Сюжет 1. Часть 1. Камила и маленькая вечеринка

Отчим говорит, что ей понравится этот вечер, и Камила не спорит — как и всегда. В последние месяцы они проводят время только вдвоем, Эдвиг не приглашает гостей — и, видимо, решает разбавить привычный быт. Или же специально ждёт этого вечера. Камила не знает, но соглашается — как и всегда. Эдвиг никогда не делает ей больно, чаще, если у них гости, он просто смотрит — и не позволяет другим причинять ей боль тоже. Если и мучает, то изводит нежностью, ласками, пока она не начинает умолять о большем. О том, чтобы он наконец взял ее — или позволил приласкать себя пальцами или умело выточенной игрушкой. Иногда — как и сейчас — он дает ей зелье, с которым близость становится еще слаще, еще желаннее, и в голове остается лишь одна мысль, одна нужда, одна жажда. Камилу чуть потряхивает от волнения и возбуждения, и она крепче сжимает пальцами изголовье скамьи. Скамья странная: без спинки, широкая, изгибистая — такая, что устроиться на ней получается, лишь встав на колени. Изгиб ложится под живот, поддерживая, полоски мягкой кожи обхватывают ее запястья и щиколотки — и захочешь, с места не двинешься. Впрочем, пока что она и не хочет. Взволнованно, насколько удается, переступает коленями, прогибается сильнее — бедра высоко вздернуты, колени разведены, она словно выставлена на обозрение. Это пугает и возбуждает в равной степени — впрочем, зелье уже начинает действовать, и Камила чувствует, как здесь становится жарче; чувствует, как Эдвиг оглаживает ее ягодицы, бедра — обнаженные, открытые чужим взглядам; на Камиле осталась лишь тонкая сорочка, да и та короткая, ничего не скрывает, — дразнит ее быстрой лаской и отстраняется. Отходит — теперь она видит его и совершено не представляет, что происходит позади. Не представляет, и от этого возбуждение в голову бьет сильнее, к щекам — и не только — приливает кровь. К этому вечеру Эдвиг ее готовит — и теперь Камила лишь ерзает, чувствуя, как растягивает напряженное колечко мышц пробка из мягкого дерева. Он не жалеет масла, растягивая ее (впрочем, не так уж сильно — проталкивает два пальца, и Камила сжимается на них тесно, плотно), и его до сих пор в избытке. От этого жарко и стыдно, и становится лишь жарче, когда Камила чувствует чужое прикосновение — чьи-то пальцы скользят по мокрым складочкам, пока не проникая глубже, давят на навершие пробки. Дыхание сбивается окончательно, и Камила тихонько стонет, пытаясь прогнуться сильнее прежнего, крутит бедрами, промежностью притираясь к ласкающей руке. Подушечки пальцев шершавые, мозолистые, но это не больно. Наоборот, приятно до сладкой дрожи. Впрочем, по-настоящему Камила вздрагивает, когда незнакомец проталкивает на пробу пару пальцев, а затем отстраняется и их сменяет нечто большее. Камила хватает воздух ртом, закусывает губу, сжимаясь от неожиданности тесно, жадно. И растерянно, просяще стонет, когда незнакомец начинает двигаться — то плавно и мягко, растягивая под себя, то сильно и резко, каждым толчком выбивая стоны. Это дико, странно, но хорошо — зелье в крови требует и того больше. Сильнее. Жарче. Пока она не сожмется тесно, не обхватит туго, словно перчатка, не… Камила вскрикивает, сжимаясь еще сильнее, и почти всхлипывает, ведет бедрами, когда ощущение наполненности исчезает. Правда, ненадолго — уже в следующую секунду она чувствует, как пробка преодолевает тесно сжатые мышцы, покидая ее тело. Как внутри становится пусто — но недолго: он заполняет ее пальцами, толкаясь большим сквозь тесное колечко, а еще двумя — меж нежных, уже припухших от возбуждения и близости складочек. Внутри хлюпает, пальцы двигаются быстрее, давят сильнее, до самых костяшек, и Камила едва ли не плачет от того, насколько этого недостаточно. Насколько она хочет больше, сейчас, немедленно… и просит об этом — то ли беззвучно, то ли вслух. Но напряженная плоть сильно, быстро вдавливается в тесно сжатые мышцы, преодолевая слабое сопротивление, и она тоненько стонет, выгибаясь, сжимается и опустошено замирает, переживая секунды яркого, с головой захлестывающего удовольствия. Впрочем, действительно секунды — зелье не отпускает так быстро, и она снова чувствует прилив возбуждения. Притирается грудью к скамье, насколько получается, и расставляет дрожащие колени чуть шире, задевает пробку, лежащую меж них. Замечает Эдвига, ловит его взгляд и покорно опускает ресницы. Эта пробка еще пригодится, когда они будут уходить. Когда ее заполнят так сильно, что даже игрушки будет недостаточно, чтобы удержать все внутри. Камила пытается обернуться, рассмотреть своего неизвестного любовника, но ей не удается; полоски кожи держат руки мягко, но крепко — не извернешься, без чужой помощи не увидишь… Впрочем, она думает об этом недолго, в следующую секунду уже нетерпеливо ведет бедрами, пытаясь насадиться, принять больше — горячая, жадная, мокрая. Стоны перемежаются всхлипами, когда незнакомец вбивается сильнее, почти грубее — но эта грубость мешается с мучительной нежностью, стоит ему замедлиться: Камила чувствует его руки на спине, бедрах… даже в волосах, когда он сжимает их, накручивает на кулак — ощутимо, но не больно, и от этого Камилу ведет лишь сильнее. Но когда незнакомец толкается в нее в последний раз — глубоко, сильно, выбивая новый стон, — и замирает, пережидая, своего удовольствия Камила не получает. Глухая, неизбывная жажда все еще тянет, мучает, изводит — и Камила почти плачет от того, как ей мало. Кажется, в этот раз Эдвиг дал ей зелья больше обычного… Бедра дрожат от напряжения, когда мужчина отстраняется, и в ней снова пусто — там, где тянет больше всего. Но совсем недолго — она вновь чувствует чьи-то пальцы, один, два — он разводит их, толкаясь глубже, — три — вжимает тесно, до самых костяшек, прокручивает, гладит ее внутри, трет… И это толкает к краю, сбрасывает с него — Камила дрожит, почти извивается, пытаясь то ли насадиться сильнее, то ли соскользнуть. Но соскальзывать некуда — она лежит на скамье, и с нее не сдвинешься. Облегчение приходит на долгую минуту, Камила дышит неровно, загнанно, и только слабо сжимается, когда незнакомец — это кто-то другой, не первый, он иначе держит ее, иначе касается, — разводит ладонями ее ягодицы, раскрывая, и толкается по мокрому, горячему. В этот раз мышцы поддаются быстрее, легче, но он будто бы крупнее первого — растягивает, распирает… Перед глазами все плывет, и Камила только постанывает, на особенно сильных толчках сжимаясь, неровно, сорвано выдыхает: «Еще…» Эдвиг здесь, он все видит — Камила сталкивается с ним взглядом, но разобрать эмоции не может. Зелье сильно, возбуждение захлестывает волнами, изводит, всякая ясность мысли теряется, и счет любовникам Камила теряет тоже. Это все тот же или кто-то другой? Один ли мужчина или их уже несколько?.. Камила не знает, она теряется в этом постыдном, порочном удовольствии, и приходит в себя лишь тогда, когда вместо горячей плоти чувствует обжигающе холодный металл пробки. Она узнает эти прикосновения, льнет к его рукам, когда Эдвиг отцепляет цепочки ремней, освобождая ее, и помогает встать — ноги не держат, она виснет на нем, взмокшая, растрепанная, раскрасневшаяся, — устроиться иначе. Она все еще на скамье, но теперь видит гостей этого вечера, бедра снова задраны вверх, стопами она упирается в скамью, руки заводят за голову… Звякают цепочки, и Камила послушно приоткрывает губы, ловя языком капли зелья, сглатывает, жмурясь. В таком положении пробка давит иначе, сильнее, и она чувствует, как что-то теплое пачкает бедра; пытается сжаться сильнее, туже — но едва ли это помогает. Только низ живота отдает знакомой тяжестью возбуждения, и она на мгновение замирает — а потом разводит коленки шире, насколько удается, просит без слов. Чья-то ладонь скользит по внутренней стороне бедра, накрывает лоно — мозолистые пальцы гладят нежные, истерзанные несколькими близостями складочки, натруженные мышцы; сильнее вдавливают пробку, и Камила задыхается от нахлынувших ощущений, хватает воздух ртом. О небо… — Здесь будет чудно смотреться еще одно украшение, — слышит она чей-то голос, будто бы знакомый, но разобрать уже ничего не может, а глаза закрыты, зажмурены — о Светлая, как же это стыдно — и как же хорошо… Руки меняются, касания кажутся знакомыми — и когда мужчина проводит головкой по розовеющим складочкам, дразня, притирается, наконец толкается глубоко, сильно, одним движением, Камила распахивает глаза, часто-часто моргает, сгоняя слезы мучительного удовольствия. У него желтые глаза и серая кожа, в его чертах читается нечто хищное, опасное, и он уже брал ее прежде. Камила узнает, как он касается ее, как сжимает нежные бедра, но с трудом может разглядеть его лицо сейчас. Кажется, он что-то говорит, но слов она уже не разбирает — зелье входит в силу, мутит разум. Кажется, она о чем-то просит; кажется, кто-то дает ей воды — по припухшим, искусанным губам стекает такая сладкая, такая нужна сейчас влага, и дышать становится легче. Он все еще в ней, все еще движется — и каждое движение отдается сладкой мукой. Это хорошо, приятно, сладостно — настолько, что почти больно. Но только почти. Любовники — Камила сбивается со счета, сколько их, — сливаются в одного, теряют лица: кто-то вытаскивает пробку, приказывая Камиле сжаться сильнее, и нагретый теплом тела металл скользит сквозь туго — пока еще — сжатые мышцы; кто-то толкается пальцами, растягивая ее, раскрывая везде — Камила стонет и почти плачет от удовольствия и стыда, чувствуя, как еще теплое семя вытекает, пачкает бедра и скамью; кто-то заполняет ее снова, и снова, и снова — обостренные чувства захлестывают, лишая разума, и изнеможение мешается со сладостной мукой. Каждое прикосновение — словно огнем по оголенным нервам, и в этой бездне ощущений она почти сходит с ума. Зелье изводит, туманит разум, и к каждому она подается навстречу нетерпеливо, жадно, каждого просит — то словами, то одними лишь стонами, если сил хватает стонать; она вся напряжена, словно натянутая струна, и вместе с тем не может шевельнуть и пальцем, словно тело неподвластно ей больше. Счет времени она теряет давно; слабо вздрагивает, когда кто-то вновь проталкивает пробку, запирая в ней семя, чья-то ладонь тяжело, со шлепком, ложится на измученное лоно. Звенят цепочки, и этот кто-то задирает ей ноги, сводя их вместе, толкается — сильно, до конца, не боясь уже сделать больно. «Поднатужься, детка, — слышит она чей-то голос и чувствует, как снова тесно вжимают и тут же тянут пробку. — Сожмись. Такая шлюшка и капли не должна потерять…» Она послушно сжимается, жмурясь, неловко ерзает и стонет измучено, просяще: то ли чтоб остановился, то ли — чтоб продолжал… Она сама не знает, чего хочет, но пробка остается в ней, а он вбивается глубоко, сильно, не давая и шевельнуться. Втрахивает в скамью, подтягивая к себе за бедра, и Камила неровно, загнанно дышит, хватает воздух ртом, когда чувствует, как натягивается цепочка наручей. Но скоро он заканчивает, почти мучительно нежно гладит припухшие складочки, втирается ребром ладони, и Камила почти извивается, постанывая, когда накатывает новая волна удовольствия, чтобы затем схлынуть, оставив после себя опустошенность. Звякают цепочки, спадают браслеты с рук, но Камила не шевелится — дышит тихонько, неровно, почти не чувствуя саму себя. Она все еще открыта взглядам гостей, а когда все же пытается сесть, с губ слетает прерывистый стон. Кто-то касается снова, укладывает ее обратно — и Камила узнает его, когда сталкивается глазами, видит серую кожу. Его сложно не узнать даже так — а он был одним из немногих, кто то и дело ловил ее взгляд. Кто будто бы видел не просто забавную игрушку. Он берет ее снова, последним, и это удивительно нежно, мягко, пусть даже она не может сжать его туго, тесно; Камила постанывает, когда он толкается особенно приятно, задевая что-то внутри, но эта сладость вновь отдает мучением. Она слабо подрагивает, прижимаясь, когда он целует ее плечи, грудь — сорочку кто-то порвал, и нежную кожу тянет там, где остались следы грубых, на грани с укусами, поцелуем, — и с усилием обнимает его, цепляясь пальцами за плечи, обвивает руками шею. Она уже почти не чувствует, как он кончает, но наконец различает лицо — и это, кажется, нравится ей больше, чем сладость возбуждения. Позже Эдвиг помогает ей встать и хоть немного стереть следы, чтобы не текло по бедрам; накидывает что-то на плечи, и дальнейшее Камила помнит слабо. Помнит, что экипаж трясло, и на особенно глубоких ямах пробка, все еще зажатая изрядно растянутыми мышцами, чувствовалась особенно хорошо. Действие зелья еще не прошло до конца, и в такие моменты она льнет к Эдвигу теснее, ластясь, выпрашивает новую ласку. Она устала, но медленно тлеющие угли возбуждения изводят страшно, не дают покоя. Зелья было слишком много, как и любовников; и его эффект все еще не проходит — и Камила невольно жмется ближе, устроившись в руках отчима, а потом неловко соскальзывает, устраиваясь иначе, седлая его колени — так, чтобы лоном притереться к бедру, почувствовать шершавую, кажущуюся сейчас такой грубой ткань… Всхлипывает, обнимая его за шею, пытаясь удержаться. Экипаж трясет, качает, и с каждой секундой ей кажется, что она все больше теряет разум.