±±

       После того, как успокоительное перестало действовать, Тигнари снова ощутил, как жгуче распаляется точка на загривке. Прямо любимое место наблюдателя. Имея слабое, но облегчающей чувство единства, парень мог совладать пока с ужасом. Пока получалось взять голову в руки и строго приказать себе думать.        — Говоришь, тебя это чувство чужого взгляда преследует? И оттого психоз случился? — уточнил Аббас за вечерним чаем. Тигнари нервничал и елозил, всё глядя на улицу, как бы солнце не взяло и не нырнуло мигом за горизонт, оставляя его в чужом доме. — Не бойся. Пока совсем темень не наступит, выходить можно. Я не задержу тебя надолго.        — Прецедентов не было? — кусая треснувшую губу, тихо спросил биолог, не отрывая глаз от окна.        — Ни одного.        — А зачем решётки? — вопрос глупый, но знать хотелось.        — Кто-то ломился однажды. — На духу ответил начальник. — Моё окно кто-то лапал ночью. На зов человеческим голосом не откликался. Он будто… — мужчина помучил свои губы, видно, пытаясь подобрать слова. Тигнари с замиранием сердца внимал. — Изучал. Да, больше похоже на то, что это было изучающее поведение. Осторожные касания и всё подобное.        — И вы не видели его? Даже отдалённо? — теряя дух, что ускользал из-под рёбер, уточнил парень.        — А Шайтану, по-твоему, так нужен облик? — криво улыбнулся начальник. И молодому ботанику стало не по себе.

±±±±±±±±±±±±±±

       Звучит смешно, а вот такое вскользь кинутое предположение господина Аббаса каким-то удивительным образом объясняло всё. Это чувство паранойи из ниоткуда. Это ощущение взгляда, когда следить просто некому — ты один в своём доме, в своей комнате, в своей голове. А кто-то умудряется пожирать тебя взглядом, терзать и рвать в клочья из иррациональной и ужасающей злобы.        Вернувшись к себе, парень сел на пол, вновь чувствуя острый страх. Теперь ни одно окно не казалось ему безопасным, и ему уже не хотелось спать на втором этаже, где окна не одеты в железные наряды. Но и на первом, быть на виду у нескольких окон и спать на диване тоже было жутко.        Вдруг он научится выбивать стекло?

±±±±±±±±±±±±±±±

       — У меня появилась идея, и она тебе может не понравиться. — Тихо проговорил начальник, вызвав его на разговор. Уже стало привычным делом, что молодого стажёра кормили успокоительным иногда, ведь иначе у него съезжала крыша и начинались приступы сумасшествия. Ни у кого такого прежде не было, все испытывали умеренное напряжение от жизни в заповеднике, а ему было ужасно плохо: ломало, косило.        — М. — Только и был его ответ от транквилизатора. Тигнари осторожно пил травяной чай, чтобы восстановить себе нервы и казалось по смягчившемуся, хоть и почти неживому лицу, что его ничего в этом мире уже не колышет.        — Ты — какой-то особый экземпляр. — Начал издалека наставник. — Никто прежде не оказывался в твоём состоянии. Я, конечно, ещё допускаю, что лес пробудил в тебе параноидальную шизофрению или другое психическое отклонение, но если ты правда здоров и так мучаешься, то… Ты необычен. И ты смог выйти один на улицу ночью и вернуться живым.        — Я не могу понять ваших мыслей… — уныло пробубнил парень. Ему уже не нравилось, тем не менее.        — Мне кажется, что ты ему интересен как-то отлично от нас. Он иногда ходит по деревне, подчинённые рассказывали, что слышали шаги на пороге и тоже звуки касания к стеклу. То есть, за нами он наблюдает именно так — пассивно. А на тебе он зациклился и не даёт покоя.        — И?        — Может, дать ему на тебя посмотреть?        Тишина после этих слов стала оглушающей. Лишённый всего живого взгляд Тигнари застрял где-то на полу, разглядывая узор паркета в попытке найти хотя бы то, что испытывать от предложения.        — И как вы себе это представляете? — одними губами, не больше, проговорил это биолог. Аббас вздохнул, собирая доводы и идеи в голове.        — Всё просто, мальчик мой, — внезапное ласковое прозвище вопреки субординации. Умасливание. Тигнари не нравилось. — Я думал над тем, чтобы посадить тебя в какой-нибудь контейнер. Скорее, в клетку. Закажем, науки ради, главное, что ты там будешь сидеть, ключей от замка… Нет, замков, даже велосипедный прикрутим… В общем, замков будет много, и ни от одного ключей у тебя не будет, чтобы ты на эмоциях не стал открывать.        В голове рисовался образ мглы, в которой не разглядеть собственных рук, но слышно, как кто-то бродит кругами и липкими руками ощупывает плетение металла.        — И что, по-вашему, изменится?        — Не знаю. — Мужчина честно пожал плечами, качая головой. — Быть может, ты будешь первым, кто увидит его в лицо?

±±±±±±±±±±±±±±±±

       Парень думал, что беспробудно был вне рассудка. И это уже надоело. Надоело жить с острым предынфарктным ощущением в груди, надоело спать урывками, надоело смотреть, как симпатичный парень в зеркале превращается в замученное убожество.        Жизнь была дорога, слёзы близких — нежелательны до слёзного надрыва у самого себя, но он уже не мог не думать о клетке в лесу.        Он дёрганным голосом согласился на эксперимент и хладной рукой, глядя, как устанавливают его сетчатые покои, писал прощания семье и близким.        Надеялся, что не перезвонят, прежде чем он успеет войти в свою обитель на ночь. Надеялся, что не уговорят его выбрать жизнь без рисков. Надежд было слишком много, а он был налегке.        Лишь нож тяготил его карман.

±±±±±±±±±±±±±±±±±

.        Как посол, он сопровождался с королевским размахом. Его кормили, как в долгий путь, говорили ободряющие слова, трепали за плечи, сообщая человеческое тепло, которого он должен был лишиться. В лучшем случае — временно. В худшем — навсегда и безвозвратно.        А затем, в дорогих тёплых одеждах, как в соболиных и лисьих шубах, он вошёл в свою железную палату и сел на представленный ему стул. И тогда защёлкали замки.        И он стал ждать встречи, которая ужасала его.        Люди ушли, и он остался один. Зуд съедал кожу, с наступлением сумерек дышать становилось тяжелее, будто мрак заползает неосязаемой слизью в лёгкие. Забивает альвеолы. Медленно удушает.        Он молча сидел и прощался с солнцем. Возможно, испуганные его последними смс, что претендовали на завещание, родственники и друзья теперь названивают на телефон, что остался в доме? Как знать. Ключа нет. Выйти нельзя и уже не хочется.        Ночная прохлада уложила лёгкие руки на плечи замученного стажёра. Приласкала воспалённую щеку. А лес затихал, покуда тени густели и чернели. И наступило царствие тьмы. Ни звука, ни живого существа. Лишь мертвяцкий холод и ужас.        Чернота пугала. Луна ещё не заглянула в рощу, и потому даже небо сливалось с кронами деревьев. Мир на пару минут перестал существовать в принципе. И Тигнари лишь слышал своё дыхание и сердце, что мечется в груди, да не может найти себе спасения. Казалось, инфаркт миокарда настигнет его раньше всего остального.        Нервы натягивались, истончались, из без того драной, растрёпанной нити превращаясь в едва видное тончайшее полотно. Воздух испарялся, не насыщая его жадный до жизни организм кислородом. Казалось, голова пошла кругом, но в темноте и не понять, где начинаешься ты, а где начинается она — мгла, забытье, пустое пространство, что не ведает ни света, ни звука, ни движения. Просто ничего, глухое и холодное, и даже холод в ней не реальный, а до омерзения никакой.        Хруст. И сердце режет болью, ржавой крышкой от консервы. Едва глушится вскрик горлом, которое отдаёт болезненным спазмом.        Тигнари дышал-дышал-дышал, пытаясь не погибнуть в тот же миг на дрянном стуле. Взгляд стал настоящим. Непременно на него смотрели со спины глазами. Шуршание тихо приближалось, и ботаник только беспомощно оглядывался, вскакивая со стула. Слух подводил, пространство стало вмиг незнакомым.        Кто-то шёл тихо, даже вальяжно. Как полагается царской особе.        Царь леса явился.        Тигнари захотелось истерично рассмеяться от осознания. Никто ему не сказал, но он понял, что это владыка пришёл смотреть на него. Посла из царства людей, городского чужака, что решил, что может жить в его обители.        Его хмык прозвучал, как скулёж, он схватился за тёмные короткие волосы, ощущая, как смех рвётся из груди безудержно.        — Откуда ты взялся?! — закричал он во тьму, зная, что его услышат. Конечно, услышат. Он ближе, чем кажется. Может, дышит ему прямо лицом к лицу, может, даже не за решёткой. — Лес рукотворен! Его никогда не было! И тебя не было!        Листва задушила его крик, он задыхался, оглядываясь и мечась. Ответа не было. Свет фонариков из окон на него не лился. Будто его изолировали с концами, посадили за толстое стекло, мол, пусть накричится, пока не устанет.        — …Откуда ты взялся…? — прозвучало за спиной. Тигнари вскрикнул, отшатываясь от той стороны клетки, где и прозвучал его собственный голос. Темнота не отступала. Фонаря с собой не было. — …Лис.        Слово исказилось, получив иное произношение. Ботаник уже не мог скинуть на свою паранойю то, что услышал свой голос дважды.        Решетка задрожала, завизжала, дёргаемая кем-то с той же стороны. Едва не скуля от ужаса, биолог отполз подальше, к противоположной стороне.        — Оставь меня! Уйди! — взмолил, сердце уже не справлялось, голова легчала. Царь стал обегать вольер для человека, быстро, будто бы на четвереньках. Парень метнулся прочь, на середину клетки, чтобы его не настигли.        Хитрость. Какая хитрость! Лис спрятался в норе и дразнит!        Голова шла кругом. Казалось, что даже прохладная трава под голой ладонью выскользала, куда-то уходила от касания, лишая связи с реальностью.        — Аббас! Умоляю! Кто-нибудь! — он зажмурился и укрыл голову руками от того, как же плохо, как мерзко и жарко от взора, блуждающего жгучей точкой по телу, рисующего уродливые узоры на коже.        Это невыносимо. Это просто невыносимо. Почему никто не идёт на помощь? Ему обещали. Его ободряли. Вдруг все струсили?        Он поднял свои обезумевшие глаза от земли, но не увидел огней в окнах, не увидел никаких признаков того, что кто-то здесь вместе с ним. Пытается помочь. Лишь бешенным волчком вокруг его решетчатой палаты носилось нечто в темноте.        Вот твари.        Онемевшая рука, дрожа, легла на тяжёлый карман, проникла под ткань. Холодно обожглась о металл ручки, но сжала до одури.        Его бросили сородичи.        — Отойди или я тебя…! — он выдернул нож и ткнул в решето, где, как услышал, шла тварь. Плеть взвизгнула от удара лезвием, но не порвалась. Дрожь зашептала по всему вольеру, глуша все звуки. Но Тигнари уже сам по себе ничего уже не слышал, зверея.        — …Или я тебя…! — шикнули из тьмы на него, и шелест стал удаляться. Не веря в своё счастье, Тигнари отсел на середину, сжимая нож в руке у груди. И дыша-дыша, чтобы убедиться, что жив и жить будет.        Огни не загорались. Люди не выходили и не выглядывали из окон, чтобы спросить, как он там.        Выдыхая сладко-сладко и чувствуя, будто паранойя покидает его бренное тело, биолог опёрся о стул, сверля пустым, усталым взглядом дома, что теперь совсем едва-едва стала подсвечивать слабая луна.

±±±±±±±±±±±±±±±±±±

       Тигнари утром чувствовал себя настоящим зверем. Молча сидел на земле и смотрел волком на тех, кто опасливо вышел и приблизился к нему. А это была почти вся их лесная братия. Во главе с начальником, по чьим глазам было видно, что исход его удивил. И, наверное, слегка неприятно.        — Что? Так страшно было открыть окно и хотя бы посветить на меня фонарём? — первым рыкнул он, не позволяя никому даже рта открыть. Его разрывало от раздражения. От неприязни ко всем. Под кожей груди жарко прокатывалась горькая обида и разочарование, что синтезировали терпкий яд. — Чего вы глазками хлопаете, господин Аббас?!        Он встал, приближаясь к забору, что разделял его с другими людьми. Прямо как зверь, что пришёл обидчиво ворчать на человека, что его поймал и посадил в неволе. Аббас с тяжёлым выражением лица не мог найти слов.        — Несите ключи. — Приказал он немногословно остальным. Тигнари, едва сдерживая желчь за зубами, ждал, когда его высвободят.

±±±±±±±±±±±±±±±±±±±±±±

       Парню казалось, что он вдруг прозрел и поумнел. Больше Аббас ему товарищем не казался. И теперь каждое слово его было чистейшей манипуляцией, пытающейся смягчить его. Выставить всё так, будто он сам сумасшедший.        Якобы ночью никто не кричал.        Но у Тигнари саднило голосовые связки, руки помнили холод рукоятки ножа. А сознание помнило голос Царя. Не могло быть того, что он в край сошёл с ума. Да и страх вдруг от него отступил. Всё ещё было ощущение того, что он не один в своём доме, но не до паранойи.        Сайно, услышав его спокойный, но чуть угрюмый голос, пошутил, что его забрали в дурдом. Потому что в одну ночь он координально изменился, и это ошеломляло. Ботаник за собой этого изменения не подметил и продолжил жить в прежнем темпе, лишь на ночь с большим вниманием закрывая окна и двери.

±±±±±±±±±±±±±±±±±±±±

       Осознание того, что всё-таки что-то в нём изменилось появилось тогда, когда нога его впервые ступила в город за долгое время. Всё шло тихо, с коллегами он дел не имел, всё ещё злой на них, и вот, выходной, что он решил провести с близким человеком.        И в городе он правда чувствовал себя слегка чужеродно, отчуждённо. Слишком шумно, слишком людно. Раньше это была его стихия. Что случилось? Привык к лесной тишине?        А затем он, прижавшись в объятии к молодому полицейскому, что пришёл встречать его на остановке, практически хищно учуял каждый тончайший аромат, что зацепился за его одежду и кожу с волосами. Сначала удивился своему наблюдению, а потом понял, что правда… Чутьё обострилось. И зрение в темноте. И слышать шум машин за окном было невыносимо.        Лишь ощущение прикосновения не вызвало ничего нового — лишь покой и умиротворение, да и всё на этом. К счастью.        — Ты какой-то другой. — Заметил Сайно, когда они просто апатично и устало валялись на диване. Ботаник вопросительно хмыкнул, склоняя голову ближе, чтобы слышать лучше. Хотя, он и так предельно хорошо слышал. — …Как будто… Скрытный? И глаза какие-то мутные. Что-то случилось в заповеднике?        Тигнари пронзило. Он так и не рассказал про эту сумасшедшую аудиенцию. И не горел желанием, даже если знал, что ему доверить можно и не такое.        — Я… Не хочу сейчас об этом говорить… — уныло отмахнулся, не имея сил что-либо разъяснять. Слишком сложно и трудно облечь эту череду внезапных осознаний и самоощущений в слова. Тем более Сайно на фоне недавних событий мог вполне посчитать, что он потерял рассудок.        — Тигнари, — нажим, мягкий, но намекающий, что лучше уж сказать, не томить, не топить себя. Названный лишь миролюбиво приобнял плечо блондина, пытаясь так сказать, что волноваться ему не стоит. Всё под контролем.        Наверное.        — Если тебя там обижают, то тебе стоит бросить. В мире ещё столько заповедников, на этом мир клином не сходится.        — Всё нормально, Сай, — он уложил голову на смуглое плечо, вздохнул с большим облегчением. Уж позабылось, как хорошо быть с кем-то, кому доверяешь без тени сомнения и ропота. И кто не кидал двузначных фраз или смешанных посылов. — Просто давай посидим в тишине, и я поеду в заповедник.        — Уже так поздно… — белые волосы в поле зрения чуть взметнулись от движения головы Сайно. Часы на стене противно кряхтели механизмом, раздражая брюнету слух. От этих слов Тигнари ощутил лёгкую тоску и странное чувство небольшого отчаяния. Не сказать словами, что им движило, но он не находил ни одного повода не выполнить то, что от него требовала его природа.        — Ничего. Не умру.

±±±±±±±±±±±±±±±±±±±±±

       Последний автобус бросил его на обочине перед лесным массивом в отдалении. Ржавчина в небесах затухла уже на подъезде к этому месту, и нынче только темнота, густая и непроглядная, упала на земь, не спеша расступаться перед ночником-луной.        Тигнари сошёл и в гордом молчании двинулся к заповеднику. И мир молча внимал каждому звуку, что он издавал с каждым шагом, деревья, склоняя космы, позабыли свои шелестящие песни, лягушка, что переходила ему дорогу, не решилась квакнуть или закричать, когда рядом встал его сапог.        Царём себя Тигнари не считал. Вообще, давно уверовал, что человек — не венец природы. Лишь звено. Большое, очень крепкое и гибкое, но всё-таки звено.        И даже видя в себе всего-то звено, не боялся идти лесной дорогой, не видя ровным счётом ничего и вверяя себя самому же себе и благосклонности окружения.        И дух его практически остался ровен, когда он снова услышал преследование. Вторя его шагам, раздавались чужие. Шли медленно, вдумчиво, величаво, но не отставали, держась на равном расстоянии всё время.        Сердце стучало напряженно в груди, но не от бешенного страха, хоть в пальцах и покалывало, а небольшая дрожь текла по жиле. Тигнари задышал тяжелее, стараясь собраться с силами и мыслями. Примерял в голове расстояние, которое, казалось, не менялось.        И резко встал, принуждая лишний шорох пронестись по опилочной дорожке. Перехватил уже потеплевшую ручку ножа, что взял с собой.        Повернулся передом ко мраку.        Зияющая чернота смотрела на него впереди. Тянула свои цепкие лапищи, намереваясь выцарапать душу коротким и резким движением. Съесть безжизненное тело с горькими отвратными потрохами.        Шелест зазвучал вновь, неумолимо сближая две сущности.        Тигнари желал видеть того, с кем должен иметь дело, но с другой стороны, был рад, что слеп в непроглядной мгле. Ведь наверняка лучше остаться в неведении. Хотя бы до утра, если его доведётся увидеть.        Шурх-шурх. Парень неясно увидел какое-то движение, серую бесформенную фигуру, что вообще едва-едва озарило лунным светом, что засветил над кронами деревьев. Оно было размером с большую собаку. По крайней мере, самая верхняя часть была облита серебром луны, и по ней он судил о росте.        Царь встал, жарко вгляделся в его лицо. Тигнари лишь ощущал жгучий взор, но не видел самих глаз — простое чутьё, присущее человеку.        — Чего ты хочешь? — хрипло, как сухое дерево обваливается в мёртвой чаще, прозвучал голос ботаника. Существо молча смотрело, не шевелясь и не издавая звуков. — Зачем ты убиваешь людей?        — Людей?        Биолога смутило то, что его переспросили. У него витали призраками в голове мысли о том, что Царь умом не обладал и повторял невпопад, мимикрируя под человека, чтобы заманивать жертв. Только вот любой человек в своём уме, слыша собственный голос, припустит в панике. Наверное, только конченные идиоты шли на контакт.        И Тигнари тоже.        — Ты знаешь, кто такой человек? Это мы посадили этот лес.        — Ты лис… — снова искажение слова. И снова утверждение о том, что он — животное. Уже на совпадение не походит. Но и явных объяснений не найти.        — Почему я — лис? — уточнил, с течением времени теряя ниточку страха, что держала его в реальности того, что он говорил с неопознанной формой жизни. Той, что могла преследовать его сквозь стены и километры, что могла повторять идеально его тон и голос, но не могла говорить своим.        Молчание зазвенело в воздухе и ушах. Видно, на этот вопрос ответа не нашлось. Или слов в предложении не хватало.        — Я похож на лиса? Это связано с моим происхождением?        — Похож… Это… Связано… — пробубнили его успокоившимся голосом в ответ.        — Я в безопасности? Ты не тронешь меня? Не убьёшь? — ближе к делу. Это стоило бы уточнить в первую очередь, но сейчас, узнав, что в его роду может быть решение этой уродливой загадки, он бы хотел убедиться, что хотя бы дойдёт до дома.        Ответом была тишина. Неприятная, липкая, ведь проползла ледяным потом по затылку к загривку. Жар взора усилился.        — Я буду послушным. — Решил заверить ботаник. Ведь не хотелось после молчания поворачиваться спиной, даже если в руке ещё был нож.        — Послушным…        — Да. — Выдохнул он.        Молчание в тишине снова состоялось, и длилось целую вечность по ощущениям Тигнари, но вскоре прозвучал шелест. Царь удалялся, не попрощавшись и не дав никаких наказаний.        Парень убедился, что шаги ушли далеко-далеко, прежде чем всё-таки пойти на негнущихся ногах в сторону деревни.

±±±±±±±±±±±±±±±±±±±±±±

       Люди его теперь сторонились, как проказы, как бешенства.        Тигнари мог бы подумать, что это из-за того, что он слишком привык и обжился, что начал теперь язвить всем, кто смел свесить на него свои обязанности или раздражал своим поведением. Но ведь контекст трёх ночей, что были проведены в лесу Авидья вне стен дома давали ясно понять, что повод у их опасений совершенно другой.        В зеркале на него смотрел немного не тот человек. Вроде та же бледная кожа, что диковинна в Арабских Эмиратах, те же смольные волосы с крашеными прядями, те же зелёно-карие глаза, а взгляд у них… Другой. Как будто бы уставший от жизни, мутный и мрачный. Умный, конечно, но не жизнерадостный.        «Впрочем, а как иначе?» — думал Тигнари, разглядывая себя в зеркало и вспоминая слова Сайно.        Стоило рассказать.        А нужно ли?

±±±±±±±±±±±±±±±±±±±±±±±

       Лесная ночь усердно душила крик, но не могла, и тот пробился в чистое небо над кронами, сообщая весть об ужасной боли.        Ботаник словно чуял, что он прозвучит, и проснулся за секунду до того, как тончайший звон фальцета донёсся до его дома.        Уже через пятнадцать секунд он выхватывал из тумбочки нож и накидывал куртку поверх домашней футболки, направляясь на разборки. Бросил дверь открытой, направился на душераздирающие визги, что ещё раздавались в лесной чаще и влекли внимание к себе.        Когда он приблизился к источнику крика и шороха, то набросился сверху, схватил что-то тёплое и отдёрнул прочь, валясь вместе с ним в траву. Кряхтение раздалось под телом.        — Угомонись!!! — зарычал ботаник, не ведая даже, что творит. Девушка совсем неподалёку прекратила кричать, но громко надрывалась в рыданиях и всхлипах в голос, поползла прочь, судя по шелесту опилок. Тигнари снизу всё пытались спихнуть, но он боролся, стараясь поймать хоть одну конечность того, с кем боролся, чтобы вдарить ножом. Горячая лапища попалась в руку, и парень с наслаждением саданул по ней лезвием, будто бы хотел одним ударом отсечь её совсем.        И его оглушил мужской вскрик.        Замешательство вскружило голову и заставило тело застыть.        Кто-то под ним ворочался и кричал. Человеческим голосом, пытался вырвать свою конечность, скользнул ею, смазанной пряной кровью. Тигнари ошеломлённо ощутил пальцами очертания ладони и грубых толстых пальцев.        «Аллах…» — взмолился одними губами он, понимая, что сделал.        — Отпусти! Отпусти, гад! — заругался раненный человек. Стал отпихивать стажёра, столкнул его с себя и пополз прочь, после чего звук бега прозвучал по дороге из обрезков дерева. Переводя дух и ощущая, как кровь холодит его ладонь, он перевёл взгляд на желтизну в чёрной траве. Дрожащей рукой взял чужой смартфон, что ещё горел включённым экраном. Навёл на девушку, что сидела поотдаль и продолжала хныкать в шоке.        Она была иностранкой на вид. По одежде — точно туристкой. В её водянистых голубых глазах плясал дикий ужас, и Тигнари понимал, что часть этого ужаса лежит и на нём. Горе-спасителе, чей взор был не лучше, чем у маньяка.        Он помолчал, не зная, что теперь делать. Но, всё-таки, решил не оставлять всё просто так. Даже мерзавца, что решил пойти за чужестранкой в лес, нужно было хотя бы попытаться спасти.        — Держи. — Он встал и протянул ей телефон, заговорив по-английски. Благо, знал его хорошо. — Пойдёшь по тропе и выйдешь в деревню. Тут недалеко. Найди дом, в котором открыта дверь и запрись изнутри. Если кто заговорит твоим голосом — игнорируй. Усекла?        Девушка кивнула, едва ли не готовая разрыдаться вновь от непонимания, взяла телефон и поволочилась туда, откуда он явился. А Тигнари тем временем пошёл в густую тьму с окровавленным ножом, будто убийца, идущий заканчивать своё дело.

±±±±±±±±±±±±±±±±±±±±±±±±

       Уверенности не было никакой в том, что испуганный и раненный преступный ум побежит ровно по тропинке, тем более, что ночь — глаз выкалывай, разницы не заметишь.        И всё же, он шёл по ней, прислушивался к тишине, не ведал, что лучше услышать: тихий-тихий шорох опилок под чужими грузными ногами или крик о помощи?        Впрочем, долго гадать не пришлось.        — Эй! А ты кто?! Отойди…!        Хруст.        Пробирающий до самых костей мерзкий хруст оглушил ботаника. А следом не менее жуткая тишина. И мокрые звуки.        Обмерев, Тигнари стоял, не смея подойти всего четыре шага и заглянуть за куст.        Слушал, как что-то рвут. Как смачно вонзают зубы в неподатливую твердь. Как давятся соком, что льётся из пасти.        Судорожный вздох. Утереть ледяной пот на лбу и сделать шаг прочь. И ещё, и ещё, не дышать больше, не дышать, ради всего, что осталось. Просто сделать большой тихий шаг назад и развернуться. И идти домой. Успокоить иностранку. Уложить её в свободной спальне и войти к себе. А там сесть на кровать грузно, увидеть в скромном зеркале кровь, размазанную по лицу и рукам, щепки в волосах и на пижамных штанах.        А затем взять телефон холодной рукой, что не выпускала нож до последнего. Набрать номер единственного человека, которому можно доверить и не такое…        И хриплым голосом, тем, с которым в мёртвой чаще падает сухое дерево, проскулить:        «Мне надо тебе кое-что рассказать…»