её связки рвались с треском, будто старые верёвки, но голос отнялся. Его отняла чья-то уверенная, жестокая, спасительная хватка, и в голове раздавался лишь странный, искаженный шелест, похожий на хриплое дыхание больного. Х-х-хы-ы. Х-х-хы-ы. Х-х-хы-ы.       Отец стоял еще секунду-две, пристально изучая место, где еще несколько секунд назад мелькали детские босые ступни. Наконец, нестройным шагом он переступил через порог кабинета и грохнул дверью.       Когда она соскользнула лопатками вниз, бессильно распластываясь на полу, мать заметила её.

***

      — Он никогда не бил её до того дня, — хмыкает Клоринда, опустошая чашку. — Даже голоса не повышал. Мог нахмуриться, мог быть неразговорчивым, угрюмым, да каким угодно — кто из нас так себя не вёл? Но бить… Ни разу. Знаешь, я развернула потом эту бумажку — нашла её в мамином комоде, всю заляпанную кровью. Что там было? Сложно сказать точно. Что-то вроде «Надеюсь, твой день пройдёт хорошо» или «В мыслях я всегда с тобой». Ну что там пишут обычно по уши влюбленные женки, об которых здорово помять кулаки? Сама я никогда не писала ничего подобного.       — А написала бы? — Ризли берётся за чайник.       Она смеряет его скептическим взглядом — таким, что, как она надеется, ему должно хватить ума, чтобы впредь не спрашивать о таких глупостях.       — Ни за что.       — Зря. Вздумай кто помять об тебя кулаки после этого — ему бы самому потребовалась помощь.       — Ты не понимаешь. У него был комплекс бога, просто мы сами этого не признавали до конца. Он то нежил меня, то отстранялся, вёл себя так, словно возня окружающих не имела никакого значения, как и их жизнь в принципе. Он всех людей считал либо полезными, либо скромным дополнением к своей «величественной» персоне, украшением образа счастливого и уверенного в себе человека.       — Бога, — поправляет Ризли.       — Что?       — Бога. Счастливого и уверенного в себе бога. Только что-то я сомневаюсь, что такие вообще есть. Ты нашу-то леди-занозу вспомни.       — Фурина не такая, — моментально щетинится Клоринда.       — Допустим. Я редко с ней встречался, не буду настаивать.       — У них, может быть, и есть что-то общее — и это ложность. Ложность всего. Счастье и уверенность? Он не был ни счастливым, ни уверенным. Уверенные не бьют из-за никчемной бумаги, уверенные не унижают за забывчивость, они сами часто забывчивы и принимают это. А он не мог никого принять. Но что меня изумило и сломало окончательно — это то, насколько хорошо он притворялся все эти годы. Читал все записочки моей матери, которые ему так не нравились, и молчал. И вдруг — всё. Взрыв.       Дети — одни из самых наблюдательных существ на свете. Но она, будучи предельно наблюдательной и предельно любопытной, не замечала ничего.       — Ты упоминала, что в тот вечер у него что-то случилось, — прерывает затянувшееся молчание Ризли. На глаза ей снова попадаются его обнаженные запястья — и снова вздувшиеся от напряжения вены.       — Ты о Мертене и обещании его убить? Я сама не могу утверждать со всей уверенностью, но подозреваю, что тогда он совершил что-то… с трудом простительное. Может быть, он не сдержал своей агрессии и в какой-то момент некто по имени Мертен решил положить этому конец. Накатал жалобу в нужные инстанции, сообщил куда следует — обычное дело. Но в том и дело, что для отца оно не было обычным. Никто еще не решался противостоять ему открыто. Никто не убеждал его, мол, ты не прав, остановись, пока не поздно.       — И никто не стал бы?       — Не знаю, — качает головой она. — У него не было Глаза Бога, но дрался он отменно. Он учил меня.       Ей исполнялось семь, затем восемь, потом девять — и вместе с этим череда избиений шла по нарастающей, от одного до нескольких раз в месяц. А в те дни, когда он бывал всем доволен, когда дела шли хорошо и бодро, когда очередной неудавшийся узник Меропид кормил собой червей, её отец вручал ей тренировочный меч и гонял до изнеможения. До тех пор, пока она худо-бедно не научилась блокировать его атаки, а после атаковать самостоятельно.       — Почему твоя мать ничего не сделала? Почему молчала?       — А сам как думаешь? Потому что она была слабой, — отмахивается Клоринда. — Потому что ей не полагалось жаловаться.       — Даже ради дочери?       — Брось, ты что, вчера родился? В такие моменты тобой не движет ничего, кроме страха, а страх вынуждает молчать. Потому что шепнешь кому-нибудь хоть слово — и тебе опять сделают больно. Выпотрошат, как он обещал поступить с Мертеном. Налей еще чаю.       Ризли с ней покорен как ягнёнок — и сегодня от него не пахнет «Фонтейнской кожей». От него вообще ничем не пахнет, кроме чего-то естественного, природного, и еще его фигура излучает свет, а может, это просто лучи настольной лампы красиво обрамляют её контуры, Клоринде наплевать. Она наблюдает, как мягкий успокаивающий отвар из ромарина с лавандой темнеет в чашке, такой чуть лиловый, с черными чаинками на дне, двумя или тремя, с подразбухшими крошками печенья «Мадлен».       — Потом я часто крутила всё это у себя в голове. Я гадала, кто же этот загадочный Мертен. Я злилась на него, я винила его в том, что папа больше не играет со мной и не целует маму. Я винила его за синяки на лице мамы и за кровь. Я говорила, что это Мертен пролил её, а не папа. Представляешь?       — Ты была ребёнком.       — Глупым ребёнком, если быть точной.       — Сути не меняет, — хмурится он.       — А разве твой возраст принимали во внимание, когда судили? Или что-то еще? Я знаю, что были громкие споры, заседание затянулось, но…       — Мы говорим о тебе, а не обо мне. Вот единственное, что следует принимать во внимание.       — Ты так думаешь?       — Клоринда, что это за чушь?       Ложка перестаёт звенеть в его чашке, так и не размешав до конца сахар. Он решительно отставляет её в сторону, поднимаясь с кресла. Прохаживается туда-сюда — и снова кажется ей до одури похожим на отца. Таким же нервным, таким же нестабильным. Таким же готовым ударить.       — Он бил тебя. Он насиловал тебя, — на слове «насиловал» его голос становится пугающе яростным. — Он — животное, и мир вздохнул спокойно, когда этого бешеного пса не стало. Всё. А грех нашего Мертена лишь в том, что он не пошёл до победного. Или не смог дойти.       — Я склоняюсь ко второму варианту. Если он мёртв — его смерть не была естественной. Даю палец на отсечение.       — Мне не нужны твои отсеченные пальцы. И мне всё равно, — его рука взволнованно сжимает ей плечо. Взволнованно, но не до боли. — Я только хочу, чтобы ты доверяла мне. И если понадобится — я буду тысячу раз успокаивать тебя посреди ночи, когда ты вновь будешь биться под одеялом от кошмаров. Я не хочу напоминать тебе о нём ни единым вдохом.       — Лучше спроси, чего хочу я, — бескомпромиссно отрезает она.       Ризли опускается перед ней на колени так неожиданно, что Клоринде на мгновение чудится, будто ему стало плохо. Она пытается ухватить его за локоть, приподнять назад, уложить к себе на колени на худой конец, но он непоколебим. Всё же порой удивительно, насколько быстрым он может быть. Быстрым, мягким, нежным, эмпатичным, злым и вновь нежным, а она и не в состоянии сказать ему прямо о том, что всё это уже было, что оно есть и будет с ней до конца жизни, что страшные видения не пропадут, что собственный внутренний голос запутывает её и звучит с каждым днём не так, как раньше, не так, как тот, что приказал ей не шевелиться, тот, что сохранил её, пусть и ненадолго. Но она была благодарна этому голосу, она много раз взывала к нему и даже словно бы получала ответ. И вот он замолчал, а она — что поделать, — вновь на краю бездны.       — Чего ты хочешь? — спрашивает Ризли, с вниманием глядя на неё.       Он стискивает её ладонь в руке, обжигая то теплом, то холодком.       — Брось… — пытается было откреститься от своих слов она.       — Нет. Чего ты хочешь?       Клоринда чувствует дрожь на кончиках его пальцев — и эта дрожь заставляет её обмякнуть, как если бы из мышц ушло всё накопленное за годы напряжение, как если бы легкие начисто лишились воздуха и стали ненужными мешками из плоти. И она сама тоже стала мешком, говорящим мешком с потухшим усталым лицом. Только смерть могла бы ждать её вслед за всем этим, и смерть была бы избавлением.       — Я хочу очиститься, — шепчет она. — И стать белее снега.