Глава девятая. Кошмар

Леви проснулся в кресле. Выпрямился, взявшись за мягкие подлокотники. Боль прострелила тело. Мышцы ныли, а пальцы отказывались сгибаться, занемели, как бывает от излишней натуги. За окном непроглядно темное полотно. Ничего не изменилось с момента его отбытия из дома Черчей. Почему он вновь оказался в кресле? Леви потер лицо и выдохнул. Он ничего не помнил. Обратил взгляд к напольным часам. Почти утро. Достал из кармана флакон лекарства. Огонь в очаге не горел и жидкость казалась неприятно черной и вязкой, как жидкий деготь. Он поднялся, оставив лекарство в покое. Его еще хватит на несколько раз, но желания принимать совсем нет, а вот потребность — другое дело. Колено напоминало о себе регулярно, сильнее и сильнее жалуясь на ходьбу. Леви не обращал внимания на этот треклятый шепот, грозивший перейти в крик. Он хотел отвязаться от призрачного дурмана, взглянуть правде в глаза, наконец начать жить. Но хватит ли решимости надолго? Он растер колено и голень. Припадая больше обычного, добрался до машины. Собрался завести, но взгляд упал на показатель топлива. Почти на нуле. Но ведь Леви точно помнил, что в баке еще был бензин, когда он оставил машину. Делать нечего — пришлось искать гараж. Посвящать слуг в свои дела он не собирался, повезло, что бытовые привычки разных людей нередко совпадали. Необходимое нашлось быстро. Фонари уже погасли и еще не зажглись. Он оставил машину в непроглядной тени домов. Отправился по уже знакомому пути. Но дверь оказалась заперта. Не удивительно, однако досадно. Пришлось найти другой вход. Леви шел по темным коридорам. Тихо. Только иногда слышны отзвуки вялых шагов или скрип двери. Конец смены и дежурные вымотанные и уставшие пытаются не заснуть, им явно не до него. Тем более, что двигался он несмотря на преследующую боль и хромоту довольно проворно. Сказывался опыт и военная сноровка. Первая мысль была самостоятельно осмотреть труп. Повезет, если он еще в морге. Доктор мог что-то утаить или просто не заметить. Оказавшись у лестницы, ведущей вниз, Леви машинально коснулся пустой кобуры. Мысленно ругнулся и едко заметил: «Инспектор решил меня использовать, но так и не вернул револьвер». Разум говорил, что в больнице револьвер ему не понадобится, но интуиция шептала другое, дыбя волосы на затылке. Он спустился. Из тьмы коридора повеяло могильным холодом. Леви вздрогнул, по телу судорогой пробежал неприятный озноб. Он зажег лампу. Пальцы не слушались. Он прошипел ругательство, когда очередная спичка упала во тьму. В глубине коридора боковой взгляд отлавливал играющие тени. Сквозняк тянул, перебирая волосы сырой рукой в струпьях и коростах. Дышал. Живое существо с кишками коридоров. Леви выдохнул. Чиркнул спичной и зажег лампу. Тени отступили, в испуге или изумлении. Он прошел вглубь, оглядываясь в поисках нужной двери. Все здесь казалось другим. Совсем не таким, как тогда, когда позвали смотреть на труп. Труп. На долю мгновение дыхание сбилось, стоило вспомнить безумца. Убитого горем отца, цепляющегося за любую возможность. Черствые пальцы, сжимающие кукольный глаз. Полный бессильного отчаянья и нежелания мириться с правдой взгляд. Ключ. Леви сглотнул, нервно перебирая в кармане неприятно теплый флакон лекарства. Нет. Это просто совпадение. Тогда он был на взводе и не заметил, что ключ остался в кармане. «Правда?» — неприятный голос собственного рассудка. Нет. Не правда. Он дернул головой, отгоняя непрошенные мысли, но подавить не смог. Поморщился. Леви слишком хорошо помнил, как ключ потонул в темноте и как он не смог его найти. «Чертовщина,» — подумал он, начиная видеть закономерность. И сны. Кошмары. Галлюцинации. Лунатизм. Грязные руки. Что с ним происходит? «Просто побочное действие лекарства. Слишком долго превышал дозу», — успокаивал он себя. Остановился. Ему послышался тихий булькающий смех на разные голоса. Обернулся, всмотрелся в тени, прислушался, но не разобрал. Откуда этот звук? «Они у меня в голове». Леви зажмурился, тряхнул головой, скидывая наваждение. Смех стил, потонул, смытый волной. Остался эхом, липким послевкусием. Открыл воспаленные глаза. Изматывало все: боль, лихорадочные сны, дикие видения, агония из смеси страшных грез, смазанные лица. Может быть, он погиб тогда? Задохнулся в грязной воде затопленного блиндажа. И попал в чистилище. В ад. Голова заболела, словно отозвавшись на мысли. То ли подтверждая, то ли опровергая. Он едва не выпустил лампу из руки, судорожно хватая ртом воздух и прижимая свободную ладонь к виску, словно пытаясь удержать голову от распада. Опасно пошатнулся, но удержал равновесие, прикусив губы до боли. Одна боль забивала другую и это помогало. Каждый шаг давался с все большим трудом, словно кто-то сильнее давил на плечи, пытаясь его утопить. Леви дернулся, сбрасывая невидимые руки. На мгновение стало легче. Или ему всего лишь казалось. Он выдохнул, собираясь с силами и отгоняя морок. Выпрямился. Лампа в руке покачивалась, отбрасывая неверные, копошащиеся клубки рваных теней. В нос забился запах затхлости и сладковатой гнили, когда он открыл дверь в морг. Но было и другое, что заставило замереть. Примесь тины и соли. Ему сразу вспомнился берег, усеянный мертвой рыбой. Но внутри ничего необычного. Тот же цинковый стол. Те же морозильные камеры с выдвижными полками. Все чисто. Даже слишком. Леви прошел вглубь и вытянул первую дверцу. Потом вторую. Третью. Четвертую. Ничего. Он проверил их все — пусто. — Что за… — прошептал он в тишину, ставшую давящей и густой. Леви закрыл последнюю дверцу. Неужели в морге нет ни одного трупа? Почему? Как такое возможно? Да, он часто ловил себя на мысли, что город неприветлив и пустынен, но ведь не настолько. Сомнение разрасталось в подозрительность. Леви вышел из морга и направился к другой двери. Кабинет, но ничего интересного. Дальше — тоже. Он открывал все новые двери и везде пусто. Чем глубже по коридору он продвигался, тем более спертым становился воздух, резкий, мертвый, маслянистый, почти водой стекал в легкие, оседал и заставлял давится кашлем. Он взялся за ручку очередной двери и поморщился, ощутив ладонью холодную скользкость. Открыл. Мягко толкнул вперед. Проржавевшие петли заскрипели, плотная тишина колыхнулась, расходясь по слабому шву. Скрежет отозвался множественными волнами расходящегося эха, словно коридор никогда не заканчивался, уходя прямиком в ад. Леви настороженно шагнул внутрь, разглядывая в тенях предвестия зловещего. Остановился. Холод вязкой патокой проник под кожу, заставляя дрожать. Лампа качнулась. Леви медленно проходил меж накрытых грубыми полотнами бесформенных куч. Похоже на давно заброшенное место. Сырость и душная плесень забивали нос. Леви развернулся, хотел уйти. Но взгляд сам собой упал на нечто инородно белое, от чего почти светящееся, среди трухи старых тряпок. Он засмотрелся, стараясь угадать. Шагнул ближе. Еще ближе. — Твою мать, — непроизвольно сорвалось. «Мать… мать…» — глухо отозвались эхом стены. Из-под полотна выглядывала рука цвета гипса. Она разбухла и напоминала симптом водянки. На бледной коже с сероватым оттенком смерти тугими трубками набухли синие вены. Но дальше — лишь хуже. На безымянном пальце не доставало фаланги. «Исчезнувшая продавщица.» Он вспомнил девушку с которой удалось увидится всего один раз. Странную любительницу эзотерики. А после картинки сменялись на безликие листовки о пропавших, прикрепленные на доску объявлений и сорванные ветром скользящие по земле за безразличными прохожими, будто в отчаянной просьбе обратить на себя внимание. Леви взял скрывающее тело мешковину. Он медлил. Он не боялся увидеть труп, невольную тревогу вызывала причина смерти раздувшее худую руку до такого состояния. И еще… Он почувствовал укол вины. Вероятно, он мог спасти её. Разговорить, узнать лучше, предостеречь. «Черт,» — противная вина кислотой разъедала грудь. Леви отдернул ткань. Это она. Но вот только из опознавательных знаков угадывалось лишь отсутствие фаланги и ухоженные, аккуратные ногти. Даже если бы Леви мог разглядеть лицо, то узнать в вздувшемся месиве хоть что-то напоминающее человека — невозможно. Нечто похожее ему доводилось видеть, когда они вылавливали трупы товарищей их затопленных окопов. Особенно тех, кто пролежал в грязной жиже несколько дней. Только вот в этот раз все куда хуже. Первое, что пришло в голову — под кожу ввели воздух. Второе — воду. Леви внимательно осмотрел деформированный труп, подходящий на пластилинового человечка, смятого детской капризной рукой. На сгибе запястья нашёл следы от иглы. Множество следов и туго набухшие зеленоватые вены. На другой руке то же самое. «Инспектор знал?» — пришедшая сама собой мысль. На смену смятению пришла злость. «Если так, то почему ничего не делал? Хотел от меня избавится? Обвинить в повторном незаконном проникновении и посадить?» Чушь. Леви выдохнул. Здесь было нечто другое. Нечто до странности очевидное. «Он хотел показать мне правду.» Вместе с пришедшей мыслью где-то неподалёку раздались хлюпающие шаги. Леви полностью сорвал ткань с тела, сел, накрывшись пропахшей тошнотворно сладкой гнилью влажной мешковиной. За ногу обжигающе кусала боль, впиваясь клыками в кости. Он закусил лацкан плаща, подавляя просящийся наружу стон. От запаха мутило, в ушах звенело, как от близко разорвавшегося снаряда. Леви потушил лампу и тут же скрипнули петли, впуская тень. Он смотрел в расходившуюся по стяжку дыру, различая лишь смутное копошение тьмы, невольно обратившись в слух. Рука тихо скользнула за полу плаща, но пальцы нашли лишь пустоту. Леви ругнулся, последними словами вспоминая инспектора, который отобрал у него револьвер. И свою беспечность, из-за которой он не продлил лицензию. «Нет, все же инспектор определенно желает моей смерти, — он криво усмехнулся, даже теперь не потеряв обычно саркастичного настроения. — И я не доставлю ему такого удовольствия». Он взял лампу удобнее, чтобы в случае чего можно было оглушить нежданного гостя. Шаги приближались. Хаотично странные, тяжёлые. «Кто это?» — волнение сменилось нездоровый любопытством и Леви вовремя отдернул себя, чтобы вместо «кто» не подумать «что». Неизвестный остановился. Леви услышал глубокое шумное дыхание и звуки, похожие на бульканье закипающей воды. Ладонь занемела, сомкнутая на ручке лампы. Скованное в неподвижности тело отозвалось неприятной резью. Потом дробь резво шаркающих шагов и за мгновение массивное тело упало с цинкового стола. Безвольная голова повалилась набок безлико смотрела прямо на него. С осуждением и обидой. А потом некто потянул и тело скрылось в непроницаемой тьме коридора. Леви убрал руку от лица и глубоко вдохнул липкий запах трупного яда. Сбросил ткань и глухо закашлялся, прикрывшись полой плаща. Нащупал в кармане спички. Пальцы насчитали одну. Последняя. Лампа зажглась, вновь осветив зловещую комнату. Цинковый стол влажно блестел грязно оранжевым цветом огня. Дальше лежали такие же трупы, которые он принял за кучи тряпья. «Нужно уходить», — подумал Леви. Леви вышел. Звуки стихли. Он взглянул в направлении откуда пришел, а после — туда, где все ещё гуляло эхо шагов. Выругался. Нет. Нужно действовать сейчас. Нужно узнать, что производит. Другого шанса может и не представится. Спустя несколько десятков шагов кафельный пол больницы сменился хрустящими камешками с мягким илистым слоем. Сквозняк стал ощутимее, приносил запах моря, соленый и гнилой. Жуткой музыкой подземелья играли капли влаги падающие в лужи. Плотный воздух напоминал воду, грязную, затхлую и застоявшуюся, которой никогда не касался свежий прилив. На плечи снова надавили, сильнее, с упрямой остервенелостью. Но он выдержал, набрав в грудь больше сырого воздуха. Через ботинки чувствовалась неровность пола, с глухим звуком лопаясь под подошвой. Казалось, что он ступает по морскому дну, полному скопившихся за тысячелетия мертвецов. Воздух водой забивал легкие, заставляя задыхаться и ощущать неприятный озноб подступающего отчаяния. А потом пение. Едва уловимое, без искажающего эха, но все равно непонятное, туманное, как прибрежное утро. «Она поет», — подумал Леви сам не понимая к чему. Слова возникли из пустоты, как и признание их смысла за истину. Чарующе прекрасная песня сирены. И бесконечно печальная. Нет, не печальная. Обреченная. Черная тоска. Гипнотическая и злая. «Колыбельная?» Для кого? По загривку пробежал холодок. Он почувствовал тысячи глаз. Обернулся. Пусто. Выдохнул сквозь сжатые судорогой зубы. Морок кошмара обступил, обнимая за плечи. Внезапно Леви остановился пронзенный догадкой. Это сон? Очередной кошмар? Дурман лекарства? Черт. Черт. Черт. Он провел дрожащей рукой по лицу. Крепко зажмурился до боли в глазах. А какая разница? Даже если это бред, то — он чувствовал — умереть здесь, значит умереть совсем. «Смерть? — прозвучал безразличный голос. — Ты ведь не боишься ее. Ты ведь сам собирался отдаться ей, а теперь трусишь, как последний паршивый дезертир?» Нет. Нет. Не так. Леви сильнее сжал лампу воюя с собственными мыслями. «Я хотел умереть… не зря». «Тогда иди» — ответ. Он кивнул, словно дрогнув от судороги. Леви боялся не смерти. Он боялся бессмысленности, тщетности, безнадежности, бессилия. Всего, чего хлебнул с лихвой. Все, что научило его ненавидеть самого себя. И он сделал шаг, другой. Услышал булькающее бормотание на несколько голосов. Замер. Всего лишь эхо, но предвещающее беду. Мысли путались, терзали сомнения. «Те самые сектанты из легенд?» Если так, то они опасны, а он безоружен. Нет. Идти дальше нельзя. Бессмысленная смерть. Он всего лишь медленный калека. Нужно оружие. И помощь. Иначе все напрасно. Он коснулся ладонью шершавого и влажного камня стены. Отдыхал, вслушиваясь в инфернальные звуки. Если это не вход в преисподнюю, то значит у дьявола был плохой риелтор. Путь обратно стал пыткой, но Леви не оборачивался. Оказавшись в сером коридоре он вобрал как можно больше пресного воздуха, в горле запершило, Леви зажал рот ладонью. После приступа заметил, что через окна входит свет. Тусклый и мутный как пепел. Но свет. Он никогда не был так рад обычному блеклому свету. Масло закончилось и лампа в его руках погасла. Измученное тело ныло, колено разрывало изнутри снарядом пушки. Леви впервые пожалел, что настолько упрямо все это время отказывался от трости. Опершись ладонью о стену он следовал пустынными коридорами. Почему никого нет? Сейчас его мало волновали подобные мелкие странности, единственное что беспокоило — не в меру расшалившееся колено и вопросы посложнее. И если с первым ничего сделать не выйдет, то вот второе… «Армин, — подумал Леви, вспоминая худого отрешенного мальчишку. — Он знает. Что-то знает». В голову лезли воспоминания. Слова. «Вам понадобятся мои записи больше, чем моя история», — странное. «Почему все здесь вкурсе местной чертовщины? Кроме меня,» — подумал он с деланным весельем, а в груди паршиво скребли неугомонные кошки. Леви чувствовал себя новобранцем, пробирающимся наощупь сквозь едкие испарения отравленного газа к месту, положение которого не знал. Ничего не знал. В больнице звенела тишина, немилосердно сдавливая виски. Серость определила общий монохром. Чистые стены казались пыльными и составляли одинаковые коридоры. «Из ада в чистилище», — подумал Леви с издевкой. Он остановился напротив нужной двери. Чуть приоткрытая дверь гуляла на петлях, качаясь от малого сквозняка. «Мальчишку оставили без надзора?» Эта мысль отозвалась неприятным ознобом, сжала напряженные пальцы свободной руки. В груди тянуло от недоброго предчувствия. Леви поставил погасшую лампу на пол. Теперь осталось лишь несколько шагов, которые отчего-то дались с большим трудом. Наконец он взялся за ручку двери и медленно потянул на себя. В голове опустело, дыхание сбилось и замерло. Леви не мог отвести пустого взгляда от тела, лежащего на полу. Больничное, стерильно белое одеяло свешивалось с края, ограждая лицо мальчишки от внимания, едва касаясь шеи. Он осторожно прошел вглубь. Опустился на колени рядом с Армином, пытался найти пульс. Кожа холодная и серая. Мертвец. Леви закрыл глаза на пару мгновений. Внутри ничего, мутная вода и взвесь ядовитой слабости. Почему опять? Почему? Он отдернул край одеяла. За ним лицо, смешанное в неразборчивой дымке. Вокруг губ проступают едва зажившие темные рваные точки — следы толстой иглы, виновницы немилосердных стежков. Но есть кое-что еще. Леви коснулся пальцами воскового подбородка. У уголков губ подсохло нечто черное. Сначала он подумал — кровь. Но нет. Растер пальцами темную крошку. Воняет желчью, но не металлом. Его рвало перед смертью. Причем чем-то темным. Отравление? Взгляд скользнул на шею. Ладони отпечатались синим, опоясав тонкую шею смертельной удавкой. «Такие же, как у безумца», — подумал Леви. Следующим взгляд привлекло предплечье левой руки. Карминовые подтеки стянули кожу. Небрежно задранный рукав закрыл источник. Леви завернул ткань и рассмотрел символ, вырезанный на коже неровно, но читаемо. Совсем свежий. На линиях оголённой блестящей красной плоти застыла кровавая корка. «Убийца еще и надругался?» — подумал он, рассматривая рисунок. — «Вполне походит на символику какой-нибудь секты». Отвернулся, прошелся взглядом по полу, комнате. Следы борьбы отметились разве что на сбившейся кровати, но Армин мог сам оставить ее так, когда встал, чтобы открыть дверь убийце. В центре комнаты осталась черная густая масса, край которой размазали ботинки. Нечеткие следы, рисунка подошвы не рассмотреть. Леви поднялся, подошел к двери и проверил. Да. Признаков взлома нет. А открывается она только изнутри. «Мальчишка сам открыл дверь убийце. Он его знал. Доверял». Судя по тому, что тревогу никто не поднял это случилось вечером или ночью. «Мог бы я спасти его, если бы сразу пошел сюда, а не в морг?» — подумал Леви. Нет. Судя по засохшей крови прошло гораздо больше времени. Он покачал головой. Поднял голову и задохнулся. На стене проступала темной влагой надпись: «Леви» «Кто то хочет меня подставить», — подумал он. Инспектор. «Но откуда он мог знать, что я приду в больницу сегодня? Просто удача? Следил?» Или… Неожиданно ноги подкосились и он осел на пол, пытаясь заглянуть вглубь черепной коробки. Сквозь морок и навождение уловить истину, суть, четкие очертания правды. «Что здесь произошло?» Он посмотрел на свои ладони, под ногтями осталась кромка илистой грязи, а пальцы болели, непослушно поддаваясь приказам утомленного рассудка. Частое поверхностное дыхание и мелкая дрожь. Боль. Ломка. Страх. Кто хозяин его тела? Голоса? Кодеин? Генерал в мундире с алыми петлицами? «Я, — подумал Леви с злобой, в тщетной попытке избавится от грузных цепей, сдавливающих грудь. — Я. Я. Я!» Он закрыл лицо руками, проводя по болезненно сухим векам и зарываясь в волосы. Несколько раз дернул, почти вырывая их с корнем. Боль сменила боль, стало легче, судорога отступила на пол шага, не спуская с него хищного, выжидающего взгляда. Леви достал флакон с лекарством. Жидкость внутри плескалась, призывно и насмешливо. Он сжал ее в ладони и швырнул в стену, где значилось его имя. Стекло звякнуло, разбилось, разбрызгав черную кровь. Она лениво стекала на пол кляксой, разрастающуюся в чернильную лужу. Все больше и больше. «Как такое возможно?» — он не мог отвести взгляда. Будь флакон полным он не уместил бы в себе столько. Леви потер глаза. Опять лишь наваждение изматывающее душу. «Я схожу с ума», — мелькнула мысль, отчетливо выжигаясь на внутренней стороне век. Стерев до воспаленного покраснения веки, он поднялся, поспешно искал записи, рылся в тумбе, осматривал каждый угол. Ничего. Выругался, ощутив горький вкус отчаянья. Запустил руку в нагрудный карман плаща. Достал конверт. Нет. Не так он хотел его открыть. Леви вынул аккуратно свернутые листы, положил на колени. Выдохнул, собираясь с мыслями. Ответы. Ему нужны ответы. «Прости меня, мама», — подумал он раскрывая самый первый лист. Замер, сбитый с толку. Ничего. Пусто. На него смотрела мягкая желтоватая бумага не тронутая пером. Следующий, следующий, следующий. Лист за листом он откладывал в сторону, жадно всматривался в следующий, но ничего не видел. Надежда обратилась в пепел, подступила к горлу комком железной заградительной проволоки. Разорвала горло шипами. Он кашлял и немой пергамент проступил темными пятнами. Леви вытер губы. На ладони осталась размазавшаяся по коже алый. «Кровь?» Усмехнулся уголком рта. Взял листы, безжалостно сжав грубыми пальцами. Выбросил прочь. Бумага зашелестела, разлетаясь по полу. В руках остался конверт с красивыми буквами аккуратного подчерка. Единственное, что осталось. Чья-то злая шутка. Вероятно, нотариуса. Но зачем? Увы, иногда для подлости не нужна причина. Из мыслей его вывел испуганный визг. Он обернулся. Медсестра попятилась на нетвердых ногах и сорвалась с места. Он не разобрал, что она кричала, впрочем, ему было все равно. Леви прикрыл дверь. У него минута — не больше. Нужно найти хоть что-то. Самую малость. Шагнул к телу, вновь внимательно проходясь цепким взглядом. Кулаки сжаты судорогой. Голова запрокинута. Неестественно распухли щеки. Он потрогал лицо мертвеца. Нет. Это не трупные газы. Плотные комки перекатывались во рту. Леви постарался разжать челюсти. Смерть произошла не меньше четырех часов назад и не больше двадцати четырех. С большим трудом, но удалось извлечь влажные комья. Несколько смятых страниц. Леви расправил их и узнал тот же символ, что и вырезанный на руке мальчишки. И текст. Он не успел вчитаться, услышал эхо резвых шагов в коридоре. Сложил бумагу и вложил в пустой конверт. Обернулся к двери, пряча его в нагрудном кармане. Послышался стук. Глухой он нарастал, переходя из робкого постукивания в пулеметную очередь. Леви взглянул в раскрытое настежь окно. Холодный сквозняк остудил голову, взметнув прилипшие к взмокшему лбу волосы. Мерзлая сырость. Землю укрыло дождем. Мгновенье тишины. Спокойствия и отчужденного внимание. Город кутался туманом, как в перину овечьего пуха. Огни фонарей давно погасли, а в окнах только зажигался свет. Его грубо окликнули. Повязали. Толкнули в служебную машину и увезли прочь. Леви отрешенно смотрел сквозь полицейских, перебирая в голове кусочки пестрых пазлов. Уже знакомый констебль довольный собой вел его к изолятору. Не забывая награждать грубыми тычками в плече. Он обыскал Леви. Нашел спрятанный в потайном кармане стетоскоп. — Еще и воровство, — хмыкнул он презрительно. — С другой стороны, какая разница, тебя все равно вздернут. Стетоскоп звякнул, небрежно брошенный на стол. Дальше письмо. — Это последнее, что осталось от моей матери, — глухо произнес Леви, пересохшими губами. Констебль повертел распоротое письмо в руках, вчитался в буквы, фыркнул и вернул. — И что? Ничего не скажешь в свое оправдание? — Мне нужен инспектор. — Он всем нужен, — усмехнулся констебль. Втолкнув Леви в изолятор, тот довольно осклабился. — Я все знал про тебя с самого начала. Как приятно, когда справедливость берет за горло даже таких выскочек как ты, лорд-самозванец. Решетка за ним захлопнулась. Довольно заулюлюкав констебль удалился, оставив его в полумраке одиночества, наедине с сомнением. Теперь у него есть время собраться с мыслями. Даже слишком много времени.