Часть 6

V.

Семь дней.

      — Что с ней? — спросил её отец, скрестив руки на груди. — Она без сознания?       Если бы подобное случилось с кем-то другим, Клоринда бы даже бесстрашно позволила себе фыркнуть. Конечно, никто тогда не дал бы стопроцентной гарантии того, что её нос остался бы целым, но в присутствии постороннего ей виделась какая-никакая защита. Она могла говорить свободно, потому что попытки заставить её замолчать сочли бы подозрительными; она могла посмотреть в лицо гостя прямо, не отводя взгляда и не мямля под нос как трёхлетка. Ей было всего-то десять, однако подле человека в плотном белом халате она ощущала себя гораздо старше. И одновременно сильнее — телом и духом.       Человек почти робко — и неестественно, — кашлянул в кулак.       — Вы упоминали, что она упала с лестницы, пропустив ступеньку…       — Именно так я и сказал, — кивнул невозмутимо отец. — Рядом никого не было, так что…       — Так что никто ей не помог? Даже прислуга?       — Да, — в его голосе звучало плохо сдерживаемое нетерпение. — Дом большой, шум в нём легко рассеивается. Ну, сами понимаете, что я вам здесь растолковываю?       — Растолковывать ничего не надо. Позвольте, я еще раз изучу…       — Вы уже изучили. Теперь выкладывайте: что с моей женой?       Незнакомец покосился на Клоринду, дергавшую нервно край своего платьица.       — Месье, ваша дочь… Ей, возможно, стоит подождать нас? Скажем, в вашем кабинете или…       — Ты что, оглох? Рассказывай. Ей достаточно лет, чтобы слышать правду. Ну?       Бледная длиннопалая рука врача опустилась на прохладный затылок её матери. Крови в волосах уже не осталось, но даже с расстояния Клоринда могла видеть зияющую широким красным пятном рану ближе к загривку. Ей казалось, что рана шевелится и дышит, манит прикоснуться и её тоже. Тщательно вычищенная, промытая и не единожды промокнутая полотенцами, она не пугала и не вызывала отвращения, не вызывала ничего, кроме тупого, пульсирующего в мозгу беспокойства — так не должно быть. Случалось всякое, бывало, что синяки с тела матери не сходили неделями, но, по крайней мере, скромных усилий хватало для того, чтобы поставить её на ноги. А теперь она лежала, растянувшись на постели, куда отец отнёс её после того, как крепко проспал до обеда. День уже догорал, за огромными окнами сгущались сумерки, когда он всё же решил вызвать кого-то на дом, потому что его жена не приходила в себя.       — Она в очень тяжелом состоянии, — осторожно начал человек. — Возможно, она не очнётся. Вы ведь понимаете меня?       — Что за чушь? — ощетинился её отец. — Она всего лишь упала с лестницы, еще добрая сотня людей падает точно так же прямо сейчас. И ты хочешь сказать, что она умрёт, так, что ли?       — Я не утверждаю…       — Нет, ты сказал, что она не очнётся. Я знаю то, что ты собрался было мне описывать, я не идиот. Однако встаёт другой вопрос: кто из нас идиот тогда? Может быть, ты? Может, ты хочешь обдурить меня, а? Хочешь больше денежек в свою сраную копилку? Больше моры в твой бездонный кармашек?       — Месье, я…       — Доставай снадобья, примочки или что еще там у тебя с собой, и верни мою жену сюда!       «Бесполезно, — подумала Клоринда, всё так же безучастно глядя на тело. — Разве можно вернуть то, что уже утрачено навсегда? Можно нырнуть в озеро, оставить там серьгу или кольцо, а потом через три года найти их на том же месте — такие случаи не редкость. Но с людьми всё иначе. Они не кольцо и не серьга, они не могут просто встать и пойти, если у них проломлен череп. А он проломлен, я точно знаю. И вот удивительно, я так хорошо притворяюсь, что всё так, как оно представляется, что самой почти верится».       Врач прижал к носу матери кусочек смоченной марли. Затем поднёс к приоткрытым губам маленькое зеркальце. Стекло чуть запотело.       — Она ещё жива, — сказал он, выпрямляясь. — Но отойдёт в ближайшие дни. Эта женщина не борется, месье. Она уходит.       — Бред. Наложи ей повязку, — приказал отец. — Сделай что-то с этим, черт бы тебя подрал!       — Здесь ничего нельзя сделать моими силами. Её даже нельзя было передвигать. Вы совершили ошибку, не оставив тело на месте.       Тело. До чего же забавная всё-таки штука. Когда душа оставляет тебя, ты становишься телом. Ты лежишь, холодный и безразличный, а люди вокруг решают, стоит ли уложить тебя хотя бы на тахту, чтобы не портить вид гостиной или не пачкать пол кровью еще больше. И ты думаешь: «Боги, почему вам не интересно, открою ли я глаза?»       Но это уже неважно, ведь ты — тело, которому не повезло.       — Если она и впрямь упала с лестницы, падение, должно быть, было весьма жестким, — нарушил тишину врач. — Вам так не кажется? Может быть, она плохо себя чувствовала в последнее время? Вы замечали что-нибудь?       — С какой стати вам задавать эти вопросы? — фыркнул отец. — Вы из Сумеречного Двора? Или из палаты Жардинаж? На что вы намекаете?       — Я не намекаю, месье. Мне просто думается, что почти всякий здоровый человек обладает достаточно быстрой реакцией, чтобы уцепиться за перила или хоть что-нибудь при падении. Не сочтите за ещё один намек, но меня удивляет, что ваша жена этого не сделала. Или была слишком слаба, чтобы спасти себя. Вы это допускаете?       Отец, передернув плечами, ответил:       — Я не знаю. Я постоянно в разъездах, откуда мне знать, каким было её состояние?       — А вы, юная леди?       Глаза врача были теплыми и пронзительными, в них плескалось вежливое сочувствие. Увидев эти глаза, Клоринда невольно ощутила, как земля уходит у неё из-под ног. Это было странное ощущение, точно они готовились разделить на двоих маленькую тайну, что-то сакральное, что-то, не укладывавшееся в привычной картине её мира, да и чьего угодно другого, на самом-то деле. Ей захотелось, чтобы он наклонился ближе и прислушался. Пускай он не был служащим Сумеречного Двора или оперативником палаты Жардинаж, он мог быть её поверенным, он уже был вовлечен в то, что они с отцом называли «наш секрет». И если вовлечение могло способствовать тому, чтобы мама поправилась, а избиения прекратились навсегда — она готова была рискнуть.       В этот момент Клоринда тоже совершила ошибку.       Она посмотрела на отца.       Его руки, всё еще сложенные на груди в оборонительном жесте, напряглись. Любой несведущий человек счёл бы это проявлением нервозности, вызванной переживаниями за жену, но Клоринда отлично знала, что дрожь в мышцах похожа на затаенную реакцию зверя, на рывок, который просто еще не произошел, и всё же произойдет рано или поздно, если спровоцировать нужным словом или делом. Нет, её отец не носил в себе и тени раскаяния. Он лишь хотел, чтобы она сказала врачу то, что он считал правильным. И верные слова нашли её. Из его сознания они тяжелым летучим газом проникли в затуманенный горем детский разум — и повисли там большим облаком. Она шумно вдохнула, перебегая взглядом с одного предмета на другой.       — Мама жаловалась, — язык сам произносил эти слова, пока остальное тело в немом шоке наблюдало кульминацию развернувшегося перед ним спектакля. — Она жаловалась на то, что у неё болят руки, и спина тоже.       — Спина? — приподнял брови врач.       — О, да! Очень сильно болела спина. У неё так почти всегда, она… много шьёт и…       — Понятно, — прервал он ускоряющуюся тираду.       — Вы заберёте маму куда-нибудь? Её будут лечить?       Она была уверена, что задала неправильные вопросы. Тяжелая ладонь отца легла ей на плечо, крепко сжав.       Теплые и пронзительные глаза напротив спрятались под веками на мгновение. И Клоринда уже знала, что сейчас их обладатель солжёт.       — Мы постараемся что-нибудь сделать.       Она была права. Эти слова стали абсолютно ожидаемой громкой ложью, потому что он ничего не сделал, а к приходу многочисленной толпы целителей зеркальце, прижатое ко рту матери, почти не запотевало.       Её мать беспрестанно щупали, как будто гладили, склонялись к ней близко-близко, заглядывали в голову, перебирали волосы в поисках упущенных повреждений. Они двигали её руками, сгибали-разгибали пальцы, трогали лицо, и при виде этого хотелось во всю мощь своего детского горла заорать, чтобы они перестали, чтобы они не относились к матери, как к безвольному мешку с костями. Ей хотелось отрицать очевидное. Её отцу не хотелось отрицать ничего. Тот тон, с которым он отвечал на сыплющиеся на него вопросы, ясно давал понять, что он сейчас очень далеко. Настолько далеко, насколько вообще можно убежать от реальности. Бросавшаяся к нему время от времени горничная подливала в стиснутый пальцами стакан янтарное питьё. Не выдержав, он быстрым нервным шагом покинул спальню, хлопнув дверью.        Шума и ругани было столько, что Клоринда тихонечко убралась в дальний угол комнаты, забравшись на кресло с ногами вопреки всяким манерам, и оттуда настороженной лисицей следила за снующими взад-вперёд незнакомцами и незнакомками, заполонившими их дом, белоснежными воздушными фигурами, похожими на неземных существ. Она даже заметила целительницу с Глазом Бога, строгую женщину с кожаным ремешком через грудь, на котором в разрезах покачивались крошечные бутыльки с разноцветным содержимым — та протиснулась вперёд, расталкивая спорящих локтями, и решительно села на край кровати, закатывая рукава.       — Почему так долго ждали? — рассерженно выплюнула она.       А затем обернулась, да так, что их взоры встретились, и Клоринда словно стала прозрачнее стекла, и в этом стекле отражалась вся истина, весь кошмар, и в её глазах стояли привычное отчаяние и внезапное понимание того, что такое смерть и что ожидает после неё, хотя на самом деле она не имела о том точного представления, как и всякий другой еще живой человек. Но, может быть, какая-то часть, немая, хранящая молчание до далекого мгновения, когда старуха с косой постучится и к ней, позволила себе промелькнуть на долю секунды. Безразлично зыркнула на них, соединенных хрупкой и всё же столь осязаемой связью, и пошла дальше, растворившись в туманной дымке.       Целительница поджала губы.       — Выведите ребёнка.       Чьи-то крепкие сильные лапы схватили её под мышками и понесли. Только тогда она, очнувшись от забытья, завизжала, задергалась и разревелась как грудничок.       — Что ты стоишь? Быстрее унеси её отсюда!       — Спаси маму! — вопила Клоринда. — Спаси мою маму!!!       Крики вырывались из её горла даже снаружи. Они казались сбежавшими лошадьми, огретыми ударами кнута, и раздирали её на части.       Отец сидел в холле и напивался. Когда она на негнущихся ногах подошла к нему, протянув руку, он дернулся в сторону так, что виски чуть не выплеснулся за край стакана.       — Иди к себе, — тихо сказал он.       — Папа…       — Иди к себе! И не выходи оттуда, пока я не позволю.       Она свернула за угол, бредя по темному коридору. Луна висела в огромных окнах вздувшимся гнилым шаром, холодный свет струился на пол и кожа леденела, стоило лучам только дотронуться. Это была самая прекрасная и самая ужасная ночь на свете. Самая громкая — и неожиданно самая тихая. В ней было всё.       На пороге Клоринда споткнулась. А затем всё же нашла в себе силы дойти до постели, броситься под одеяла, подальше от приглушенных голосов и серебристого, почти разумного сияния, которое преследовало её из комнаты в комнату, наблюдало пытливым глазом и знало, что смерть ходит по дому, словно новоиспеченная хозяйка. Она лежала в кровати, глядя на бегущих по абажуру гончих, а они глядели на неё, как и всегда — и как всегда молчали.       Когда Клоринда снова оказалась в родительской спальне, лежавшая на простынях женщина показалась ей чужой. Её лицо оставалось бледным, но на скулах розовел слабый болезненный румянец. Руки заботливо уложили на грудь, ноги скрестили в лодыжках. Темные волосы блестели от влаги — не обошлось без элемента Гидро. Она дышала так, что не было никакой необходимости проверять теплящуюся в ней жизнь с помощью зеркальца. И всё же она не походила на мать почти ничем, кроме внешней оболочки. Наряженная кукла для отвлечения внимания, отчужденная, запертая в собственных кошмарах. Безукоризненная подделка.       — С ней всё будет в порядке? — спросила Клоринда с надеждой, которая даже ей показалась ничтожной и наивной.       — Она поправится, — сказала женщина с Глазом Бога, убирая за уши выбившиеся медовые прядки. — Ей нужны покой и забота.       Между ними больше не возникало прежней связи. Целительница глянула на неё лишь мельком, поправив ремешок на груди, и поднялась на ноги.       — Я должна поговорить с твоим отцом.       — Он снаружи. Но вряд ли он захочет вас видеть.       — Мне плевать, чего он хочет, — её грубость неожиданно импонировала Клоринде и она неловко, нервно улыбнулась. — Если ему важно здоровье его жены, он меня выслушает.       «В том-то и дело, — подумала она, бережно обхватив руку матери ладонями, — что ему ничего не важно и никто не важен».       — Когда мама проснётся?       — Скоро. Постарайтесь, чтобы в ближайшее время она не вставала с постели.       Её мать пришла в себя спустя несколько часов — и провела на этом свете еще ровно семь дней.

***

      — Семь дней, — тяжело произносит Клоринда, кончиками пальцев почти любовно огладив бархатистые розовые лепестки. — Этого достаточно, чтобы понять, что человек перед тобой угасает, как свеча. А я не поняла. На второй или третий день она была в порядке, даже ела с прежним аппетитом. На четвертый-пятый она уже напевала, как раньше, когда всё было хорошо. А еще день спустя она умерла. Просто упала и больше не встала. Я на своих двоих дотащила её до кровати. Глаз Бога не всесилен, даже в опытных руках. Но я знала теперь, что виновата не целительница, мне хватало ума, чтобы дойти до этого. Я знала виновника всех наших несчастий. Моего отца. А он знал, что я знаю.       Она сдавливает бутон радужной розы до хруста, до того, что сочный нектар сочится вниз редкими каплями, острый запах разносит легкий ветерок. Из стен оперного театра раздаются восторженные возгласы и аплодисменты. Не умолкает музыка.       — Ему аплодировали точно так же, когда он кого-то убивал, — вспоминает она, качнув головой. — Что? Это ведь так забавно, настоящее зрелище. Ты своими глазами наблюдаешь, как решается чья-то судьба. Тебя это увлекает. И в своем увлечении ты забываешь об эмпатии, о сочувствии и всех тех вещах, которые отличают нас от животных. Всё, что тебя волнует — прикончат ли его следующим ударом или погоняют еще немного.       — К чему это? — прищуривается Ризли.       Он непозволительно далеко, его руку, бултыхающуюся в фонтане, омывают мелкие волны.       — К тому, чтобы ты убрал этот жалостливый взгляд или пялился так на кого-то другого. Сколько раз я объясняла тебе, что рассказываю не ради того, чтобы меня погладили по голове и сказали, что всё будет в порядке?       — Не без этого.       — Что?       — Не без этого, говорю. Когда мы делимся чем-то сокровенным, мы ждём, что нам посочувствуют. Потому что это, как ты упомянула, то, что отличает нас от животного. Мы не можем просто стоять и слушать.       — А ты попробуй, — шипит она. — Задай мне вопросы, которые тебя так интересуют. Я же вижу, что интересуют. Будь беспристрастным, как Невиллет, или того хуже. Будь жестоким, как моя госпожа. Будь, Ризли. Потому что это не чертова жалоба, это исповедь. Я хочу, чтобы меня осудили.       — За что? — рычит он, остервенело отряхивая руку от воды. — За какие грехи?       — Ты знаешь.       — Нет! Не знаю! Я хочу, чтобы ты мне показала!       Одинокий голубь, бродивший у фонтана, встряхивается, моргнув своими плоскими рыжеватыми глазами.       — Я виню себя за то, что ничего не делала и не сделала, — шепчет Клоринда. — За то, что я просто испугалась. Я виню себя за то, что пошла той же дорожкой. За то, что я — это он.       — Неправда, — роняет Ризли чересчур изумленно. — С чего ты взяла? Почему ты вообще допускаешь такие мысли?       — Это истина.       — Чушь.       — В глубине души, — продолжает она, — с тех пор, как я стала сражаться, я всегда боялась. Ожесточиться на самом деле ничего не стоит. Оно происходит само, оно ломает изнутри, оно хрустит твоими костями, переваривая тебя заживо. И потом ты спрашиваешь себя, когда это закончится. И ты осознаёшь, что твой вопрос риторический. Затем ты оправдываешься. Что ты говоришь? Что это твоя работа. То, в чем ты хороша. Пение, танцы и все прочие вещи, которые в тебя впихивают в детстве, не идут ни в какое сравнение. Но бои, захватывающие сражения, толпа, которая стонет и изнывает, требуя продлить спектакль… Там ты совершенна. И там ты сойдёшь с ума, чтобы потом замахнуться на человека, который тебе ближе всех и который — вот ирония, — напоминает о давнем кошмаре, и всегда будет напоминать. Как бы ни старался.       Ризли хочет ухватить её за локоть. Клоринда ловко уворачивается.       — Не подходи.       — Можешь замахнуться на меня, — цедит он, и в его глазах мерцает мрачная решимость. — Можешь попытаться, я и слова не скажу. Если только тебе станет легче.       — Мне не станет легче, не валяй дурака. Бешеному зверью, кусающему незараженных собратьев, это не помогает.       — Теперь ты считаешь себя бешеной?       — Я считаю себя пропащей, Ризли. Вот и всё. Я устала. Меня подводит внутренний голос. Я слышу в нём отца. Я всюду слышу отца. Даже тогда, когда занимаюсь с тобой любовью. И я вижу отца в тебе. Это самое страшное.       — Прошу тебя, — он шепчет так, что ей безумно хочется разрыдаться на его плече, как это происходило на самом дне, в кабинете, вдали от чужих глаз.       — Не быть как отец. Не быть как отец, я повторяла себе это всю жизнь. И что я делаю? Я отталкиваю тебя. Хотя, возможно, если я успею отдалиться — я не причиню тебе вреда, понимаешь? — выдыхает она. — Мой отец погубил мою мать, потому что то, что оказывалось в его власти, должно было остаться там навсегда. То, что он любил хоть чуточку, даже в самом далеком прошлом, не смело сбегать, исчезать и уж тем более противиться. Но он был судебным дуэлянтом — и его ремесло наложило на него несмываемый отпечаток, который привёл к смертям. Я не такая. Я не хочу удерживать. Я хочу отпустить.