Часть 9

VIII.

Эпилог.

      И быт действительно начался. Если сказать точнее, он начался прямо на следующий день после свадьбы, которую сыграли скромно, скорее даже по традициям Меропид, а ещё яснее — в виде простой росписи в нужных документах. Никаких тебе публичных закидываний зерном или морой, никакого белого платья (Клоринда так и вовсе явилась в рабочем одеянии, как всегда), никакого шикарного фуршета для гостей, которых тоже, впрочем, не было. Хотелось бы сказать, мол, как свадьбу отгуляешь — так и проживёшь с наречённым, но верить в это категорически не хотелось. А оно, между тем, оказывалось всё более реальным.       Всё закрутилось с осколков вазы, под которыми стремительно растекалась вода и исходили лепестками белые хризантемы.       Затем она отправилась чаёвничать с Навией и это чаепитие затянулось на два дня, полных откровений и слёз — не её, Клоринды, разумеется, а чужих. Ризли поднял на уши всю крепость, перевернул весь Кур-де-Фонтейн, а обнаружил их в Пуассоне, прижавшихся друг к другу и сопящих, как крошечные птенчики. И даже несмотря на всю его явную уверенность в том, что она в любом случае была бы порядке, он хлопнул дверью кабинета на следующее утро чуть громче, чем обычно. И не разговаривал с ней толком четыре дня.       Вообще-то это естественно, что мужчины не могут сдержать обещаний.       Она могла несколько часов просидеть в их спальне на краю постели, вытянув длинные ноги, и без конца размышлять о том, всё ли было сделано правильно. Затем Уолси приносил обед и она трапезничала одна, и это было меньшим из того, что приносило ей тревогу.       А ведь я предупреждала.       Большая часть людей малость слаба если не телом, то хотя бы духом — в некоторых аспектах. Проклюнувшееся между ними чувство обиды это только подтверждало. Даже сильных мужчин может задеть что-то мелкое. Даже сильных женщин порой сжирает вина.       На второй день ей хотелось ворваться к нему и объявить, что она намерена подавать на развод. Это было такое резкое, абсолютно невозможное желание, прихоть — просто сказать и посмотреть, что получится. Так ей, по крайней мере, почудилось в первые секунды, когда оно стало невыносимо жечь кончик языка роковой фразой. Что сложного, казалось бы, достаточно проорать это в потолок, вытянув тем самым из себя всю негативную энергию, но ловушка была слишком хитроумной. Без Ризли у неё бы этого не получилось. Крик был бы таким же фальшивым, как далёкое прошлое.       Её подпитывали злобные мысли о том, что он сам на это пошёл. Сам согласился. Сам вознамерился взять её в жёны, с какими бы ухищрениями она ни подносила ему самые неприятные стороны этого безусловно важного выбора.       Раз тебе не нравится, что я ухожу так часто и без предупреждений — может быть, мне уйти совсем?       Минуты шли, за ними часы — часы бесконечного возлежания на надоевших мягких подушках, часы поочерёдного бичевания, то его, то себя. Клоринда закапывалась в самые дебри сознания, засыпала с Ризли, а просыпалась без него, слышала краем уха сквозь сон, как он направлялся решительным шагом в свою закрытую ото всех обитель. И думала, думала, думала, пока не начинала болеть голова.       Безусловно, я люблю его. Но что так мешает?       На третий день, когда он сухо пожелал ей доброго утра и собрался было ретироваться, её рука потянулась к валявшемуся на прикроватном столике внушительному томику по правоведению, сгребла его, царапнув обложку, и пустила точнёхонько (будь проклят намётанный глаз стрелка) меж чужих лопаток. Ризли даже не ойкнул. Не пошатнулся.       — Этого будет довольно для того, чтобы привлечь твоё внимание?       Вырвалось оно тяжело, сквозь срывающееся дыхание, замерло и растворилось в воздухе. Не более четырёх или пяти метров между ними, комната относительно маленькая, без окон, душная и такая противная сейчас, что чудом миновавший их потоп сейчас был бы благословением.       — Что, чёрт возьми, такого в том, что я ушла на два дня, не сказав ни слова? Что тебя так оскорбило, твоя ты долбанная Светлость?!       Разгадка очевидна — для человека, который уравновешен.       Равновесие.       Тогда это слово ничего ей не раскрыло.       Закипающий гнев бурными водами поднялся откуда-то с самого дна души — и не стискивал ей горло, он был частью неё, неотъемлемой частью, которая оставалась при ней с рождения.       Она сказала про себя: дурак, дурак, идиот, какой же ты, мать твою, непонятливый влюблённый и упрямый идиот.       А затем произнесла вслух.       — Это всё?       Клоринда не знала, что ответить.       — Поговорим, когда ты остынешь.       La maladie.       Болезнь.       Недуг настиг её. Всё сбылось.       La maladie.       

***

      Четвёртого дня она точно не помнила. Кажется, металась по крепости, выходила наверх подышать, гоняла по полям попрыгуний или слаймов, разлетавшихся на мокрые ошмётки от каждого выстрела. Следуй вперёд, даже если манят хоженые тропинки. Она так и поступала. Но хоженая тропинка сама нашла её, слилась с неизведанным путём и повела по холмам, вдоль морского берега, мимо «Ржавого штурвала», на котором денно и нощно не прекращались пивные дебаты и скрывались матёрые контрабандисты. Она не хотела возвращаться в Лиффи, не хотела вынимать очередной билетик из бесплатного обеда в тюремной столовой. Она будто бы и понятия не имела о том, что Меропид вообще существует — где-то там, за горной грядой, под спокойными волнами.       — Летняя пора, и жизнь беззаботна…       Строчки забытой песни сами всплывают в мозгу — и ассоциировавшиеся с ними образы.       — …Рыба выпрыгивает из воды, и хлопок созрел…       Руины. Здесь так много руин, что чудится, словно бы можно среди них найти родной дом. Но это слишком далеко, так что лучше немножко притвориться. Хотя даже в притворстве или во лжи всегда найдётся камень истины. Могильный камень.       — …О, твой папочка богат, и твоя мама красива…       Редкие солёные слёзы душат её, слова хлюпают во рту, как обжигающий горячий суп де Пуассон — и всё сразу, всё так резко и неожиданно, почти как если столкнешься с кем-то, выходящим из-за поворота улицы. Особенно если этот кто-то причинял тебе сумасшедшую боль.       — …Поэтому, тише, малышка, не плачь…       Она садится перед могилой на колени, раскачиваясь из стороны в сторону, и поёт. Она разглядывает гладкую, лишённую надписей поверхность камня — у камня есть незримые глаза, они следят за ней, дожидаются, когда она ляжет на мягкую землю, заросшую травой, и продолжит. То ли молитву, то ли некий обряд, оберегающий от зла. От болезни, которой не может противостоять даже любовь.       Холодный ветер дерёт листья, цветки-сахарки роняют сладкую пыльцу на запущенную дорогу, а она представляет разбитую вазу с белыми хризантемами, она задаёт себе вопросы, много вопросов, те, на которые ответа нет, и те, которые его даже не требуют.       У меня задержка.       Нечто размером с прыщик наверняка вскоре станет расти, будет с апельсинку, затем всё больше и больше, пока живот не вздуется до такой степени, что до пальцев ног не дотянешься. Пугающая неизвестность. И, конечно же, её пугающая la maladie.       Я не знаю, что делать.       Я не знаю?       Я.       Мы.       — Летняя пора, и жизнь беззаботна…       От той летней поры не осталось ничего, кроме этого места. Места, где когда-то погребли кого-то, кто ныне очень далёк, однако, к счастью, не настолько, чтобы не иметь возможности помочь.       Обряд продолжается, снова и снова, песня звучит, как бесконечная пластинка. Пока не заставляет уснуть.

***

      — Поговорим?       Ризли кладёт руку ей на плечо. Эта рука чувствуется точно такой же, как в тот памятный день, когда они лежали в поле радужных роз. И только от этого маленького обстоятельства, от всепоглощающего огромного облегчения, от полоснувшего по сердцу раскаяния она не находит в себе сил подняться, вскочить, обвивая его шею объятиями. Но отзывается вполне отчётливо:       — Да. Давай поговорим.       Прости меня.       От брошенной сдуру книжки у него между лопаток расплылся синяк. Клоринда видела его, целовала, гладила. И всё-таки они никогда это не обсуждали с тех пор.

***

      Она на седьмом месяце. Где-то на границе между серединой и концом, между безопасностью и возможной пустотой. Ей нельзя волноваться. Много чего нельзя, нельзя есть слишком много рыбы, нельзя бегать по лестницам, нельзя семь дней в неделю проводить в стенах Меропид. Ризли сам выпроваживает её, сам же сопровождает, придерживая за локоток. А к могиле она ходит одна — пользуется тем, что нереально находиться в двух точках одновременно. И пока её герцог судорожно заполняет свои бумажки и накладные, Клоринда отправляется в горы.       La maladie.       Болезнь снова наступает.       Каждые несколько месяцев она поднимается на густо поросший цветами холм, воткнув шпагу у подножья. Она поёт и гладит свой живот, гладит своего ребёнка, иногда фальшивит, а иногда вспоминает старые уроки, которых её лишили, и берёт ноту удивительно точно.       Она намерена когда-нибудь позвать Ризли с собой. Позже, после рождения сына или дочери. Если всё пойдёт хорошо, как надо, они станут навещать эти края вдвоём. Они уже решили, что та беседа о посещении специалиста отнюдь не была шуткой. Но Клоринда знает, что настоящее спасение — здесь, среди трав, юрких белок и сосновых шишек. Она вдыхает полной грудью, прежде чем куплет вновь вознесётся к укрытым облаками небесам, исцеляя её и всех, кто поблизости.       — Гуляла?       — Ага, — отвечает она, не сводя взора с собственного отражения в зеркале на трельяже.       — Умница, — Ризли наклоняется, целуя её в макушку. И вдруг застаёт врасплох очередным вопросом: — Всё в порядке?       Бывает, что она может забыть о своей тайной обязанности — тогда ей снова хочется швырнуть в него чем-то потяжелее книги. Сейчас, хвала Архонтам, она была бы не против, разве что, подремать.       — В порядке, — Клоринда усердно втирает крем в кожу под нижним веком.       Мама всегда присматривает за мной.