Часть 8

VII.

Эпилог?

      — Ты в самом деле думала, что я это сделаю?       — Не знаю. А ты как считаешь?       — Не знаю…       Они лежат на траве, в самой гуще поля из радужных роз. В небе плывут облака, то окончательно оформившиеся, то похожие на клочья разодранного кем-то тюля. Солнце играет, периодически то исчезая, то снова появляясь. Оно тёплое, это солнце. Тёплое и живое, совсем как рука, покоящаяся у неё на талии. Клоринда переживает, что своим весом может её невольно отдавить. Ворочается на мягком, чуть щекочущем ложе, краем глаза наблюдает за ползающими по стебелькам муравьями. Завидует их вечной бурной деятельности.       Сегодня она точно так же могла бы носиться из угла в угол, берясь то за первое, то за второе, то за третье, но Ризли настоял, а она как-то не осмелилась ослушаться. Не потому что настаивание всегда было связано с её отцом, но потому что он сделал это тактично. Он положил ладонь ей на плечо и попросил прогуляться. Прогуляться с ним как с мужем. Мужем, которого она ударила шпагой, и теперь бок у него надёжно перевязан заботливыми стараниями Сиджвин. Он словно не чувствует отголосков боли.       — Так как он умер?             — Ты действительно хочешь поболтать об этом?       — Я хочу узнать конец. Напрямую, от тебя, здесь и сейчас, без всех этих посиделок с чаем в душном кабинете. Должно стать легче.       Клоринда с ним не согласна. Неважно, где ты находишься в тот момент, когда воспоминания накатывают с новой силой. Ты можешь натолкнуться на них посреди роскошного карнавала или выбирая на рынке овощи, на оживлённой улице ты можешь внезапно встретиться взглядом с человеком, чьё лицо очень напоминает твой живой кошмар. Или уловить, проходя мимо него, аромат «Фонтейнской кожи».       Она благодарна Ризли за то, что сегодня он так не пахнет. Их окружает только крепкий, чуть дурманящий цветочный флёр. И немного её духов. Если прижаться носом к его сильной шее, то на ней будет лишь терпкий солоноватый пот. Мужчинам будто бы положено так пахнуть. Особенно работящим мужчинам.       — Я не убила его, если ты об этом. Честно. Я даже пальцем его не тронула, хотя могла бы и имела на это полное право. Понятно, почему. Мне вдруг показалось, что жизнь сама тронула его за меня. Отвесила смачный хук правой. Сломала ему челюсть — и внутренний стержень, из-за которого отчасти он оставался для меня в тени в детстве.       — Угум-м, — тянет Ризли, обхватывая губами травинку.       — Единственное, что у меня сейчас есть — это воспоминания и долги. От второго избавиться легче, чем от первого. Просто приходишь, отдаёшь деньги, расписываешься в бумаге — готово. Однако я не могу расписаться в своей голове и благополучно порвать все картинки. Даже с тобой… С тобой так тем более сложно. Разве что, уже не так, как раньше.       — Правда?       — Да. Когда ты стал душить меня там, у оперного театра, я почти потеряла сознание. Я была счастлива. Счастлива, что, может, это вскоре закончится. Что мне не придётся… перерождаться и впускать его в себя.       А потом он резко разжал пальцы. Воздух влился в её легкие живительным потоком, когда перед глазами уже замаячили мушки, и она закричала — закричала, потому что вся накопленная боль, вся ярость, окутывавшая её незримым пламенем десятилетиями… Всё стало вырываться наружу. Если бы оно было видимым, то стало бы похожим на столб ярчайшего света. На вспышку, от которой слепнешь моментально.       На щеки брызнула холодная вода. Кто-то гладил её по запястью, сидя рядом, но не шептал проклятущего «прости». Кто-то нёс её в объятиях, ослабевшую, по опустевшим переулкам, и мерное укачивание убаюкивало. И голос, который она узнала бы сейчас в любом случае, шептал.       Я — не он.       Я — не он.       Когда-то она усмехнулась бы, мол, легко сказать. Но в тот миг Клоринда поверила. Доверилась, потянувшись в темноту. И вот он, её хороший, умный, любимый зверь больше не носит на себе печати отцовского парфюма. Теперь это мыло и лаванда, теперь это сырость и ржавчина, теперь это волосы на его груди и спине, и мышцы в бисеринках пота. У него совсем иная фигура и нет силуэта широкополой шляпы с пером. Нет фальшивых масок и нимбов. Её зверь теперь укладывает голову к ней на колени, возвращаясь из кабинета после трудного рабочего дня, и она раз за разом ласкает его стоящие торчком волчьи ушки на макушке.       Я тебя узнала. Я тебя нашла.       — В Фонтейне для преступлений нет срока давности, — продолжает Клоринда. — Ты наверняка хочешь поинтересоваться, почему я не пошла к Невиллету и не затеяла процесс, как только стала самостоятельной. Пока отец был ещё жив.       — Не то чтобы мне это неясно, — помедлив, отзывается Ризли. — Тут ноги растут оттуда же, откуда и причина того, почему ты не убила его.       — Возможно, — соглашается она. — Возможно, это дело было слишком личным, чтобы выставлять его на всеобщее обозрение. В других местах суды — очень интимная вещь, нет никого, кроме свидетелей, ответчиков, обвинителей и всех остальных. Но у нас — это почти как сходить в театр. Людей волнует исход, они не поддаются, не впитывают эмоции участников. Они хотят хлеба и зрелищ. Это устоявшаяся традиция и кто я такая, чтобы её осуждать.       — Ты могла попросить Невиллета сделать процесс закрытым.       — Могла бы. Но уменьшило ли бы это слухи? Сам видишь, «Паровая птица» до сих пор тщится взять у меня детальное интервью о моей жизни. Это непросто — быть на виду у всех, пускай и чудится, что рядом никого. Словом, я молчала. Иногда я корю себя за это.       — Ты — жертва. Тебе не в чем оправдываться и не за что терзаться.       — Я — слабый человек, — она прикусывает губу, опуская ресницы, стоит только солнцу вновь выплыть из-за облаков. — Меня так злило, что вы похожи. Меня злило, что ты не хочешь отвязаться от меня, что бы я тебе ни рассказывала. В какие-то дни я даже подозревала, что ты смакуешь эти сведения.       — Клоринда, — раздражённо цокает он.       — Прости, — брови её предательски вздрагивают. — Я совершенно не умею в доверие. И во время секса с тобой предпочитала просто большую часть времени лежать на спине, дожидаясь, когда тебе станет приятно. У меня талант всё портить.       — Замолчи.       — Ризли…       Иногда он слишком идеален для неё. Иногда он слишком понимающий и принимающий, хотя у всего есть причина. Но любовь не застилает ему взор — и ему доступно всё. Он слышит её. Наблюдает, как по её щеке скатывается одинокая слеза, он хочет возражать наперекор всему, хочет быть убедительным.       И у него получается.       — Ты не такой, — негромко произносит она, непривычно нежно. — Ты — не он. Но тебя я ранила.       — Пустяки.       — Когда мы вернёмся — не зови Сиджвин. Я сама поменяю тебе повязку. Если не возражаешь. А потом…       — А потом я займусь с тобой любовью.       — Правда?       — Ещё как. Мы закажем ужин в постель, профитроли с шоколадным кремом, твои любимые помидорки по-набонэски. Ты пожалуешься на непрерывный стук в стенах, но уснёшь. И я не пойду к себе работать. Я усну рядом с тобой.       Было бы здорово. Было бы так чудесно.       И есть ещё что-то чудесное, маленькое такое, неприметное, не очень-то важное в её случае словно бы, ведь в стрессе чего только ни испытаешь.       Всё, что в нём есть — мне нравится.       А время бежит дальше и дальше, и всё идёт своим чередом — шмели гудят над пышными клумбами, фонтаны весело бьют в воздух освежающими струями, аквабусы мчатся по линиям Клементины и Навии.       Навия никогда ни о чем не знала.       — Мы поедем в долину Чэньюй?       — Ты хочешь?       — Ты, помнится, без конца об этом говорил. Ныл, что хочешь в отпуск, отдохнуть.       — Это может подождать, — пожимает плечами Ризли.       — Почему?       — Ты же со мной не поедешь. Ты всегда была индивидуалисткой. Даже выйти со мной на какое-нибудь мероприятие — проблема. Теперь я тем более не хочу оставлять тебя. Сам, может, не удушил, но ты на это и собственными руками способна.       — Ризли.       — Да?       — Я хочу с тобой.       — Поехать в Чэньюй?       — Не только.       — Что ещё? — едва напрягается он.       Клоринда улыбается, ощущая, как по ладони поползло что-то маленькое.       — Возьми меня в жёны, Ризли.       Его лицо невозможно описать словами. То краснеющее, то бледнеющее — совсем не лицо её отца. Это лицо мальчишки, которого вдруг чмокнула в щеку нравящаяся ему девчонка. Вот так просто, без повода. Или, может, его лицо выглядело точно так же, когда ему предложили возгласить Меропид — это смятение, смешанное с легким удовлетворением, которое проступает со дна его льдистых глаз, поднимает вверх уголки его рта. Рта, который ей так хочется поцеловать. Но она ещё не всё ему сказала.       — Я не обещаю, что мы будем счастливы. В конце концов, я и с собственной семьей такой не была. Может быть, всё станет идти хорошо до поры до времени, потом мы притрёмся друг к другу, начнётся быт. Да, разумеется, начнётся, без этого никуда. И кризисы можно преодолеть. Но я ещё не отпустила… до конца. Эта рана заживёт, хочу верить, а шрам останется. Понимаешь? Я понимаю, например. И он может очень остро сказаться на наших отношениях. Не сейчас — так потом. Как ты сейчас сболтнул, я — индивидуалистка.       — Клори…       — Я не буду готовить тебе ужины. И не буду ждать тебя в крепости каждый вечер, намазанная кремом и в стареньком халате. У нас будет другой быт. Быт, в котором я ухожу рано и не говорю тебе, когда вернусь. Может быть, даже не говорю, куда направляюсь. А ты, с твоим вездесущим контролем, станешь беспокоиться. Я описываю тебе это, чтобы ты подумал. Оценил все риски. Я люблю просчитывать всё наперёд.       — А меня?       Он поджимает губы в неясном волнении.       — Меня ты любишь, Клоринда?       Какой странный, почти детский вопрос. Любит ли она его? Обожает ли она его? Разумеется. Она поступает с ним по совести, она честна, потому что только так возможны здоровые отношения. Не те, что были у её отца и матери, но другие. Абсолютно прозрачные, со всеми «за» и «против». И это проверка, потому что утешать её в разбитом состоянии — одно, но совсем другое — существовать так постоянно. Тянуть друг друга со дна, невзирая на то, что у вас обоих за плечами есть и прочий балласт.       Жизнь.       Это жизнь. Горькое и сладкое, местами кислое, как квашеная капуста.       — Да, — отвечает она. — И я этому рада. Ты возьмёшь меня в жёны?       Его дыхание щекочет ей подбородок. Он приподнимается на локте, чтобы поцеловать её, ищет её нос, уши, скулы, лоб, бережными прикосновениями, точно собирая бесценную утреннюю росу.       — Возьму. Конечно, возьму.

***

      Прежнее самообладание вернулось к ней, когда, сидя на койке в медотсеке, он снял с себя рубашку, демонстрируя ей подёрнувшиеся красным повязки.       — Ну вот… — Клоринда наклоняется, омывая руки в тазу. — Вот чем закончилась твоя привычка таскать меня на своём горбу.       — Да брось, — морщится Ризли, прикрывая веки. — Это был отличный удар.       — Я тоже так считаю.       Она подходит к нему, пристраивая рядом моток чистых белоснежных бинтов. Щёлкает ножницами, обрезая старую ткань в нужных местах, усаживается перед ним на заботливо предоставленный Сиджвин табурет, так, чтобы их глаза оказались на одном уровне.       — Но я больше не хочу делать тебе больно. Никоим образом. Я это умею, только данный навык в плюсы не зачтётся. Не в наших отношениях. Поэтому…       — Поэтому что? — он шипит, впрочем, тут же выдыхая с облегчением полной грудью.       — Поэтому я хочу посещать специалиста.       — Какого?       — Особого, — хмыкает Клоринда. — Который поможет мне этого избегать. Мы оба, я думаю, в этом нуждаемся. В специалисте.       — Клори.       — Нет, правда. У меня ни с кем не было ничего подобного, как с тобой. Я дорожу этим больше всего на свете. Я говорю это прямо, чтобы ты меня понял. И если вдруг… Если вдруг у меня не получится — ты мне подсобишь. Верно? Как и я тебе. Не шевелись, я сейчас.       Глубокий порез от её шпаги алеет чуть ниже рёбер четкой, удивительно ровной полосой. След её любви, рубец, которым она наградила его за упрямство. Почётная медаль.       — Я осудила тебя.       — М-м?       — Осудила тебя. Тогда, около Эпиклеза. Мне казалось, ты был таким дураком. Твоё упрямство всегда притягивало. С самого начала.       — Разве у меня был выбор? Таков уж я.       — Да, — усмехается она, поглаживая его по волосам. — Таков ты. Со всеми твоими штучками. Ты сводишь с ума меня, а я — тебя. Только… Я тебя ещё и мучила. Сам сказал.       — Не надо, Клори.       Ладони у него большие, просто огромные. Шершавые. Ложатся ей на плечи, кажется, что она полностью исчезает под ними, ощущает, как они давят. Приземляют её, не давая вновь забраться на гребень волны самоуничтожения. Заземляют. Делают её спокойной.       — Мы пережили это, — Ризли улыбается слабо, дёрнув бровями. — М? И ещё немало переживём, прежде чем всё устаканится. Мы только начали наш путь. Не надо сразу же сворачивать с дороги. Это дурно заканчивается. Мы можем только…       — Идти вперёд? — уточняет она.       — Да. Вперёд. И только вперёд, как бы нас ни манили уже хоженые тропы. Иначе мы потеряемся и станем ходить кругами. Мы этого не хотим.       — Мы не хотим.       Мы пойдём другой тропой, подальше от кладбища, на котором покоится отец, насиловавший и избивавший нас. Мы пойдём вместе с человеком, который — лишь его отдалённое, незапятнанное такими ужасными деяниями подобие. Мы будем ругаться, бить друг друга по рукам всякий раз, когда думается, что одних объятий достаточно. И всё равно обнимемся, и эти объятия станут уютным коконом, в котором не место всему мрачному и отвратительному. Но это не значит, что мрачное и отвратительное отступит. Когда взрослеешь и получаешь откровения, жизнь становится тяжелее. Вот почему мы оба вырастили в себе бойцов — чтобы бороться до самого конца.