Глава восьмая. Сон

Снова запыленная комната, псалтырь, тонкая газетная страница, и множество портретов, но свет, отбрасывающий мраморные прожилки на доски пола, тусклее. Они движутся, укачивают, но обрести покой невозможно. Лишь больше мутит, подступает горькая тошнота. В окне темно, только изредка движение, словно некто невидимый запускает прозрачные шары в небо. Но неба нет, есть рябь, похожая на трещины. Множество трещин. Неспокойная, безразличная, глухая паутина морского паука. Он отвел взгляд от окна. Вновь осматривал стены, увешанные рисунками, мириадами нечитаемых, выцветших и пожелтевших старых листов. Внутри каждого двигались тени, линии, сменяя очертания, будто иллюзия водяной линзы. Пришли в неясное нервное, завораживающее подрагивание. Он вздрогнул и отшатнулся, когда в мозгу вспыхнуло понимание — с главного портрета на него смотрела Микаса. В обрамлении змеиной вязи, лицо ее бледное, с пятнами тления на крошащемся пергаменте, выглядело довольным. Миндалевидные глаза хищно щурились, выдавая едва заметное напряжение, присущее безумцам Бедлама. Нарисованные глаза метнули на него внимательный взгляд. Дом затрясся, тумба повалилась на бок, взметнув пыль — прах мертвеца. В раскрытой псалтыри бешено перелистывались страницы с хрустом ломающихся под ботинком рыбьих костей. Одеяло сбилось, свесилось и больше не было аккуратно заправленной кровати, а рой рисунков мотыльками разметался по комнате, сорвавшись со стен, плотным бесконечным слоем закрыл гнилые доски. Леви упал, принялся искать в рисунках нечто важное. Они смешались и теперь выдавали лишь зачеркнутые в безотчетной ярости, лица, скалившиеся и отвратительные. Перебирал, отбрасывая ненужное и тут же осознавая, что каждый тронутый им рисунок оставлял на пальцах кровоточащие глубокие царапины, словно кожу распарывал острый край разбитого стекла. Их становилось только больше. Теперь скрылась даже павшая тумба, сплошная бумага и дорожка из капель свежей крови, сочащейся с его подрагивающих пальцев. Леви застыл. Дом замер вместе с ним. Раньше в руках его ничего не было, и прежде, чем увидеть, он почувствовал мягкость конверта. Колебаний не осталось. Он открыл послание, испачкав рваные края — теперь они напоминали распоротую рану на брюхе еще живого существа. Вынул аккуратно сложенные листы и заледенел. Взгляд зацепился за единственную фразу: «Не верь ей, у нее нет лица». Он перебирал бумагу дальше, но все повторялось и повторялось. Не верь ей, у нее нет лица. Не верь ей, у нее нет лица. У нее нет лица, Не верь ей. Не верь! Он очнулся, поднявшись на кровати, с тяжелым хрипом сбившегося дыхания. Если на небе и светила луна, то лишь черная — вокруг кромешный мрак. Леви выдохнул и вытер пот со лба. Зажмурился — неприятная резь, словно в глаза налили соленой воды. Рядом никого. Он спал в одежде — они так и заснули поверх застеленной кровати. Но где Микаса? Беспокойный взгляд заметался по комнате, а руками он пытался поймать темноту. Ни одного признака ее присутствия. Только призрачное воспоминания, ощущение, что до сих пор застыло в безвременье на сухих губах. Мягкость соленого поцелуя. Целомудренного, оставленного украдкой, как прощальный подарок на кухонном столе. Иногда ему казалось, что все это только сон. Сон во сне, во сне, во сне. И так до бесконечности. Она — дымка, а он заперт в собственном мире из кошмаров и сломанных надежд. Леви двинулся к краю, коснулся ногами пола. Дрожал от промозглого холода, шаря рукой в поисках плаща. С досадой вспомнил, что оставил его в гостиной. Дурнота минувшего сна все еще размывала границы подвижного сознания. Он пробирался на ощупь к двери, и по коридору. Мотыльки скапливались у зажжённых редких масляных ламп, а стеклянная чаша, ограждающая огонь от пространства, становилась братской могилой множества обожжённых. Леви с трудом спустился по лестнице, боль усилилась, а заветный бутылек лежал в кармане плаща. По телу разлился ядовитый свинец, мешая ходить, думать, чувствовать что-либо кроме нарастающего раздражения. Приятно теплый воздух встретил его у растопленного камина и дыхание перестало вырываться белыми облаками в черную пустоту. Огонь горел гулко, инородно оранжевый в царстве болотной трясины зеленых оттенков. Леви тяжело опустился на кресло, в сбившемся сознании мелькали фрагменты прошлого дня. Он положил плащ на колени и достал флакон лекарства. в свете огня жидкость отливала янтарем, но не переставала быть непривлекательно липкой. Леви закрыл глаза, сжав флакон в кулаке, откинулся на спинку и выдохнул. Принял лекарство и стал ждать, наблюдая из-под полуприкрытых век за пламенем. Оно рассказывало историю, преображаясь в линии минувшей трагедии, дышало, раздуваясь и плакало, надрывно, под крупную дрожь. Такое странно живое, каким сам он никогда не был. Когда боль утихла, он поднялся, голова закружилась, заставляя вновь идти на манер слепца. Коридоры превращались в непокорных, извивающихся змей, все отдаляя цель, растягиваясь в неестественно длинное пространство. Он прошел мимо ряда мертвых портретов, миновал библиотеку и несколько обитых бархатом комнат, в которых всю мебель укрывали безликие тканевые чехлы. Всегда ли это место было пристанищем пыли и призраков? Должно быть, нет. Открыв очередную заброшенную комнату он увидел солнечный свет и колыбельку, раскачивающуюся под мягкой материнской рукой. Ни пылинки, только чистота и приятный запах роз, белых роз, — они стояли на столике у окна в хрустальной вазе, рельеф ее плелся орнаментом клевера и винограда. Свет преломлялся и складывался в мозаику на полированной поверхности стола. Ветер трогал дым невесомых штор, коснулся волны темных волос, закидывая прядь за плечо. Она обернулась, но он опустил взгляд. Все прошло, и тьма пыльной комнаты рисовала абрисы существовавших прежде силуэтов. Помедлив, Леви запер потревоженные тени. Он не хотел знать. Ничего не хотел знать. Он подошел к окну, оно выходило на оранжерею, за треснувшим фонтаном. Блеклый рассвет приходил с моря, совсем черного, отчего полоса горизонта выделялась особенно ярко, прочерченная под линейку великим архитектором. Вновь опустив взгляд на оранжерею, он заметил за матовыми стеклами движение. «Микаса?» — подумал Леви и замер, в попытке разглядеть лучше. Так и не разобрав нечеткого пятна, в нетерпении вышел на улицу. В поместье царила тишина, не слышно ни слуг, ни даже притаившихся крыс. Он прошел сад, фонтан и за живой изгородью нашел оранжерею из толстого стекла. Хрустальный замок. Внутри — она. Мертвая принцесса. Микаса сидела на плитке дорожки и водила пальцами, будто гладила, влажную бесплодную землю. На лодыжках заметными полосами затянулись глубокие царапины, отметая идею о нереальности вчерашнего дня. Оранжерея была пуста и уныла — сухая краска на масляной картине. Только влажный грунт чернел прямоугольниками, окруженный керамическими плитками шахматных дорожек. Кладбище свежих могил. Леви подошел ближе, всего пару шагов, и опустился на холодные плиты. Тишина спокойная и даже уютная, хотя едва ли это подходящее слово для промозглой пустынной оранжереи, напоминающей стеклянную банку. Пахло сырой землей и плесенью. Густой воздух едва колебался под слабым соленым сквозняком. Безмолвие мягкое и свободное на некоторое время подарило чувство необъяснимой завершенности и спокойствия. Леви не знал, сколько прошло времени, но каждое мгновение дарило желанную тишину мыслей. — Здесь разве не должны расти цветы? — спросил он неожиданно даже для себя самого. Она перестала водить пальцами по земле, застыла, не обернулась. — Я вырвала их, когда меня предали. С тех пор здесь пусто. Вышло символично. Леви заметил, как дрогнул уголок ее губ в невеселой усмешке. — И никогда не станет иначе? Она едва уловимо повела плечами. — Все в твоих руках, — прошептала в ответ. Леви кивнул и опустил взгляд, Микаса так на него и не взглянула. — Меня на ужин довольно любезно пригласил инспектор, — сменил он тему, иронично улыбнувшись. Она молчала. — Ты пойдешь со мной? — Нет. Помяв сцепленные в замок пальцы он уже хотел подняться, но остановился. — Я не могу уйти отсюда, — глухо произнесла Микаса и в ее голосе угадывалась грусть. — Почему? Она не ответила, склонившись над одинокой землей. Он протянул руку к ее плечу, но не дотронулся, медленно отстранившись, едва почувствовав плотный воздух перед соприкосновением. Собравшись с мыслями Леви поднялся, вышел, не обернувшись, потому что прекрасно знал — она смотрела ему вслед. Вошел в гостиную, опустился в излюбленное кресло и откинул голову на мягкую спинку. Закрыл глаза и попытался уснуть. Сегодня ночью он планировал вытрясти из больницы как можно больше ответом, после того, как отужинает с инспектором, а для этого необходима отдохнувшая голова и покорное тело. Мысли крутились вокруг минувшего кошмара, больницы, вчерашнего инцидента, а теперь и пустой оранжереи. Леви сомневался, все время вспоминая ее одинокую фигуру в пустыне из ничего. Зря ушел. Какой же дурак. Нельзя оставлять ее одну. Он поднялся, с трудом преодолев накатившую сонливость. Но когда вошел в замок из стекла, то обнаружил, что Микасы там уже нет. Вернувшись в гостиную ни с чем, он проспал до вечера. Двинулся на ужин к инспектору. Липкая дрема не оставляла. Мысли ворочались неохотно, требовалось время на раскачку. Из головы не уходила Микаса, которую он так и не нашел. Прекратил поиски, когда на ухо шепнули — она не хочет быть найденной. Но теперь не верил, что слышал собственные мысли, инородный голос, залезающий под кожу и скользящий по черепу. Он остановился у нужного дома. В окнах горел теплый, приветливый свет, освещая пурпурные анемоны под окнами, колеблющиеся под порывами осеннего ветра. Невысокий деревянный забор оплетала воздушная английская роза, все еще нежная в мягком оттенке. Пышные бутоны напомнили Леви о жизни в самом очевидном ее проявлении. Он коснулся лепестков задумчиво, почти зачарованно. Подумал о пустоте холодной оранжереи, о гнили сада и треснувшем фонтане. По краям каменной дорожки, ведущей к дому, рос белый вереск. Маленький, ухоженный сад, почти рукотворный рай. Сладкий аромат забивал морской дух. Безмятежный остров. Нереальный, как Авалон, скрытый в тумане. Леви подошел к дому, небольшому двухэтажному дому с крытой террасой, по балкам которого полз целеустремленный хмель и забирался на покатую крышу. Дом выглядел стариком, которому есть, что рассказать. Леви постучал дверным молотком. Услышал шаги. Две пары шагов. Одни приближались, а другие затихали вдали. Открыл ему инспектор, он не сменил повседневной формы, наверное, она уже срослась с его сутью. Сдержанно протянул руку. Леви ответил рукопожатием. Перекинулись парой общих фраз и прошли мимо гостиной, где порхала молодая женщина с забранными в высокую прическу волосами цвета темной меди. Она что-то совсем тихо напевала, расставляя приборы на большом столе, покрытом вручную вышитой папоротниками скатертью. В центре стояла приземистая ваза с букетом желтых цветов. Леви узнал в них цветы, растущие по берегу моря и заполонившие Утонувший Храм. Фарлан представил их друг другу. Впервые Леви поймал себя на искренне приветливой, хоть и слабой, улыбке и желании увидеть чужое лицо, минуя мутную илистую взвесь. В этом доме жило солнце в облике женщины, согревая даже самый забытый угол за пыльным старым сервизом в запертом серванте. Леви в удивлении поймал себя на догадке. Он понял, чего не хватает. Детей. Пустой дом, залитый светом, таил в сердце печаль, недосказанность, незавершенность. Гнетущее напоминание тщетности и неизбежной смерти. Только теперь он понял, как выстрелив наугад, попал в цель. Тогда, с игрушкой, бросив инспектору резкие слова. Но выстроенная картинка треснула, когда Леви заметил под задравшимся рукавом перевязанное предплечье. «Хотела покончить с собой?» — с удивлением подумал он. Но удивление сменилось пустотой. Леви не собирался лезть в чужие дела. Фарлан показал ему ветрину шкафа, где хранились фотографии и несколько орденов. Леви узнал их. Подобных его лишили. — Какая рота? — спросил он, рассматривая потертую чеканку. — 140-вая, — ответил Фарлан. — 141-вая, — отозвался Леви. Повисло тягучее молчание. Леви опустил взгляд на старую фотографию, лиц не разглядеть, но в силуэтах узнавались две женщины стоящие за спинками стульев, на которых сидели двое мальчишек. Светлые волосы черно-белая фотография показывала грязно серым. А темные почти сплошными пятнами. Он задержал взгляд на темноволосой женщине с аккуратными волнами густых локонов. Леви хотел бы увидеть в пятне ее лица — материнское. Отчего-то незнакомка напомнила ему о матери. И он с тоской подумал, что единственная фотография, которую они сделали за несколько месяцев до его отъезда, размокла и порвалась в затопленном блиндаже. Дальше на полке стояли разные портреты, где истертые фотокарточки, а где набросанные от руки. Самой последней была масляная картина в рамке, белый воротник на черной рясе и распятие в руке. «Священник?» — В вашем роду были священнослужители? — задал он вопрос вежливости, даже без картины, фамилия и так указывала на причастность. — Да, — коротко отозвался Фарлан, поймав скользящий по картине взгляд. — Тогда почему полиция? — Вы видели в этом городе хоть одну церковь или молельный дом? — Не обращал внимания. — Потому что их здесь нет. «Как интересно», — отметил Леви, но вслух смолчал. — Я видел, что на улице Косой Гряды нет дороги. Как так вышло? — решил он переменить тему. — Землетрясение. В 1894 году, кажется. Если хотите, могу найти выдержку из газет. «Надо же, год моего рождения. Поистине несчастливый год.» Леви, отвернувшись к картине, усмехнулся своим мыслям. — Нет, это неважно. Несколько секунд тягучего молчания и вопрос. — А как вы оказались на войне? — спросил Леви, обернувшись к инспектору. — Хотел сбежать. Не особо благородный порыв, — усмехнулся он. — Дошел до железнодорожных путей и сел на товарный поезд. Добрался до Лондона зайцем, а там — в добровольцы. — Романтично. А я купился на агитацию, красивые слова. Поверил, что спасу людей, — Леви сделал задумчивую паузу. — Увы. Никого спасти не довелось. — Вероятно, все еще впереди, — сказал Фарлан. Леви одарил его взглядом полным недоумения и недовольства плохой шуткой. — И почему вы вернулись в это прекрасное место, раз хотели сбежать? Фарлан обернулся к Изабель, которая раскладывала столовые приборы. И Леви понял прежде последовавшего ответа. — Есть то, что заставляет вернуться даже в ад. Долг, совесть, любовь. Леви подумал о Микасе. Он ведь тоже в каком-то смысле вернулся. — Удалось выяснить что-нибудь у больничных? — Только то, о чем я уже предоставил отчет. — Жаль. Леви не стал докладывать о предстоящих планах очередного незаконного вторжения. С другой стороны, инспектор сам подталкивал его к этому шагу. Расследование требует скрытности и тишины. — Вы думаете это и правда убийство? Инспектор пожал плечами. — Я предпочитаю не строить догадки, а знать наверняка. — Инспектор, что здесь происходит? — спросил Леви напрямую. Фарлан не ответил. Изабель позвала их за стол. Инспектор не соврал, расхваливая стряпню своей жены. Изумительный аромат жаркого, посыпанного зеленью, варенная картошка с таявшем кусочком сливочного масла, исходила паром, а на кухне своего часа ожидал лимонно-тыквенный пудинг. Леви пригубил горячий чай цвета молочной карамели и принялся за еду. Но спустя несколько минут застолья почувствовал подступающую к горлу тошноту. Опустив приборы на тарелку он сосредоточился на желтом букете, стараясь перебороть приступ дурноты. Видимо, их поставили сюда для красоты, потому что цветочного запаха он совершенно не чувствовал. Наклонился над тарелкой, понимая, что отвлечься не выходит. — Вам плохо? — произнесла Изабель обеспокоенное. Леви только слабо повел головой не поднимая взгляда, пытался унять неприятное ощущение, будто мотыльки из желудка поднялись к горлу, раздражая гортань кончиками крыльев. «Инспектор все-таки отправил меня», — подумал Леви, пытаясь забыться в излюбленной иронии. Он поднялся из-за стола и стремительно покинул дом. Его вырвало как раз под розовый куст. Только когда жестокие спазмы перестали сжимать желудок, выдавливая пустоту, Леви пришел в себя. Заметил, что Фарлан стоит рядом и подает ему платок. Ни стыда, ни смятения, ни злости на себя Леви не испытывал. Только полное опустошение и ужасную слабость. Он принял платок и вытер губы, чувствуя горькое жжение во рту. «Нужно перестать принимать эту дрянь», — подумал Леви с досадой. Ему надоело просто существовать. Поднявшись, он заметил, что миссис Черч стоит в дверях в тревоги прижимает бледные руки к груди. «Я ее напугал.» — Прошу меня простить, — произнес Леви сдавленно, слова давались с трудом. Он не отнимал платок от лица. — Все случается, — ответил Фарлан с бесстрастной задумчивостью. Его, кажется, ничуть не смутило произошедшее. Профессиональная хладнокровность. Похвально. — Вот, возьмите, — произнесла Изабель, протягивая ему стакан воды. Он принял, губы едва заметно дрогнули в благодарной улыбке. Так и хотелось назвать ее сестренкой. Промочив горло, он отчасти избавился от горечи на языке. Вернул полупустой стакан. Изабель кивнула и все еще наблюдала за ним. Он мог бы спорить, что на лице ее отражалось искреннее беспокойство. — Я пожалуй пойду, — Леви отвел взгляд, поправил манжету рубашки и понял, что пальто осталось в доме инспектора. Осенний вечер пробирался под тонкую ткань промозглым холодом. Но Леви не хотел возвращаться в дом. Случившееся послужило весьма однозначным знаком — здесь ему не место. Изабель скрылась, прикрыв за собой дверь. А потом появилась с его плащом и шляпой, буквально прочитав мысли. — Подождите, у меня кое-что есть для вас, — произнес Фарлан и поймав кивок, направился к дому. Он остался один в живом саду. Тот дышал, напоминал свернувшегося в клубок мангуста. Сладкий запах растворяющийся в осенней прохладе. Последний вздох чарующей природы. Леви закрыл глаза и тяжело выдохнул, потер веки. Приятный теплый свет, льющийся из окон разгонял густые чернила мрака, опустившийся вместе с вечером на город. А он должен был идти прочь, во тьму. Снова. Фарлан появился перед ним неожиданно, Леви слишком задумался о неважном. Инспектор протянул руку, он держал масляную лампу. — Сегодня необычно черная ночь, — сказал Фарлан. Леви взял лампу. Да, он действовал слишком опрометчиво, бездумно, даже не вспомнил, что ему понадобится свет. Леви чувствовал себя неважно, помимо слабости наконец дала знать о себе и неловкость. Паршивый вечер. Он откланялся и только достигнув машины, выдохнул. Оперся спиной о дверцу и стоял несколько минут, пока по вискам не начала стекать вода с полностью вымокших под частой моросью волос. Шляпу он держал в свободной руке. Вероятно, сегодня не самый лучший день для детективной деятельность. Состояние — ни к черту. Сел в машину, поставив лампу на сидение. Некоторое время смотрел на горевший внутри огонь. Вспомнил желтые цветы и Храм. Чтобы время не пропало зря он решил ехать туда. Нужно хоть за что-нибудь зацепиться. «Все бессмысленно», — подумал Леви, слабость вызывала апатию. Но тут же он увидел пустую оранжерею, а после — дивный сад у дома Черчей. И желтые цветы. Слова Микасы. Малая искра надежды Он завел машину и отправился в Храм. Берег встретил его шепотом малых волн. На небе ни звездочки, сплошное безжизненное полотно. Лампа горела тускло, но и этого хватало, огонь вытеснял черноту, показывал дорогу. Там, где прежде росли желтые цветы, остались лишь рваные углубления в песке. Кто-то самозабвенно избавлялся от растений, выдирая стебель и разрывая корни. Остались только редкие лепестки, как капли золотой крови. Внутри оборвалось. Снова пусто. Но есть надежда, что внутри еще остались живые цветки. Зашел в черную арку. Его встретили те же грубо вытесанные барельефы, сухие водоросли и скопившийся между кладкой рыхлый ил. Соленая пыль оседала мелкой крошкой на языке. Сквозь трещины плит пробивались цветы, но все они так же были вырваны или растоптаны. Он искал, долго ползая на коленях, не обращая внимания на боль. Должен был найти. Что-то обязательно осталось. Леви остановился. В самом дальнем углу отсветом огня его позвал выживший. Последний. Он поставил лампу, снял шляпу и убрал осколки каменной плитки, аккуратно подкопал черепком, достал ком земли руками. Почва поддавалась трудно, не песок — спрессованный, высохший ил. Несколько ногтей сбились в кровь, но он не отступил. Победа. Маленькая. Ничтожная, но победа. Леви осторожно переместил цветок в шляпу. Потер лоб тыльной стороной грязной ладони, почувствовав вновь накатившую дурноту. Выругался и схватившись за край пьедестала поднялся. Лампа хорошо освещала закрытое пространство. Алтарь в середине казался абсолютно чистым, но влажно блестел. Наверное, дожди смыли кровь. Над алтарем зияла черная дыра, напоминая врата в бездну из которой сочилась, собиравшаяся в капли по краю, морось. В стене напротив алтаря нечто призывно поблескивало во мраке глубокой ниши. Леви взял лампу и приблизился к черному порталу. По мере приближения из темноты показалась каменная голова морского змея, потом очертилось чешуйчатое мощное туловище кольцами обвившее узкую колонну, сверху которой стояла глубокая чаша. Хищные глаза смотрели вперед, искусно выделанные из серого песчаника. Пасть открытая для укуса, блестела. Теперь Леви разглядел нечто темное и вязкое, капающее с клыков в чашу. Поднял руку и стер с клыка вязкую жидкость, размазал в пальцах, принюхался. Ничего. Чаша уже наполнилась до предела. «Мироточит, что ли?» — усмехнулся он мрачно. — «Но, может быть, разгадка куда прозаичнее…» Он проследил за линией изгиба статуи, змей не заканчивался, а уходил в землю, через расколотую каменную плиту. Леви с трудом опустился на колени, после поисковых подвигов они едва сгибались, и вытер пальцы о вялые, умирающие листья сорванных кем-то цветов. Подкопал осколком вокруг цилиндрического хвоста — тот не собирался заканчиваться, похоже, уходи глубже. Он хмыкнул и поднялся, опираясь о каменного змея, потом дружески похлопал того по змеиному плечу, где бы оно у того ни было, за оказанную помощь. Леви забрал шляпу с цветком и вышел из храма, нашел стену, куда должен был выходить хвост змея. Всего лишь предположение, но… «Он уходит в сторону», — подумал Леви, заметив бугор статуи, дожди сбили с него песок. Нащупав сапогом твердость камня он прошел по ней до места, где песок покрывал толстым слоем. Расчистил — статуя не кончалась. Леви проследил направление хвоста, теперь больше похожего на проложенную трубу. Если он никуда не сворачивал, то прокладывал путь через поместье. Либо же заканчивался в нем. Принцип сообщающихся сосудов говорил, что вторая должна находится не ниже первой, которая расположилась в храме. Если предположить, что место назначения поместье, то вторая часть тянулась прямиком к нижним этажам. «Точно, нижние этажи», — подумал Леви с задумчивой серьезностью. Микаса могла все время скрываться внизу. Но что она там делала? Путь до поместья занял меньше десяти минут. Оставив машину около ворот, Леви хотел подняться по ступеням в дом, но остановился. Цветок. Он посадил его в пустой оранжерее. Там, где остались следы ее прикосновений. А потом поместье. Огонь в камине погас и зал окутала неприятная пыльная мгла. Странно пусто. Он поймал себя на ощущении сна, но не поддался слабости в ногах. Неровные тени танцевали под светом качающейся в его руке лампы. Длинные полосы змеиных троп, срастающихся с дальней чернотой. Леви не знал куда идти, просто осматривал затаившееся поместье. Продвигался медленно, чуть насторожено. Вслушивался в шорохи. Подумал, что виной запустению — глубокая ночь. Во мраке углов шуршали крысы, за стенами слышался шум ветра, походящий на болезненные, глухие вздохи. Не сразу, но Леви нашел лестницу, ведущую в бездну нижних этажей. Ступени обрывались в омуте чернил, которое не мог спугнуть слабый свет лампы. И тогда она вышла к нему, поднялась из чертогов преисподней, окутанная черной вуалью сгустившегося мрака. Он невольно отшагнул под натиском ведения. Она шла мягко и медленно. В руках чаша. Почти такая же, как в Храме под змеиным ртом, только меньше. А в ней плескалась ночь. Микаса смотрела на него с мягкой полуулыбкой. Глаза пустые. Мертвая умиротворенность. Она остановилась в шаге и протянула ему чашу, полную тьмы. Леви коснулся ее ладоней, держащих чашу. Холодные. — Пей, — произнесла она ласково. Он не сопротивлялся, когда она поднесла чашу к его губам. Сознание поддавалось ее голосу. Тело стремилось найти точки соприкосновения. Все — дымка. Ложь. Сладость поцелуя. Если она хочет — пусть будет так. Леви выпил. Тьма скользнула внутрь, безвкусная и обволакивающая. Заполняющая пустоту, вытесняющая волю, мысли, чувства. Только туман. Все сон. Всего лишь сон. Очередной кошмар. Пусть так. Когда чаша опустела, Микаса выпустила ее из рук и грубый звон потонул в мареве тягуче неестественной плотности воздуха. Она взяла его ладонь и повела прочь из поместья. Пространство сопротивлялось его шагу, или же просто тело слушалось с трудом. Ему казалось, что море поднялось, затопило все вокруг, а он и не заметил. Вновь мировой потоп, а в ковчеге им места нет. Он шел в плену смутных миражей. Не отпускал ее руки. Никогда не хотел отпускать. Так почему же они оказались порознь? Леви остановился. Лед ее пальцев остался только в воспоминаниях. Она исчезла, как исчезала и прежде. Он почувствовал одиночество. Стылое, замершее внутри комком из шипов роз, обагренных кровью. Закинув голову, он увидел внимательный глаз луны и множество маленьких — звезд. Они следили. Всегда следили. Не укрыться, не сбежать. Только смотреть в ответ. Над ним тенью колоссального чудовища возвышался Храм. Похожий и не похожий. Вновь погруженный в воду он чувствовал себя лучше. Готовый принимать паломников, раскрыл пасть, ведущую в нутро. Бездну. Никуда. «Где ты, Микаса?» — подумал он с печалью, сживая руку, сохраняя память о ее прикосновении. Тихая и холодная ночь. Только ветер невесомой рукой подталкивал в спину, указывая путь. Полная луна освещала все бледным, мазала серостью черты Храма, разлив тушь на очертание ворот. Дышать тяжело, вода забивала легкие ватой и гнилью. А в голове шумели шепотки, но выхватить слова не удавалось. Это и есть его мысли? Тогда почему они царапают разум, не дают найти ответ. Не дают задать вопрос. Он должен найти ее. Он больше не бросит ее одну. Никогда не бросит. Шаги эхом отражались от стен, становясь глухой пародией на первозвук. Минув притвор он вышел в главный зал. Центр его освещала луна, растворяясь виньеткой во тьме углов. Свет падал на алтарь. На Микасу, что сидела на камне в ночном белом платье из тонкого хлопка. Но в этот раз она не пела. Только протянула к нему руку. Лунный свет создавал ореол свечения вокруг белой ткани и бледности кожи. Волосы падали на плечи черными шелковыми нитями. Ундина без песни. Почему она молчит? Он шагнул ближе, желая коснутся ее руки. Его собственные ладони заледенели от сырости и холода. Ночное платье струилось прозрачным светом по изгибам тела, и он точно видел, что Микасе тепло. Она была прекрасна. А в черном омуте взгляда таился призыв и безразличие. «Что с тобой?» — подумал Леви, не зная, что сказать не вышло. И думать становилось тяжело. Он оказался близко, вложил руку в ее ладонь. Она притянула его ближе. Поцеловала в раскрытые губы, которые ловили желанный воздух. Леви ответил на поцелуй. Голова закружилась и он закрыл глаза, отдаваясь во власть ее касаний. Привкус соли на губах больше не отторгал, он манил. Хотелось больше. Какой же Галахад идиот, променял страсть на бесполезную чашку и пустые небеса. Оказавшись без одежды, Леви ощутил жар. Больше не холодно. Совсем не холодно. Тепло от соприкосновения, желания и близости, согревало. Микаса приняла его, обхватив ногами талию и прижимаясь к груди. Между ними не осталось пустоты. Он обнимал ее, целуя в шею. Воздуха не хватало. Задохнется — пусть. Отстранилась, легла на холодный камень алтаря. Он двигался медленно, прикасаясь пальцами к ее коже. Теперь абсолютно нагая, очерченная луной, она смотрела на него с нежной улыбкой, проводя ладонь по напряженным рукам. — Я люблю тебя, — хотел сказать Леви, но не услышал собственных слов. А в ее теперь живом взгляде и без произнесенного ответа читалась взаимность. И… обреченность? Она нашла его сжатые на крае алтаря ладони и вцепилась в них, выгибаясь. Все сильнее и сильнее вжималась в него, стискивая ногами и не собираясь выпускать. Он не смог отстранится. Она дрогнула вместе с ним, отчего приятная волна прошлась по телу, венчая завершение. Микаса расслабилась, опустившись на влажный камень. Леви тяжело дышал, все еще держась за край. Стылый воздух остудил взмокшее от напряжения тело. — Мы всего лишь тени, — произнесла она, запрокинув голову к луне и протянув руку. Луна тут же скрылась во мраке плотной тучи, словно рабыня, беспрекословно повинуясь госпоже.