Часть 5

IV.

Сверкающий дождь.

      — Ты ничего не ешь. Вот, возьми немного печеных овощей, м? А здесь твой любимый грибной крем-суп, только что с огня. Я попробовала, сегодня очень вкусно получилось.       — Мама, почему папа опять тебя ударил?       Её мать медленно опустила обратно на стол небольшую изящную кастрюльку, из которой легким дымком поднимался пар. Клоринда уныло водила ложкой по девственно чистой тарелке, без особого аппетита разглядывая расставленные служанками блюдца, соусники, миски и графины. Отцовское место во главе пустовало. Она принялась наблюдать за тем, как переливается янтарная жидкость на дне хрустальной рюмки, пристроившейся справа от ряда выложенных приборов. В-и-с-к-и. В мыслях она произнесла слово по буквам, но оно ни о чем ей не говорило — ни о хорошем, ни о плохом. Только запах, исходивший от самых краёв, странно напоминал о чем-то опасном, как приставленный к горлу нож. Она никогда не испытывала подобного, однако знала это ощущение.       — Не трогай, — мама выхватила рюмку из-под её руки. — Тебе еще рано.       — Я только посмотреть.       — Всё всегда начинается с «я только посмотреть».       В этом и правда что-то есть. Она стала учиться искусству боя с мечом только после того, как сама увидела, как лезвие рассекает воздух. Теперь её руки часто забинтованы и перемазаны успокаивающей мазью — проявление высшего искусства врачевания. Но отец считал, что мозоли не должны заживляться таким образом. Поверх них должна расти новая, задубевшая и окрепшая кожа, а не прежняя, гладкая и тонкая.       — Твой папа, — неожиданно сама вспоминает о её вопросе мать, — очень сложный человек, и у него сложная работа, которая кормит меня, тебя и еще целую сотню людей, которые живут в нашем доме. Он просто… очень нервничает. Не принимай это близко к сердцу.       — У тебя синяк на щеке, — указывает Клоринда.       — Пальцем тыкать невежливо, сколько раз повторять? — она вздыхает, откидывая волосы со лба, но этот жест как будто призван скрыть выступающие на глазах слёзы. — Милая… Иногда запутанные вещи очень просты. Иногда синяк — это просто синяк. Он пройдёт так же, как пройдут твои ранки, вот увидишь.       — Но папа сказал, что ранки не будут появляться, если повторять упражнение. А твои синяки появляются опять и опять.       — Пустяк. Ты уверена, что не хочешь суп?       Она рассеянно мотает головой.       — Тогда ешь овощи. Это полезно. Печеные овощи для моей умницы и красавицы.       Цветная капуста на блюде напоминала белоснежные раскрытые веера. Клоринда подцепила одну вилкой, но так и не надкусила. Даже ножичком не отрезала верхушку по привычке, обезглавливая соцветие.       — Он на самом деле очень добр ко мне. Только ты пару раз увидела его в дурном настроении. Люди расстраиваются по разным причинам, моя вина в этом тоже есть. В конце концов, что мне стоит прибраться в его кабинете, если он этого так хочет? Ну что? Он любит, когда о нём заботятся.       — Ты всегда о нём заботишься. Ты покупаешь ему бумагу, ты чистишь его шляпу, ты приносишь ему ужин, если он очень занят. Разве этого мало? Разве тебе нужно делать что-то еще?       Что-то еще. В их доме никогда не было недостатка в прислуге, в этих маленьких человечках, сновавших здесь и там с подносами, нагруженных постельным бельем, взбиравшихся по лестницам к массивной люстре в гостиной, чтобы протереть каждый кристаллик, и часами стоящих у плиты. И если есть кто-то, кто готов взять на себя этот тяжкий труд, если есть деньги, чтобы благодарить их — зачем переживать? Зачем требовать большего?       — Когда ты выйдешь замуж, — улыбается мама — и синяк под толстым слоем крема с пудрой на мгновение четче проступает на её лице, — тебе станет понятнее. Пока что рядом с тобой нет человека, которого хотелось бы лелеять так же, как себя саму. Но всё приходит — и это придет.       — Я не хочу замуж, — дуется она. — Я хочу путешествовать и плавать на своём корабле, вот так. У меня будет большая команда, большая пушка, большие паруса и много-много…       — Не помешал?       Её отец стоял в дверях. Только вернулся, судя по запыленным носкам сапог и усталому виду. В последнее время он всегда возвращался поздно, в рубашке, насквозь пропитанной запахом пота и чужой крови.       Он прошёл к столу и сел в кресло, пододвинув к себе пустую тарелку.       — Горничная. Принеси стакан побольше.       — Ты стал много пить, — обеспокоенно обронила мать. — Что-то стряслось? Тебя опять обвиняют?       Отец бегло мазнул по ней равнодушным взглядом. Клоринде достались его глаза, и каждый раз, замечая на дне его зрачков проблеск чего-то темного, хотя бы слегка отдающего мраком, она начинала дрожать, точно стоя на палубе старого, видавшего виды аквабуса с неисправным механизмом.       — Нет, — ответил он, помедлив. — Но я не дамочка, чтобы глотать виски как какой-нибудь приторный ликёрчик. К твоему сведению, этот напиток не пьют из рюмок. Он слишком благороден, чтобы опрокидывать его в себя, не смакуя.       — Может быть, — отозвалась её мать, взяв паузу. — Я только переживаю за тебя. Или даже это плохо?       — Переживай, когда меня вернут домой с выпущенными кишками. До того дня лучше помалкивай, а еще лучше сама налей себе разок-другой. Может, хоть тогда повеселеешь. Или в твоей жизни мало поводов для радости? Я не удивлён.       Служанка вернулась в столовую со стаканом. Она хотела было ухватиться за бутылку, но отец жестом отослал её прочь.       — Это не тот стакан, — он цокнул языком. — Новенькая? Когда ты её наняла?       — Позавчера. Хорошие рекомендации от знакомой семьи, скромная, работящая…       — Если она так идеальна — почему её не оставили на прежнем месте?       — Откуда мне знать?       — Следовало спросить. Или ты намерена каждую паршивую дворнягу тащить в дом, как сорока блестяшки?       — Ещё замечания будут? — пальцы матери плотно сомкнулись поверх синей скатерти.       — Ничуть. Наслаждайся ужином, дорогая. Надеюсь, он полезет тебе в горло.       Отец бросил на тарелку подкопченное ребро, истекающее жиром, и обратился к Клоринде:       — Твоего наставника по пению я уволил. Он тебе больше не понадобится. Хватит с нас всей этой чуши про блестящее будущее.       — Он говорил, что у неё огромный потенциал, — вмешалась мать. Она выпустила скатерть, но вилка в её руке, воткнутая в бифштекс, мелко дрожала. — Я достала нам лучшего учителя, какого только можно найти. И ты его отослал?       — Я так решил.       — Почему?       — Потому что ей пора поучиться чему-то посерьезнее, чем открывать рот под аккомпанемент кларнета и рояля. Я отыскал тьютора по фехтованию — он будет заниматься с ней по средам и субботам, утром и вечером. Я хочу, чтобы…       — Ты даже не посоветовался со мной.       Клоринда видела, как напряглась пятерня отца на стекле стакана. Он сделал глоток, шумно вздохнув, и откинулся на спинку кресла. Его поза, его лицо не демонстрировали ничего, кроме неприкрытого раздражения, готового в любой момент вспыхнуть, взметнуться в воздух бешеным пламенем, бегущим по бархатным шторам, кружеву салфеток и коврам.       — А почему я должен с тобой советоваться? Я плачу за всё. И мне решать, чему моя дочь будет учиться.       — Наша дочь, — судорожно всхлипнула она — глотала обиду.       — Моя.       Они раздирали её словно капризные дети, вцепившиеся в понравившуюся игрушку — на сей раз молча, волками глядя друг на друга.       Мать не выдержала. Она рывком поднялась со своего места, да так, что зазвенела посуда на столе. Её плечи крупно тряслись.       — Не понимаю, что я сделала? Что я тебе сделала?! — оскорбленно выплюнула она. — Разве я не заслуживаю хотя бы капли уважения? Хотя бы чуточку? Я из кожи вон лезу, чтобы ты приходил домой и чувствовал себя здесь спокойно, я ночами не сплю и думаю, как тебе угодить! Я и о себе забыла! Чтобы раз за разом ты ругал меня как собаку?       — Ты сама напрашивалась, — пожал плечами он, и голос его стал пугающе едким, отрешенным. — Ты делаешь не со мной, а с ней. Делаешь её размазней. Девчонкой из высшего общества, такой же, как сама. Я это пресекаю.       — Ты жесток к ней!       — Я учу её жизни!       — Это неправильное обучение!       Её отец вскочил из-за стола, замахиваясь кулаком. Он был выше, он был сильнее и крупнее, а его кулак заслонил собой солнце-люстру и мир для Клоринды погрузился во мрак. В этом холодном мраке она беспомощно барахталась, как попавшее в шторм хлипкое судёнышко. Она не знала, к кому ей податься, не знала, стоит ли звать на помощь, не знала, подоспеет ли эта помощь вообще или безучастно будет стоять на пороге, дожидаясь, чем всё кончится, как нередко дожидалась она — из почти подлой трусости, из ощущения собственной слабости и никчемности.        Она ухватилась за край его одежды, затем за свободную руку, уперлась ступнями в пол.       — Нет! Папа!       — Иди вон!!! — рыкнул он. — Убирайся!       — Не трогай маму! Не трогай, не трогай, не трогай!!!       Вселенная умещалась в одной этой комнате, за одним столом, где мужчина тщетно пытался ударить женщину, пока его дочь висла на локте, вцеплялась безнадежно пальцами и царапая ногтями, похожими на прозрачные ломкие коготки котёнка.       — Тебе конец, Марианн! — орал он. — Слышишь? Ты мертва!       Тогда внутренний голос опять прорезался в ней. Тот самый голос, впервые пробудившийся внутри в тот день, когда всё началось. Она называла его Старшей Сестренкой.       «Не смотри, — шептала Старшая Сестрёнка. — Отпусти, не смей даже прикасаться к этому чудовищу, отвернись, не смотри, глупая!»       Но Клоринда смотрела. Она почувствовала, как её оторвало от земли, как воздух вокруг неожиданно наполнился звуком — не голосами, а пронзительным свистом, как посреди обдуваемой всеми ветрами вершины. Её подбросило и швырнуло в сторону с такой силой, что кости затрещали. Она была хрупкой вазой, она была фарфором, разлетевшимся на куски с визгом боли, она была мелким животным, которому надломило хребет и оно выло в мучениях, исступленно катаясь на полу. Она забилась лбом о деревянные доски, хныкая, и всё кричала, кричала, чтобы он отпустил маму, чтобы он отпустил их, чтобы он прекратил этот кошмар. Её приступ не утихал. Она молотила руками, пиналась, точно сцепившись в схватке с кем-то невидимым, непомерно сильным, не признающим её сопротивления. И когда её лопатки с грохотом вдавились в сервант, до краев наполненный вычищенной накануне утварью, массивная статуэтка на полке зашаталась под тяжестью бесконтрольно дергающегося тела и тяжело ухнула вниз. Осколки брызнули во все стороны. А затем из распахнувшихся дверей посыпались тарелки, фужеры, блюда, чашки — дождь из посуды, сверкающий смертоносный дождь.       Тогда-то всё и прекратилось.       Отец бросился к ней первым.       «Это из-за меня, — подумала она, всхлипывая. — Всё началось с меня и всё мной закончится».       — Прости, прости меня, — лихорадочно зашептал он, щупая её посеченные ножки, её тонкие запястья, её кровоточащие пальчики, которые еще секунды две метались туда-сюда как взбесившиеся пауки, кололи и драли кожу о стекло. — Архонты, черт возьми, прости меня, прости, Кло, детка…       Он прижал её, рыдающую, к груди, и кровь, словно огонь, перебросилась с пола на его одежду, его ладони и кожу.       

***

      — Пятнадцать швов… — шепчет, задыхаясь, Клоринда, срывая с себя блузку — и тут же накидывается на него, придавливая собой, вжимает в кровать всем весом, упираясь в грудь. — Мне наложили пятнадцать швов и еще… долго лечили шрамы. Хочешь посмотреть? Ах, да, ты же наверняка уже видел…       Они в постели. Они дерутся за право обладать друг другом в полной мере, дерутся их мокрые языки, их рты, их взгляды тоже дерутся, и руки сталкиваются, то находятся в пространстве безошибочно, то, разминувшись, исследуют каждые своё на чужом теле. Ризли раздирает на ней колготки. Кружевные трусы, эту тоненькую полосочку ткани беспощадно рвёт на тряпки, прежде чем она успевает ужалить его Электро, приводя в чувство, когда он пытается проделать то же самое с бюстгальтером.       — Больше никогда, — шипит она, — без моего дозволения не порти мои шмотки. Или пожалеешь.       — Прости, — сипло отзывается он, сопя и жестоко щипая её за соски ледяными пальцами. — Прости, я…       — Да заткнись, наконец!       Молния беспощадна, молнию не удержать в объятиях, так же, как и её, объятую жестокой жаждой соития. Жаждой очищения по праву. Клоринда бьёт его по щеке, звучно так, звонко, мимолетно шкрябнув, чуть не высекая искру, ловко скатываясь назад, к бедрам, к подрагивающему в нетерпении члену. Спиной к лицу. По некогда гладкой, розоватой ровной коже беспорядочным каскадом спускаются линии побелевших рубцов.       — Смотри, смотри, тебе хорошо видно? Отвечай.       Она без конца задаёт ему один и тот же вопрос, соскальзывая на напряженную плоть без малейшего промедления, чувствуя бегущие по коже мурашки от одного только влажного чавканья, с которым он входит в неё, заполняя до отказа. Хватаясь за его колени, она приподнимается — и обрушивается вниз мертвым грузом, стиснув собой.       «Смотри, папочка, так хорошо? Ты видишь каждую трещинку в душе своей дочери, видишь, видишь?»       Ей больно. Её распирает так, что нутро трещит, само сознание противится всему, что она делает, но это нужно превозмочь, нужно преодолеть, потому что иначе очищения быть не может. Не бывает освобождения без боли, это всё равно что стоять на гвоздях и ощущать лишь легкое игривое покалывание.       Её пугает то, что чужое возбуждение не теряет силы. Его член там, внутри, и прощупать стенками каждую вену не представляет большого труда, и она делает это, она скачет на нём, объезжает его, не думая, что, в конце концов, чрезмерное усилие убивает, как убивает внезапный удар. И всё становится темным, а её саму затягивает в эту тьму неизбежно, в этот губительный водоворот, в котором она остаётся одна, ведь Ризли — Клоринда уверена, — теряет нить еще на раннем этапе, еще тогда, когда она прильнула к нему, и её груди царапали затвердевшими сосками, и она спрашивала, не хочет ли он заняться любовью, не хочет ли он сделать это по-собачьи или как-то иначе, а он не ответил и она сочла молчание за согласие. В общем-то, так оно и было. То ли добровольно, то ли принудительно, но всё равно хорошо, ведь его штучка работает, и он даже поддаётся ей, он будто говорит «я терплю это ради тебя», однако жертвенность — глупо и бессмысленно, по её мнению, особенно сейчас. Сейчас, когда она так близка к оргазму, ко вспышке, которая пока где-то недалеко, приближается с ужасной скоростью.       — Я люблю тебя… — вздыхает она, содрогнувшись, как-то жалобно и ей не свойственно, под шорох разъезжающихся по простыням коленей. Не боится последствий, потому что сама настояла на резинке, на том, чтобы он не делал ей детей, как мог бы заделать родной отец, если бы месячные не пришли так скоро. И она благодарна ему за то, что он не был против, ведь он — джентльмен, ему на желания дамы положено отвечать только «да» и ничего более.       В крепости Меропид сейчас поздний ужин, рабочие возвращаются с производства и готовятся отойти ко сну, а она трахает их управляющего, их чистенького и премиленького герцога, она почти доит его, прислушиваясь к отчаянным, рвущимся из мощной глотки хриплым порывистым выдохам — ах, ах, ах-х…       Уничтоженные колготки вместе с трусиками можно смело швырять в ближайшую печь, но ей лень подниматься. Она лежит на Ризли, закрыв глаза, и медленно водит пальцем по его груди, не особо-то интересуясь возможным вердиктом. Отвратительная, безумная, жестокая — черт возьми, да какая угодно. Умерщвленная и возрожденная его же лаской, его же осторожным, мягким тычком в свой взмокший лоб.       — У тебя красивые шрамы, — шепчет он. — Пытаться напугать меня ими было плохой идеей.       — А по-моему отличной, — возражает она, приоткрыв глаз. — Но я не пугала. Я всего лишь рассказывала свою историю. И я предупреждала, что очень скоро тебя начнёт тошнить от меня. Тошнит?       — Ни капельки. Только все волосы торчком.       — Оу, это… Погоди минутку.       Усевшись на нём поудобнее, она методично принимается приглаживать одну прядь за другой.       — Самое ужасное во всем этом не изнасилования и не избиения. Самое ужасное то, что ты всё никак не отступишь. Ты упрямый сукин сын и я хочу благодарить тебя за это, потому что в моей жизни были только обычные сукины сыны. Один, точнее.       — Умоляю, ни слова больше о твоем папаше.       — Ни слова? Тяжело слушать?       — Тяжело слышать спокойствие в твоем голосе, когда ты всё описываешь.       — Дело практики. Тебя спроси про твоих приемных родителей — ты тоже заговоришь спокойно.       — Отнюдь. Возможно, я буду плакать. Возможно, нет. Но мои чувства по данному поводу весьма… однозначны.       — Ненависть? — хмурится Клоринда.       — Ну не любовь же… — хмыкает Ризли. — Нет, сейчас я испытываю к ним только еле сдерживаемую неприязнь. В курсе, что сильные эмоции, подобные ненависти и некоторым другим, при регулярном употреблении начинают отравлять?       — Да в курсе я, ученый-теоретик.       — Скорее практик.       — Теоретик. Уши развесишь при виде меня, а потом начинаешь строить догадки. Теории. Что, не так?       — Всё так. Я делаю это, чтобы лучше понять тебя, дорогая моя леди. Краеугольный камень любого общения — найти точки соприкосновения с тем, кто сидит…       — …или лежит…       — …напротив.       — Считай, что точки я уже нашла. И не раз.       На этом их вежливый обмен колкостями заканчивается.       Клоринда почти заботливо стягивает резинку с его опавшего органа, брезгливо поморщившись.       — Ну и ну.       — Впервые видишь?       — Впервые вижу, чтобы кому-то так нравилось трахаться с этой штукой.       — Дело практики, — скалится бесстыже Ризли.       — Заткнись, — ласково, бархатно повторяет она.