Сюжет 1. Часть 2. Камила и господин баронет

Действие зелья понемногу становится слабее, но сильно это не помогает: оно все еще в крови, все еще расходится жаром по телу, и антидот здесь бессилен. Камила это знает: она не впервые проводит вечер именно так, и гости никогда не жалеют амортенции. Много питья, сон и отдых — вот единственное лекарство, от которого будет толк. Но прежде им нужно добраться домой — а дорога даже по пустым улицам займёт не меньше часа: на узких улочках не разогнаться, а живут они не в столь богатом квартале, как тот, где проводят вечер. Мысли об этом приходят и уходят, гонимые жаром, и с собой уносят остатки терпения. Камила устала, измождена, но жестокое, мучительное желание не покидает ее. И даже когда она привстает, чтобы задрать сорочку, и притирается припухшими складочками к бедру отчима, особенно остро чувствуя касание грубой ткани, легче не становится. Этого недостаточно, ей нужно больше — так сильно, что она готова умолять. В темноте экипажа сложно разглядеть выражения лица Эдвига, но Камила и не пытается; отклик его тела говорит ей намного большее — и это ей важнее. — Пожалуйста, Эдвиг, — Камила притирается к нему всем телом, постанывая на самое ухо, не в силах сдержать себя, и обнимает за шею. Он весь напряженный, твердый, горячий — его прикосновения, когда он обнимает ее, поддерживая, обжигают. — Разве… разве я не заслужила?.. Она заслужила, несомненно заслужила — а потому неровно выдыхает, когда Эдвиг сжимает ее теснее, крепче; когда он помогает ей приподняться, чтобы расстегнуть ремень и потянуть завязки штанов; когда наконец позволяет опуститься, принять в себя напряженный член. Эдвиг крупный, крупнее многих, и сейчас это особенно приятно; Камила принимает его легко, до конца, и удовлетворенно вздыхает, чувствуя долгожданную заполненность, вжимается лицом в шею отчима. Знакомый терпкий запах успокаивает и возбуждает одновременно. Она покачивается на его бедрах в такт движению экипажа, и ей даже не нужно иного. Ощущение заполненности, близость горячего тела, крепкие объятия — этого достаточно, чтобы мучительная жажда утихла хоть немного. — Так люблю, когда ты во мне, — Камила шепчет прерывисто, неровно, словно в бреду. Постанывает, когда на особенно сильном толчке сжимается сильнее, когда он входит глубже. — Ты… заполняешь меня даже теперь. П-после всех… Она краснеет жарко, горячечно; ее лоно еще наполненно мужским семенем, она по-прежнему горячая, мокрая, растянутая — и когда он приподнимает ее, чтобы затем насадить глубже, когда толкается пальцем, растягивая еще сильнее, словно готовя ее для двоих сразу, тогда семя пачкает ее бедра снова, стекая по покрасневшей коже, и от стыда и возбуждения ей хочется плакать. Объятия Эдвига — крепкие, собственнические — позволяют ни о чем не думать; он дает ей расслабиться, забыться, и берет ее сам — Камиле достаточно лишь прильнуть к нему тесно, обнять в ответ и не молчать. Никто их не услышит — а отчим любит, когда она не молчит… В экипаже быстро становится душно, а когда Эдвиг целует жадно, почти трахая языком, и вбивается резко, сильно, Камила не может даже стонать; сжимается на нем, дрожа всем телом, исступленно цепляясь пальцами за его плечи. Он наконец замирает, притискивая ее к себе, заполняя так глубоко, резко, что пробка сдвигается, сильнее давит на нежные стеночки. Но этого мало — и лишь когда он снова гладит ее пальцами, притирается ребром ладони к самым чувствительным местечкам, Камила стонет обессилено, почти сорвав голос, и обмякает в его руках. До дома еще ехать и ехать — но усталость, изможденность берут свое, и Камила почти отключается, прижавшись щекой к плечу мужчины и покачиваясь в такт движению экипажа. Эдвиг что-то говорит ей — ласковое, нежное, грязное, — но слова сливаются в неразборчивый шум, столь похожий на успокаивающий шелест моря. Эдвиг не ожидает увидеть господина баронета — Химдора — так скоро. Но не удивлён: вчера господин баронет начал первым, а ушёл позже всех. Смотрел, как девчонку берут другие гости, иногда встречался с ней взглядом. Но всё-таки не устоял: уже в конце вечера, когда Камила ничего не соображала от зелья, а ее руки и ноги отстегнули от скамьи, баронет снова подошёл к ней и мягко удержал. Шепча что-то нежное, чего и сам-то теперь не помнил, он снова уложил её на спину, раздвинул ноги и толкнулся опять. Теперь, после столь приятного для всех вечера, она уже не была тугой и тесной; зато мокрой — куда уж больше. Баронет целовал её плечи со следами чужих засосов, придерживал за бедра и почти не злился, когда плоть выскальзывала: двигался медленно, плавно и очень нежно. Кажется, девчонку настолько заездили, что даже зелье её уже не заводило: рыжая под ним то ли постанывала, то ли всхлипывала; он шептал ей нежности, и тугой комок внизу живота скручивало сильнее. Наконец он вжался в неё сильнее, замер на пару мгновений. Вряд ли она поняла, что он кончил — просто ещё один за сегодня, — а когда он отстранился, с трудом могла свести ноги. Хим запомнил её. И в начале вечера, изнывающей от желания. И в конце, в следах этого желания. Запомнил и почему-то решил, что когда они встретятся в следующий раз, ему единственному будет позволено видеть её такой. Девчонка слишком красива, чтобы отчим сдавал её «покататься» приятным мужским компаниям. Так она лишь быстрее отцветёт и потеряет… что именно? Красоту, упругость, нежный голосок, такой мелодичный и страстный на стоне. Девчонка закончит шлюхой на улице или понесёт неведомо от кого. А Хим бы не отказался, чтобы она грела ему постель и выполняла его желания с той же покорностью, с какой пришла сюда вместе с отчимом. Поэтому господин баронет приезжает к торговцу на следующий день и платит, чтобы остаться с девчонкой наедине. Сегодня она приходит в себя, сегодня ей не давали амортенцию. Вряд ли она помнит вчерашний вечер… Но когда Хим входит в комнату, и дверь за ним закрывается, оставляя их одних… Когда он садится в кресло рядом и спрашивает: «Ну привет. Как ты?» — тогда ему кажется, что в глазах Камилы мелькает какое-то узнавание. Она разглядывает его долго, с целую минуту, чтобы окончательно воскресить в памяти отчего-то знакомые черты. Камила проснулась совсем недавно — она не помнит, как они вернулись домой, как Эдвиг помог ей принять ванну, уложил в постель, — и ей все еще кажется, что она спит. Или пребывает в полудреме — мысли тянутся невыносимо медленно, вчерашний вечер так и остается смазанным пятном лиц и рук. Но этого мужчину, дроу, она все-таки узнает — и слабо, едва заметно улыбается. Он брал ее последним — из тех, кто был среди гостей, — и его она помнит. С ним было… хорошо? Как и со всеми, но с ним, кажется, особенно. — Все в порядке, спасибо, — Камила откладывает книгу — она скорее просто смотрит в нее, чем действительно читает, уж слишком устал разум, — и откидывается на спинку кресла, устраиваясь чуть иначе, чтобы расслабить уставшую поясницу. — А… вы? Простите, я… не знаю вашего имени. Вы… хотели снова провести со мной время? Это естественный вопрос, единственное возможный: гости Эдвига не приходят в эту комнату просто так. Кресло, в котором сидит дроу, иногда занимает сам Эдвиг — некоторым мужчинам нравится, когда за ними наблюдают, нравится делить любовницу с кем-то третьим. Часто Эдвиг просто смотрит, не прикасаясь к ней, и лишь потом, когда гость уходит, уделяет время Камиле по-настоящему. Она седлает его бедра, опускается перед креслом на колени или вытягивается на постели, смятой, еще хранящей запахи другого мужчины, самой Камилы, следы тонкой отдушки. Иногда Эдвиг усаживает ее в кресло, заставляя развести колени шире, показать себя, закинуть ноги на подлокотники; тогда он подкладывает ей под спину подушечку, чтобы она не уставала слишком сильно. И если господин — а он явно не из простых, уж слишком хорошо одет, — оказался здесь, то он явно пришел не просто так. — Да, — тихо говорит он, и Камила заставляет себя сосредоточиться на разговоре. Это непросто — мысли все еще растекаются, плывут, и думать о чем-то одном невыносимо сложно. — Я хотел побыть с тобой наедине. Но... — его взгляд становится осторожнее, а голос мягче: — Не так, как вчера. Поговорить, познакомиться. Ты не против? Наверное, от него не укрывается то, что Камила явно бережет поясницу: он нежно касается ее руки, и Камила невольно замирает, не настороженно — скорее внимательно. И когда милорд продолжает, она краснеет горячо, жарко. - Я могу размять тебя. Если хочешь. Спина будет болеть меньше. В благодарность за вчерашнее. Краснеют даже кончики ушей, и она встряхивает головой, чтобы хоть немного согнать краску. Переводит дыхание, облизывает губы. И закрывает лицо руками, не сдержавшись. Слишком… слишком стыдно. Слишком горячо. И когда милорд оказывается ближе, когда он отпускается на одно колено перед ее креслом, Камила не знает, куда себя деть от смущения. Он улыбается, глядя на нее, и его взгляд не пугает, не вызывает отвращения. Вчерашний вечер — смазанное пятно, но следы желаний — своих и чужих — Камила видит на своем теле отчетливо. Вздрагивает невольно, когда милорд касается ее волос, поглаживая, но вскоре расслабляется от этой спокойной, невинной ласки. — Я… всё и так пройдёт. Спасибо, — помедлив, Камила накрывает его руку своей, прижимается к мозолистой — от меча? — ладони щекой. — Я плохо помню вчера. Но… помню, что с вами было хорошо. Так нежно… Она прерывисто выдыхает, чувствуя, как жар снова трогает тонкую кожу. — Мне все еще кажется, что зелье еще… во мне. Стоит лишь подумать о вчерашнем, — и ловит его взгляд, трет покрасневшие щеки. Взгляд господина будто бы немного меняется, словно он в красках вспоминает картину, которую видел вчера: Камилу, стонавшую под другими мужчинами, совсем иную, жадную, порочную, разомлевшую от ласк и изнывающую без них, — и на его лице мелькает странная, едва заметная… нежность? Когда он заговаривает снова, его голос звучит тихо: — Я больше не возьму тебя, если ты сама не разрешишь мне, — дроу берет одну из ее ладоней в свою, когда щекам становится горячо, и подносит к своим губам, целует кончики пальцев. - Но если тебя ещё не отпустило зелье… — на мгновение он замолкает. — И если ты захочешь... Я буду с тобой очень нежен. И твой отчим не станет тебя ругать. Отчим никогда и не ругает ее — с тех пор, как берет ее в первый раз. В той кладовке, на шкуре, которая теперь лежит в гостиной перед камином. Камила до сих пор отчетливо помнит тот вечер, пусть тогда он и дал ей амортенцию. Меньше, чем вчера, намного — но это было впервые… Отчим не ругает ее, но он уступает ее своим друзьям, когда есть настроение, и в его ласках Камила порой чувствует нечто… дикое. Сдерживаемое с трудом. Воспоминание о вчерашнем вечере накатывает новым жаром, и минуту Камила борется с собой, пытается понять — она хочет? Или ей просто плевать? Или?.. — Я… я все еще растянутая. Очень, — она говорит тихо, почти неслышно, и опускает глаза. — Вам ведь вчера… в конце… наверное, было не так хорошо? И, помедлив, переплетает пальцы с его, мягко сжимает его руку ладонями. — Вы так и не сказали, как вас зовут. А я хочу знать… как звать вас. — Ты знаешь, — милорд по-доброму щурится, когда смотрит на нее снова, и улыбается мягче, — что хорошо может быть не только от того, как, но и от того, с кем? И прежде, чем Камила успевает ответить, он продолжает: — Меня зовут Химдор... — встает на ноги и наклоняется к ней, аккуратно и легко берёт на руки. Он держит уверенно и почти без напряжения, в его руках Камила чувствует себя спокойно и… надежно. Комната у неё небольшая, и через несколько широких шагов под ними проминается матрас. Милорд — Химдор — ссаживает Камилу на постель и, подцепив за подбородок, целует искусанные за вчера губы. — ...И мне важно лишь то, что со мной ты, — он ведёт рукой от её коленки до бедра, забирается рукой под тонкое домашнее платье. Заглядывает в глаза; в каждом его прикосновении сквозит уверенность, и Камила доверяется ему безотчетно и безоглядно. — У тебя есть масло? Оно нам пригодится. Когда Химдор предлагает массаж, он правда не планирует именно этого. Он ожидает, что девушка расслабится от прикосновений и масла, разогретого теплом ладоней. Он будет втирать масло в ее спину, плечи и болящую поясницу, и Камиле станет немного лучше хотя бы от внимания. Возможно, потом они займутся любовью, но вряд ли: вчера рыженькая казалась едва живой. Хим сомневался, что она захочет продолжения. Он помогает Камиле раздеться. Нежно, ласково прикасается к коже и просит лечь на живот. Греет масло в ладонях и начинает аккуратно, длинными движениями, втирать его в кожу плеч и шею. Постепенно спускается ниже, и поясницу гладит еще осторожнее. Бедра, ягодицы... В этот момент он склоняется ниже и целует Камилу в плечо. Кажется, ее дыхание уже давно сделалось неглубоким, беспокойным. — Теперь перевернись на спину, — тихо просит Хим. И когда она слушается и он продолжает разминать ее, дыхание сбивается даже у него самого. Потому что после шеи и плеч он переходит к её груди, и нужно прикасаться к ней нежнее, чтобы не сделать больно; соски твердеют от прикосновений, и их Хим тоже немножко обмазывает маслом, не сводя взгляда с лица девушки. Затем живот. Наконец бёдра. — Ты... позволишь? — его голос меняется, звучит ниже обычного. Камила прекрасно видит, что у него уже стоит; а он наверняка читает то же желание в ее потемневших глазах. Поэтому прерывается, чтобы плавным движением стянуть с себя жилет и рубашку, снять штаны и обувь. Он раздевается без спешки, зная, что она наблюдает, дает рассмотреть себя. Ведь сегодня зелье не кружит ей голову, и происходящее она понимает отчетливо. А что еще заставляет так желать близости, чем нежность и нечеловечески красивое тело? Милорд наверняка видел, что его инаковость зацепила Камилу: от серого оттенка кожи до желтых глаз и острых ушей. Уже обнаженный, он возвращается к ней в кровать, долго и нежно целует, затем почти накрывает ее собой. Камила принимает его легко, мягко — вчера была гораздо туже... в самом начале, конечно же. Милорд двигается плавно, каждый раз до конца и после этого замирает, давая почувствовать ее — полной себя другим, себе — лишающее ума ощущение мягкого уступающего тепла ее тела; но осторожно, чтобы не причинить боли. Он так долго нежил ее руками, что и сейчас хочет взять нежно. Камила же уступает ему, податливая, нежная, все еще изнуренная прошлым вечером, и лишь льнет теснее, обнимая его за шею, путается пальцами в светлых волосах. В комнате тишина, лишь их сбитое дыхание, тихие постанывания и ритмичный, выдающий всё скрип кровати на каждом движении. Хим краснеет и выдыхает ей на ухо: — Мне... в тебя? — сладко целует припухшие губы. — Или отстраниться? — Я пью отвар, — тихонько отвечает Камила, и это, конечно, разрешение не отстраняться: она настолько привыкла, что всякая близость заканчивается именно так, что иного представить не может. Она пьет отвар каждый день — даже сегодня, — потому что иногда Эдвиг запирает дверь, чтобы их не потревожили посетители, и берет Камилу прямо на прилавке; иногда она сама подсаживается к нему в часы отдыха, ластится, и вскоре оказывается сверху как в седле; обычно она восстанавливает быстро, остается почти такой же тугой и тесной — он говорит ей об этом, — как в их первый раз… но сегодня, конечно, все немного иначе. Но ведь и любовник у нее вчера был не один. Сколько же?.. Камила жмурится, прогоняя эти мысли: хочется быть здесь и сейчас, с Химдором, а не вчерашними безликими мужчинами, смазавшимися в одно размытое пятно. Химдор берет ее томительно-нежно, мягко, и Камила тает в его руках. Вздрагивает — но сладко, не от боли, — когда толчок получается сильнее предыдущих, постанывает, когда он задевает особенно чувствительное местечко. Зелье, пусть и слабо, еще дает о себе знать, и все ощущается острее, ярче. Камила комкает пальцами покрывало, цепляясь за него, неловко подается бедрами навстречу. Тогда милорд подхватывает ее под спину, поддерживая, шепотом просит быть осторожнее, и меняет угол, входит в нее иначе. Камила всхлипывает, с губ срывается новый стон — сладкий, дрожащий, словно ощущений слишком много, словно они переполняют. — Не… отстраняйтесь, — Камила обнимает его за шею, сжимается, как может, и дышит неровно, прерывисто. — Хочу почувствовать… только вас. Хим… Господин стонет ей в шею от наслаждения, когда она сжимается мышцы, и удовольствие захлестывает с головой. Вжимается сильнее; семя сразу делает лоно еще более влажным, мокрым, и Хим не отстраняется; в голове звучат слова одного из ее вчерашних любовников: «Такая шлюшка ни капли не должна потерять», — но он с раздражением гонит эти мысли прочь. Ему просто хорошо, и обрывать эту близость пока не хочется. Хим лежит рядом, гладит девушку по волосам. Спохватившись, дотягивается до одеяла и немного укрывает ее, разогретую близостью и массажем: вдруг ей мало тепла его тела, чтобы не замерзнуть? Лениво целует ее лицо, волосы, и Камила устало, разнеженно жмурится, подставляясь под незатейливую ласку. — Как ты? — Я… — она замирает, прислушиваясь к себе, и мягко, рассеянно улыбается. — Хорошо. Мне хорошо. Милорд еще в ней, но это приятное ощущение; когда он все-таки отстраняется, Камила слышит хлюпающие звуки и жарко вспыхивает, хотя казалось бы — что еще способно ее смутить. Внутри становится пусто, но сладость близости еще откликается в теле, и Камила ведет ладонью ниже, поглаживает набухшие, натруженные складочки. Не пытается раздразнить себя, возбудиться снова — просто касается, лаская, наслаждаясь самими ощущениями. Взгляд милорда завораживает — и она улыбается, когда он целует ее, переворачивается на живот. — Обнимите меня покрепче, милорд, — просит Камила, оборачиваясь на него, и добавляет мягко, просяще: — Мне нравится чувствовать вас. Очень. И когда он обнимает ее, Камила закрывает глаза, пригревшись, разомлев; наверное, скоро он уйдёт, как уходят все они, но сейчас — сейчас ей хорошо.