Сюжет 5. Камила и оборотень

Кейр вылизывает ее шею широкими мокрыми движениями — такими же мокрыми, как сама Камила, которая вздрагивает под ним, прогибаясь, и только постанывает на очередном толчке: длинном, сильном, плавном — он словно бы изводит ее, измученную, занеженную, растянутую на его члене и уже успевшую кончить.  Кейр, впрочем, тоже уже успел кончить, но так и оставался в ней, пока возбуждение не накатило с новой силой, — чтобы взять ее снова, жарче и жестче, наслаждаясь ее податливостью и тем, как при каждом движении в ней хлюпает смазка, смешавшаяся с его семенем.  Камила все еще не ждала ребенка, но очень этого хотела, а он хотел сделать ее счастливой.  И своей — еще больше, чем она была сейчас.  — К-Кейр, — Камила негромко зовет его, почти обессилено прижимаясь грудью к постели, и  утомленно закрывает глаза. От того, какая она мягкая, пропахшая его запахом, измученная, зверь внутри довольно ворчит и выпускает когти; эти же когти едва ощутимо очерчивают ее бедра, позвоночник, беззащитную шею, прежде чем Кейр нависает над ней и целует плечико, трепещущую жилку, чувствительное местечко под ухом. Прикусывает мочку и вылизывает шею вновь, прежде чем напомнить: — Ты ведь сама попросила, Камила, — «р» получается раскатистой, хищной, и он проводит по шее кончиком носа, вбирая ее аромат, одновременно толкается глубже, чувствуя, что тесно сжатые мышцы не пропустят дальше без сопротивления, и замирает так — сначала Камила лишь дышит прерывисто и громко, затем начинает ерзать, извиваться, пытаясь то ли соскользнуть, то ли, наоборот, насадиться; сделать что угодно, лишь бы это сильное, сводящее с ума давление сменилось движением, любым. — Сама попросила взять тебя сегодня. Сделать тебе щенка, — он жарко выдыхает ей на ухо, притирается щекой к волосам. — Я ведь предупреждал, что если подпустишь меня сегодня, я не отпущу тебя, пока не оттрахаю до дрожащих ног. И даже после этого. А ты… ну-ка, хорошая моя, — его ладонь скользит под нее, накрывая плоский мягкий живот, и кончики когтей проводят едва ощутимую линию от пупка и ниже, до рыжих волосков, вырывая прерывистый вздох. — Напомни, что ты сказала?  — Что… что хочу все, что ты можешь мне дать. До последней капли. Пока не понесу. — Вот видишь, ты все отлично помнишь, — голос Кейра хрипловатый, низкий, и в награду за послушание он чуть отстраняется и вбивается в нее снова, и снова замирает. — А это — далеко не последняя капля, Камила. Я еще многое готов тебе дать. И ты сможешь принять все, я уверен. Ты ведь такая умелая, жадная… голодная. Разве не так?  — Т-так, — Камила неровно выдыхает, сжимаясь на нем теснее. — Я… я приму все, К-кейр.  — Умница, — он вновь поглаживает ее по животу, крепко придерживая за бедро, и давит на низ, одновременно вбивается в нее сильно, жестко, настойчиво — как будто бы она уже приняла его до конца, но это не так: она сможет принять еще, если немного расслабится, доверится ему.  Камила доверяется, дышит глубоко, размеренно, пока он не начинается двигаться сильнее, каждый раз выходя почти до конца, а затем убиваясь до упора — и чувствуя, как упругие мышцы растягиваются чуть больше, поддаются; слыша, как хлюпает смазка, как кожа шлепает о кожу — если бы он видел сейчас ее лицо, ему бы наверняка понравился ее румянец…  Кейр отстраняется за мгновение до того, как Камила сожмется особенно тесно, кончая, и крупная ладонь тяжело опускается на набухшее от прилива крови лоно. Он переворачивает ее на спину быстро и вставляет снова, чтобы не потеряла и капли, сразу до конца — на этот раз по-настоящему; и Камила стонет, почти срываясь на скулеж, когда чувствует, как натруженные мышцы продавливает крупное уплотнение в основании его члена, как они смыкаются за ним — и Кейр кончает, вжимаясь тесно, горячо; основанием ладони притирается к ее лону, клитору — аккуратно, чтобы не задеть когтями, но сильно, умело…  «Это называется узел, сладкая, — говорит он когда-то давно, когда Камила впервые видит его обнаженным. — Обычно он почти незаметен, но в некоторые дни… звериная часть сильнее человеческой». «Как у собак?» — она обхватывает это уплотнение ладонью, поглаживая, изучая, и Кейр фыркает ей на ухо, привлекает к себе, обняв за талию. «Как у собак… ну да, — его ладонь оглаживает ее бок, бедро, ныряет под подол платья и притирается к лону сквозь белье — уже промокшее, — сдвигает ткань, скользит дальше… — Тогда ты, получается, сука? — он хмыкает, придумывает алеющее ушко и наслаждается тем, как Камила прячет покрасневшее лицо у него на груди. — Похоже на то. Течная, жадная… Сладкая, — он цепляет ее подбородок и целует лицо — лоб, переносицу, пылающие щеки, прежде чем накрыть ее губы своими, поцеловать по-настоящему —  так, чтобы подкосились ноги. — Идеальная. Ты затмила бы солнце, Камила. Не смущайся. Впрочем, нет, — Кейр усмехается и поглаживает ее лоно мозолистыми пальцами, проводит ими меж мокрых от смазки складок. — Смущайся. Так ты еще красивее». Что тогда, что сейчас Камила краснеет так жарко, что на коже теряются веснушки — на плечах, груди, — и кончает сильно, до дрожи. Кейр не отстраняется — так и останется в ней, наполняя, распирая ее, и костяшкой оглаживает растянутое на нем лоно, притирается так тесно, сильно, что кажется — сейчас толкнется еще и пальцем… — Кейр!..  — Не бойся, сладкая, — он мягко покачивает бедрами и привлекает ее к себе, помогает лечь на бок, чтобы было поудобнее; кончиками когтей проводит по ее спине, шее, затылку — и Камила стонет, срываясь на всхлип, от обилия ощущений. Слишком много всего — и слишком долго, и будет так еще несколько часов. Кейр ведь предупреждал.  А она так хотела… — Ты умница, Ками, — он целует ее за ухом, утыкается носом в шею — туда, где ее запах почти самый сильный. — Постарайся еще немного. Ты ведь хочешь понести? Камила тихонько кивает, делает глубокий вдох и длинный выдох, пытаясь то ли расслабиться на нем, то ли, наоборот, сжаться теснее. От этого по телу прокатывается волна дрожи — и она чуть ерзает, закидывает коленку ему на бедро.  Укладывает голову на подставленное плечо, прикрывая глаза, и в какой-то момент почти проваливается в дрему — но вскоре приходит в себя от того, как Кейр толкается мягко и плавно, отстраняется — несильно, но достаточно, чтобы узел сильнее растянул мышцы, и вбивается в нее сильно, плотно, до шлепка кожи и кожу.  — Я ведь обещал, Камила, — напоминает он, прикусывая ее горло, зализывая след зубов. — Все, что я могу тебе дать. Позже, через пару часов, Камила прерывисто выдыхает, в очередной раз кончая, и, когда Кейр наконец отстраняется, чувствует, как жадно сокращаются мышцы и как толчками вытекает из нее семя. Все это время Камила не слезает с члена Кейра, только и может, что бессильно, изнеможенно постанывать, когда он мягко и плавно или, наоборот, резко и жестко движется в ней или помогает ей сесть сверху, оглаживает мягкий живот и прижимает ладонь к самому низу, давит — так, чтобы сжалась теснее, чтобы захотела еще, больше и снова…  Теперь он поглаживает мозолистой, но уже не когтистой ладонью ее лоно, иногда толкаясь пальцами меж натруженных складок, и склоняется, чтобы поцеловать ее. Камила тихонько выдыхает, выгибаясь, потягиваясь, и слабо обнимает его за шею, разводит ноги чуть шире — ей нравится ощущать его даже сейчас, когда все чувства обострены донельзя и легчайшее касание кажется ударом молнии. Ладонь скользит выше, вновь накрывает ее живот — но уже мягко, лишь поглаживая. — Однажды я слышал про шлюшку, которая могла оседлать настолько большую игрушку, что головка проступала вот здесь, — он усмехается, усиливая поглаживание, но его ладонь вновь соскальзывает ниже — притирается к лону и снова ниже, где можно костяшкой вжаться в колечко напряженных мышц. — И иногда я думаю, что ты достаточно жадная, чтобы смочь так же…  Он целует ее в шею, за ухом, покусывает ключицу. — …но я и так схожу от тебя с ума, Ками. — Новый поцелуй приходится на сосок, прежде чем Кейр обнимает ее за талию и целует в лоб. — И люблю тебя. Отдыхай, радость моя. Я приготовлю тебе ванну. В этой форме — нечто среднее между человеком и полноценным оборотом — Кейр уже не может говорить: горло изменилось, и теперь он способен разве что рычать, — но может нависнуть над Камилой, ладонью — когтистой, широкой, — надавить ей на поясницу, заставляя прогнуться сильнее и пригвождая к месту, не позволяя ей сдвинуться.  Волк в нем то урчит, то срывается на тихий, довольный рык — его сама хочет и ждёт его, она уже готова для него, истекает соками и вздергивает бедра повыше, как только может. Немного боится — он чует ее страх, — но возбуждение, жаркое, тягучее, окрашенное стыдом, сильнее.  Стыд становится ярче, когда он вылизывает ее там, где запах сильнее всего, когда его язык толкается глубже, жестче. Но и возбуждение не исчезает — Камила под ним постанывает, уткнувшись лицом в подушку, дрожит и течет.  Течет сильно — настолько, что, когда он нависает на ней вновь и она обхватывает ладонью его член, направляя, он входит с первого раза. Его самка скулит — но не от боли, этих нот в ее запахе он не слышит. Он двигается раз, другой, она стонет — и движение уже не прекращается.  Камила всхлипывает, чувствуя в себе непривычно твердый, жесткий член — в человеческом обличье у Кейра он другой и даже тогда, с узлом, было… иначе. Немного. Но похоже. Когтистая ладонь придавливает ее к постели, она не может толком шевельнуться — и возбуждение от этого становится лишь жарче. Кейр трахает ее резко, быстро, на особенно сильно движении она едва ли не вскрикивает, но этот вскрик переходит в стон, а тот — в скулеж, когда Кейр толкается глубоко, до конца, и мышцы вновь растягивает крупное уплотнение в основании члена. Семя — горячее, обильное, — наполняет ее, и Камила может только часто-часто дышать, переживая непривычные ощущения.  Непривычные, но не страшные — Кейру она доверяет всецело, в каком бы облике он ни был.  Вот и сейчас он наваливается на нее, подгребая под себя, но так, чтобы не покалечить, не бросить на нее слишком большой вес. Тихое порыкивание сменяется урчанием, он вылизывает ее шею, плечо, несильно прикусывает — ощутимее обычного, но все еще не раня.  Заполненность кажется непривычной, более ощутимой — и Кейр только фыркает, когда Камила робко касается своего живота, ниже, легонько давит и неожиданно для самой себя стонет — протяжно, сладко. Когда соскальзывает ладонью ниже, гладит себя — и задевает кончиками пальцев его член, чуть отстраняется — Кейр тихо рычит — и обнимает основание пальцами, гладит ту часть узла, которая уже не в ней. Это не слишком удобно, но много времени Камила в такой позе не проводит — Кейр вновь прикусывает ее шею, толкается бедрами, загоняя член глубже, и она всхлипывает, подставляясь, раздвигает колени шире, насколько может.  Ночь только началась, полной луне предстоит долгий путь — и стоит полагать, что быстро Кейр ее не отпустит. Не теперь.